Долго лежал Рубиносов в постели. Мало ел, плохо спал, похудел. Частенько перебирал в памяти прошлое, мысленно сводя счеты со своими врагами.

За время болезни заметно изменился его характер доброго семьянина, мужа и отца. Теперь своих детей и жену он не баловал ни добрым словом, ни шуткой. Он не мог сдержать своего раздражения: на ком же и «отыграться», как не на тех, кто от тебя зависит, — на жене и детях… Стыдно! Но человек, который в течение многих лет привык думать о себе как о «заглавной букве», вряд ли способен стыдиться своей брани и ссор с женой.

В доме Рубиносовых все изменилось. Телефон безмолвствовал… К Никанору Андреевичу никто не заходил, все отшатнулись, словно от прокаженного, даже те, кто долгие годы числился в друзьях…

Екатерина Акимовна заботливо ухаживала за мужем. Разве она не понимает страданий близкого человека?.. Ведь он так трудился, так горел, так беззаветно был предан своему делу! Пострадал без вины. Завидовали ему, вот что! Но что они будут делать дальше? Как жить? Семья большая. Сбережений нет. Никанор без специальности. «Администратор», «крупный организатор», «руководящий работник»… Но разве это специальность? Тем более если все эти «звания» перечеркнуты.

На третий месяц Никанор Андреевич решил: «Хватит страдать! Пойду повинюсь, попрошу возможности на живом деле загладить свою вину. Пить перестану, — не пил же эти два месяца! Учиться тоже не поздно — только что перевалило за сорок…»

Рубиносов весь день бился над небольшим письмом на имя своего высокого начальства — Фунтикова Федора Петровича, весьма взыскательного руководителя местной промышленности (приказ о снятии Рубиносова подписал заместитель Фунтикова). Письмо не успел отправить, позвонили из управления и попросили срочно зайти к самому Федору Петровичу Фунтикову.

Со щемящей болью в сердце переступил Рубиносов порог кабинета Фунтикова: странный вызов! Неужели речь пойдет о прощении, о восстановлении в прежней должности?! Это было бы хорошо, лучшего бы он, Рубиносов, не хотел…

— Вы еще не работаете? — сухо спросил Фунтиков.

— Конечно, нет.

— Почему «конечно»? Разве так трудно определиться на работу?

— Было не по себе, нездоровилось.

— А сейчас как чувствуете себя?

— Сейчас… Сейчас чувствую себя по-прежнему, в полной форме.

— В таком случае, могу предложить вам должность заместителя заведующего архивом.

— Меня в архив? — Рубиносов вскочил со стула. — В архив, говорите?! Меня?!

— Да. На работу в архив. Работа хорошая, спокойная, хотя оклад небольшой.

— Дело не в окладе…

— А в чем? Скажите откровенно.

— Это что, дополнительное наказание, хотел бы я прежде всего знать?

— Это наша забота о вас и прежде всего о вашей семье…

— Большое спасибо, Федор Петрович, — прошипел Рубиносов. — Ой как облагодетельствовали! И жена, и дети тоже будут рады, крайне растроганы и бесконечно благодарны за такую чуткость… В архив! Ха-ха-ха…

Рубиносов снова сел. Зачем? Видимо, заставила слабость в ногах.

Фунтиков помрачнел.

— Прошу не сетовать: другой работы предложить вам не могу. Я больше вас не задерживаю.

— Я буду жаловаться в Москву, лично поеду в министерство, но своего добьюсь.

— Говоря откровенно, вы уже добились своего.

— Вы не имеете права глумиться!

— Я имею право по своей должности и по совести сказать вам правду.

Рубиносов встал, с ненавистью посмотрел на Фунтикова и, не попрощавшись, оставил его кабинет.

Никанор Андреевич все рассказал жене. Он оскорблен таким предложением. Принять его — значит, согласиться, что он конченый человек.

— Ты понимаешь, что это означает? Я, твой муж, уже не я, не человек, а архивная крыса. Вот кем был бы я, Никанор Андреевич Рубиносов, если бы принял это предложение.

— Но почему, Никанор? Подумай, что ты говоришь! У нас всякий труд в почете.

— Почет!.. Не говори прописных истин.

— Ты же сам сколько раз говорил!

— Да, говорил, а, видать, плохо знал, что прописная истина — одно, а жизнь — другое. Видишь, как она обернулась!

— Смотри, Никанор…

— Что каркаешь? Что «смотри»?! Упасть перед ними на брюхо? Ни за что!

— Что с тобой, Никанор?! Перед кем это «перед ними»? И разве ты сам не признал своих ошибок?

— Кто не делает ошибок! Разве в ошибках дело? В зависти все зло, вся наша беда! Дружки мои — мерзавцы, доносчики…

Спор перешел в ссору.

Никанор Андреевич неистовствовал, оскорблял жену.

К чести Екатерины Акимовны, она не отвечала ему тем же, что нередко бывает при семейных распрях.

И она победила. Рубиносов, скрепя сердце, пошел на работу в архив. Однако в семье лучше не стало. Никанор Андреевич запил, почти ежедневно появлялся домой поздно вечером, пьяный, глумился над женой, детьми. И куда только делись его вежливость, добрые чувства, гордость за свою семью!

И опять, к чести Екатерины Акимовны, нужно заметить: она вела себя сдержанно, на брань не отвечала бранью, на упреки упреками. Она считала — у мужа нервное расстройство, оно пройдет, он поправится и будет прежним, добрым Никанором…

Однако не оправдались ее надежды…