Этим же вечером я решил больше не тянуть и отправился в гости к вдове Распутина. Прасковья Фёдоровна оказалась высокой, по-своему интересной женщиной, с русыми волосами, выбивающимися из-под чёрного траурного платка, и глазами, похожими на угольки. За последние годы Прасковья, будучи от природы женщиной неглупой, практичной и наблюдательной, сумела пройти трудный путь от обычной крестьянки до горожанки с определённым весом в обществе, возникшем целиком благодаря влиятельному супругу.

Теперь, оставшись одна, Прасковья Фёдоровна растеряла большую часть своей уверенности и наносного лоска. Она выглядела немного растерянной и подавленной, хотя твёрдый характер и природные данные не давали ей окончательно раскиснуть и сломаться.

Телефонам в последнее время я не доверял, ибо сам внедрил идею прослушивания разговоров интересующих персон на телефонных станциях, а потому передал днём записку через доверенного человека с указанием примерного времени своего прибытия.

Дверь открыла сама Прасковья Фёдоровна. Слуг в доме она так и не признавала, сама, легко справляясь с готовкой и ведением нехитрого хозяйства. Какие слуги, коли и вода в доме, и электричество? Барыней Прасковья никогда не была и на старости лет от принципов простоты и трудолюбия отступать не собиралась.

Я поздоровался, после чего Прасковья сделала шаг в сторону, сопроводив его приглашающим жестом руки. Мы прошли в самую большую комнату квартиры, где на стене, покрытой модными и дорогими обоями, висел портрет её новопреставленного мужа.

— Девять дней минуло, а как будто бы вчера расстались, — грустно промолвила Прасковья, когда увидела, что я внимательно смотрю на портрет. На глазах у меня выступили слёзы. Причин для этого было более чем достаточно. Во-первых, много лет Григорий Ефимович был рядом со мной, помогал словом и делом, а во-вторых, именно он был моей единственной надеждой на возвращение в своё истинное время.

— Всей душой соболезную.

— Спасибо, любезный. Но только простите меня за прямоту — никак не уразумею — кто же Вы такой и откуда появились? Столько слухов про Вас разных ходит. Муж был жив, я и у него выпытывала. А он мне, мол, не суй нос не в своё дело.

— Уважаемая Прасковья Фёдоровна, я не могу рассказать Вам всего, ибо это не только моя тайна, но и действующего императора, а потому прошу запомнить главное — я друг. Друг Григория, Ваш и всей Вашей семьи. Я многим обязан Вашему покойному супругу, но сейчас я пришёл, потому что помощь нужна мне самому.

— Батюшки-светы! И чем же простая вдова может помочь личному другу государя?

— Не буду ходить вокруг да около. Меня интересуют записи Григория Ефимовича за последний год, а конкретно — одна очень необычная молитва, без которой сейчас не обойтись ни мне, ни Вам.

— А я-то при чём?

— То, что я сейчас скажу — государственная тайна. Поклянитесь здоровьем детей, что Вы никому, слышите — никому и никогда, её не откроете, иначе за жизнь вашей семьи я не дам и ломаного гроша!

— Клянусь, здоровьем детишек моих клянусь, — нерешительно, но в тоже время крайне заинтересованно произнесла Прасковья и для верности даже перекрестилась.

— Ваш супруг убит. Точнее — отравлен. В этом нет абсолютно никаких сомнений. Я даже знаю кто и зачем это сделал, но этого я ни за что не скажу, чтобы окончательно не испортить жизнь вашей семьи.

— Уби-и-и-т, — выдохнула Прасковья, и глаза её наполнились слезами.

— Да, к сожалению, это факт. Но давайте ближе к делу. Кто-нибудь интересовался личными бумагами Григория Ефимовича в последние дни?

— Звонили из Министерства императорского Двора, предупредили, что бумаги мужа имеют государственную важность, а потому будут изъяты для изучения и увековечивания духовного наследия Григория Ефимовича.

— Могу ли я взглянуть на эти бумаги? Скажу прямо — среди них есть одна запись, которая ни в коем случае не должна попасть никому в руки.

— Отчего же нет, я всё собрала, там совсем немного, кстати, так как Григорий писанину особо не любил и память имел хорошую, доверяя оной большую часть своих знаний и тайн.

Прасковья вышла, а я со всей силой начал молить Бога, чтобы раб Божий Григорий, получивший при крещении имя в память святителя Григория Нисского, соблаговолил в своё время доверить интересующую меня тайну бумаге.

— Вот, — Прасковья принесла и поставила на небольшой полированный столик возле дивана небольшую коробку с тетрадями и документами. Смотрите, не буду Вам мешать, пойду ещё поплачу чуток и помолюсь ещё за новопреставленного…

То, что мне было нужно, я нашёл очень быстро. Да и как было не найти, если среди любимых покойником тетрадей Невской фабрики братьев Варгуниных, ярким пятном выделялась тетрадка в яркой глянцевой обложке с видами Петербурга производства компании «Светоч», которую Григорий, по всей видимости, приобрёл, когда отправился за истинным Николаем в будущее.

Затаив дыхание, я открыл тетрадь и прочитал на первой же странице: «Самозванец, приветствую тебя в своём доме. Возьми эту тетрадь и направляйся в „Малинник“! Там и получишь ответы на все свои вопросы! Остальные бумаги не тронь!»

Сердце моё от волнения чуть не выскочило из груди. Я даже не сразу понял, о каком «Малиннике» идёт речь. Почему-то мне представился роскошный белоснежный торт, по которому струйками крови стекало густое малиновое варенье. Однако видение моментально рассеялось, когда в комнату вбежала взволнованная Прасковья Фёдоровна.

— Сударь. В парадную стучат, открыть требуют именем Государя. Говорят — полиция.

— Прасковья, дорогая, нельзя мне с ними встречаться.

— Это я уже поняла, не первый день на свете живу. Матрёна! Матрёна! Поди сюда!

В комнату буквально влетела невысокая, стройная и очень симпатичная девушка.

— Матрёна. Выведи срочно этого господина через отцовский секретный ход, а я пока пойду немного время потяну. — Да, да, зачем так стучать, дверь-то не казённая, супруга схоронила, так теперь каждый норовит несчастную вдову обидеть.

С этими словами, обращёнными к тем, кто ломился в дверь, она навсегда исчезла из моей жизни.

— За мной, сударь, — Матрёна решительно взяла меня за руку, и я, несмотря на волнение, внезапно удивился силе её руки. — Следуйте за мной!

На ходу, ни на секунду не останавливаясь, она схватила с какой-то шифоньерки электрический фонарь и потащила меня через кухню к какой-то маленькой, малозаметной двери. Открыв её, мы попали на почти вертикальную бетонную лестницу, небольшие ступени которой вели вниз, в кромешную темноту. Ступенек было тринадцать, это я почему-то запомнил на всю жизнь. Потом нас встретил узкий коридор, пыльный и заросший паутиной. Три поворота, ещё одна лестница вниз, снова коридор и уже более удобная и солидная лестница, ведущая наверх. Здесь Матрёна достала из кармана ключ, открыла дверь, выглянула на улицу, повертев головой в обе её стороны, и, буркнув что-то типа: «Путь свободен!», вытолкнула меня на улицу, закрыв дверь изнутри. Улица эта мне была немного знакома, кажется, она именовалась Гороховой.

— По Гороховой да в Малинник, как бы расстройство желудка не заработать от такого сочетания, да от страху, — усмехнулся я, а потом, сориентировавшись на местности, пошагал в сторону, противоположную от ломящихся в квартиру Распутиных полицейских.