Мансуру чертовски надоели бомбежки. Его теперь не сковывали запреты в передвижениях по базам курдов, как прежде, проверки вроде бы закончились. Но куда ездить, когда с неба то и дело валятся железки! В домике Секо он обитал практически в полной изоляции, только переводил документы, ел и спал и снова переводил, снова ел и снова спал.

И вдруг в один из весенних дней Секо объявил ему, что все решено с Кинне, она уже прибыла в Марсель и ожидает там жениха, то есть Мансура. Новость, мягко говоря, шокировала, хотя виду он не подал. «Говорил же, что готов жениться — так вот тебе шанс», — подумал Мансур, улыбаясь смущенно, изображая подобие радости.

Секо не особо интересовался его эмоциями. Он выглядел все дни перед отъездом озабоченным, готовился к деловым встречам во Франции с сирийскими курдами, представителями Демократических сил Сирии. Это Мансур понял по нескольким документам, которые ему попали в руки. Переписка велась с неким Алдаром с ноутбука Секо по зашифрованным каналам. Доступ к письмам Мансур уже имел. Поскольку Секо не отпускал его от себя и не опасался утечки информации, а сам излишней грамотностью не отличался, то быстро перевалил работу с почтой на будущего зятя.

Мансура удивляло, что на базе функционировал интернет и до сих пор турки не отработали по этому квадрату. Но потом сообразил, что связь установлена, вероятнее всего, через военный спутник. Может, российский, может, иранский. Эту связь, так же, как и спутниковую, туркам отследить не удается. Хотя там, где находится Карайылан, не работает ничего. Последнее покушение на него отбило желание экспериментировать.

Фиксируя полученную для Центра информацию в зашифрованном виде на крошечных полосках бумаги, Мансур их в свернутом виде держал в патроне, высыпав оттуда порох. Патрон прятал в магазине пистолета в середине обоймы, царапнув легонько по гильзе, чтобы не спутать с остальными, и ждал случая передать «боеприпас» Авдаляну. Он уже не чаял его увидеть, когда тот возник на базе совершенно неожиданно.

Мансур расположился на террасе и поджидал Секо, чтобы ехать вниз, в Эрбиль, в международный аэропорт. У его ног стояла спортивная сумка с немногочисленными вещами. Сидел он в резиновых шлепках на босу ногу, все еще не переобувшись в кроссовки, стоящие тут же, около сумки, отдыхая перед долгой дорогой, курил. Вдруг с тропинки к нему шагнул Авдалян собственной персоной.

— Ты один? — негромко спросил он, оглядываясь.

— Один.

Мансур быстро вынул пистолет из кобуры, выщелкнул три патрона, четвертый отдал Авдаляну, тот сунул его в карман, а вместо него отдал Мансуру другой. И только после этого вздохнул с облегчением, уселся на пластиковый стул. Теперь он никуда не торопился.

— Мне надо встретиться с Секо, еле-еле удалось организовать визит сюда и встречу с ним. Центр забросал меня просьбами выйти с тобой на связь. Волнуются. К тому же для тебя информация. А как к тебе добраться, когда на эту базу не для всех пропуск доступен!

— Сейчас уезжаем с Секо в Эрбиль, оттуда во Францию, в Марсель. Будет моя свадьба с сестрой Секо. — Он смущенно потер затылок. Но Авдалян слушал молча, невозмутимо, никак не реагировал. — Пока меня держат тут практически безвылазно. Первый раз уеду из лагеря. Вроде бы и доверяют, но не слишком.

— Будь осторожен с Секо, он очень изощренный и хитрый, жестокий, — предупредил вдруг Авдалян. — Будет прикидываться другом-братом, но не перестанет проверять до последнего, пока не убедится, что просеял тебя основательно сквозь сито.

По стеклопластиковой зеленой крыше навеса над террасой забарабанил дождь.

— Можем не услышать, как он подойдет, — предостерег Мансур.

И они перешли на обсуждение общекурдских проблем. Про огороды, что у кого растет, где куры, а где бараны, как часто удается поесть мясо, а не только лишь одну взрывоопасную фасоль, горох и финики. Про то, что турки наверняка вынашивают планы на очередную военную операцию, сговариваясь с иракскими курдами из ДПК.

На тропинке, в самом деле, бесшумно возник Секо в дождевике, накинутом на голову и плечи. Он тут же удалился в дом с Авдаляном, а Мансур, прислушиваясь к глухим голосам внутри помещения, стал натягивать кроссовки.

Через полчаса Авдалян ушел под дождь, подняв в прощальном жесте руку, даже не обернувшись. Мансур уже успел просмотреть сообщение из Центра по поводу аргентинца и пытался понять, каким боком это относится к нему и его делам. Он догадывался, что информация, скорее, носила ознакомительный характер, чем конкретный намек.

— Что за русский батальон? — спросил Мансур у Секо, когда они уже сидели на заднем сиденье джипа с затемненными стеклами и качались на ухабах проселочной дороги. Тут около лагеря совсем бездорожье. — Этот парень с такой гордостью сказал, что из русского батальона. Как будто я должен знать, что это за штука!

— Из бывших республик Советского Союза этнические курды объединились в батальон. Все знают русский язык, отсюда и название. — Секо закрыл глаза, он был не расположен разговаривать, озабоченный своими делами.

В Эрбиле приехали сперва на конспиративную квартиру РПК, но Секо не удовлетворился тем, как они по очереди, убедившись, что их никто не видит, зашли в квартиру. Уже вечером он потребовал выйти из дома, долго бродить порознь по ночным улицам незнакомого города, а затем прийти в другую квартиру, как видно еще более законспирированную или снятую только-только, возможно, для приезда Секо. Он не последнее лицо в курдской иерархии, для него особые условия, но и угроза его жизни экстремальная всегда и везде за пределами баз РПК. Да и в лагере снаряд с турецкого самолета или беспилотник могут прилететь довольно метко и адресно. Находиться рядом с Секо большой риск.

Мансур, когда таскался по городу, ностальгировал, вспоминая, как сдавал зачет по уходу от слежки в Москве. В какой-то момент подумал, что вот сейчас он легко может поехать не на конспиративную квартиру, а в другое место, там получить документы и уже через два часа вылететь пусть и в Париж, но не под надзором Секо. Оттуда в Турцию, там обзавестись еще одними документами и вылететь домой. Забыть все это, как страшный сон. Никто не осудит. Серьезную работу не поручат, посадят бумажки перебирать, в лучшем случае, обеспечивать деятельность более серьезных и ответственных, чем он, разведчиков.

Посмаковав эту мысль, он прошел от цитадели до большого крытого арочного старого рынка, напомнившего ему стамбульский базар. Там покрутился с часик. Перебрал с десяток полупрозрачных платков, примерил пару пиджаков, осмотрел целую батарею медных кувшинов, приценился к доскам и гвоздям, благо его багдадский диалект не обращал на себя внимания местных. Купил для невесты серебряные кольцо и браслет. На большее денег у него не хватило. А покупая кольцо, сравнил его с подаренным ему Кинне, которое сам носил на мизинце. Отмахнулся от пары назойливых нищих и мальчишек-попрошаек, посидел в кафе и даже постригся, вспомнив с усмешкой, что отец тоже работал в цирюльне, только в Багдаде. Стричь и брить отец умел здорово, даже опасной бритвой, причем из стрижки мог организовать целое представление, чтобы клиент не заскучал. В восточных парикмахерских посетитель не задремлет в кресле, он приходит как на светский прием, узнаёт здесь все новости района, все про политику и так далее.

Мансур и сам едва не затерялся в дебрях кайсари [22], одурманенный ароматами мыла, масел, специй, кожи, сластей и кофе. Предполагаемый хвост и подавно не смог бы удержаться за ним так долго.

Секо уже дожидался его в квартире, демонстративно взглянул на часы, намекая, что Мансур ходил слишком долго. Сумки они оставили еще на прежней явке, но их каким-то образом доставили им сюда. Они лежали в коридоре.

— Нам через два часа выезжать в аэропорт.

— Купил Кинне подарок, — пробормотал Мансур, достав из кармана коробочку и запоздало подумав, что не стоило испытывать терпение Секо, так долго блуждая по городу.

В огромном международном аэропорту Эрбиля бело-зеленые самолеты иракских авиалиний в свете прожекторов словно парили над взлетной полосой, горы темнели вдалеке. Уже потеплело, начало апреля принесло жару за двадцать пять, хотя вечера еще оставались прохладными. Мансур предвкушал хоть какую-то смену обстановки и чувствовал себя относительно свободным, несмотря на высокую фигуру Секо, торчащую неотступно рядом.

Марсель встретил их дождем. Периодически задувал довольно холодный мистраль. В гостинице, где остановились, неистребимо пахло морем. Первой, кого Мансур увидел, оказалась Кинне, сидевшая в вестибюле с журналом в руках. С Секо сдержанно приобнялась, а на Мансура глянула мельком, кивнула и ушла к себе в номер.

Невесту он увидел снова только на следующий день во время никаха в мечети. Имам пригласил в качестве свидетелей двух негров из числа прихожан.

Скованные временными рамками, всё делали быстро. А по соглашению между Секо и Мансуром не стали заключать брачный договор. Мансур, испытывающий нехватку денежных средств, не выплатил жене махр, ограничился лишь скромным подарком. Секо сказал, что вернутся к разговору о махре в лучшие для Мансура времена. Торжественность свадьбы заключалась только в присутствии имама, хотя обойтись можно было и двумя свидетелями.

Зарегистрировали брак и в местной мэрии по настоянию Секо. Оказалось, что у Кинне имеется французское гражданство. Правда, понадобилось собрать ворох документов, но она потому и прилетела в Марсель раньше, чтобы уладить все формальности.

Мансуру не понравилась идея такой регистрации — следы оставлять не хотелось. Он прилетел со своим паспортом на имя Мансура Булута. Впрочем, и он, и Кинне не с подлинными документами — регистрация в принципе липовая. Но Секо так решил. Мансур подумал, что хитрый курд вынашивает какие-то планы насчет него и Кинне. Уж, во всяком случае, не допустит, чтобы сестра оказалась на базе курдов в горах Ирака.

— Свадьбу лучше было бы отпраздновать в горах Кандиль, среди своих, — закинула удочку Кинне, когда вышли из мэрии, но удостоилась от брата такого свирепого взгляда из-под черных густых бровей, что сразу сникла и задвинулась за плечо Мансура. Он теперь ее муж, и ему распоряжаться, где ей быть. Но взгляд Секо красноречиво говорил, что он будет решать и за Мансура, и за сестру.

Кинне полезнее в Стамбуле, в том обществе, где она вращается волею судьбы и благодаря профессии. Поэтому Мансур промолчал.

Ни белого платья у Кинне, ни у него костюма — повседневные брюки, рубашка и ветровка… Дождь за окном ресторана, где посидели втроем. У Секо беспрерывно названивал телефон с местной сим-картой, которую тот купил вчера. Он уходил из-за стола поговорить.

Оставшись наедине, Мансур и Кинне испытывали неловкость. Симпатия никуда не делась, но чувство, что сегодняшнее мероприятие это скорее служебная необходимость, тяготило, не оставляло ни того, ни другую, несмотря на то что они еще не обсуждали изменения статуса Кинне.

Однако Мансур, со слов Авдаляна, знал о ее вербовке, тот успел ему шепнуть, прежде чем увидел на тропинке долговязую фигуру Секо. А уж ей тем более сообщили о Мансуре, когда Кинне (а она обязана была известить о предстоящей поездке и тем более свадьбе) связывалась с Центром перед отъездом из Стамбула. Могли оставить на усмотрение Мансура, стоит ли ее информировать, достаточно ли он ей доверяет. Но по-видимому, генерал Александров счел нужным посвятить ее хотя бы частично в тайну. Она наверняка знает только о принадлежности Мансура к разведке и не знает деталей. Может предполагать, что он тоже агент, и не догадывается ни о том, что он офицер нелегальной разведки, ни о сути его заданий. Тут Мансур будет сам прикидывать, во что стоит ее посвящать, а о чем лучше промолчать.

Они оставили Секо в ресторане, а сами пошли прогуляться. Дождь стих, солнце отражалось в асфальте и развесило гирлянды ослепительных капель своего отражения снизу на перекладинах перил ограждения набережной.

— Жизнь преподносит сюрпризы? — спросила Кинне, шедшая рядом, касаясь рукава ветровки Мансура.

— Надеюсь, приятные?

— Неожиданные, — уклонилась она от прямого ответа. — Тебе там тяжело? — Кинне сменила тему, видимо, предпочитая не обсуждать то, что уже свершилось. — Ты осунулся. Похудел.

— Все идет как и должно. Сыграла роль твоя рекомендация. Секо сказал, что мы пробудем здесь дня три. Не больше. Он опасается где-то останавливаться подолгу. У него несколько встреч. Ты ведь теперь при делах?

— Как видно, твоими стараниями, — кивнула она.

Он попытался уловить в ее тоне укор или радость, но тон звучал нейтрально.

— Какие у тебя отношения с братом? Ты могла бы аккуратно разузнать, что за мероприятие он готовит? Насколько я понял, речь идет о сирийских курдах. С кем они собираются вести переговоры? Что ты смеешься?

— Неужели ты считаешь, он мне что-нибудь скажет? Я для него девчонка с косичками. — Кинне расстегнула заколку, и собранные в пучок волосы рассыпались по плечам.

— У тебя волосы, какие были у моей матери, — с тоской сказал Мансур. — Красиво.

— Я слышала, что она трагически погибла…

Мансур отвернулся, не желая обсуждать эту тему. Она не стала настаивать и тревожить его. С удивлением отметила про себя, что не чувствует разницу в возрасте. Он словно бы старше. Между бровей у него пролегли две параллельные морщинки, лицо приобрело особую смуглость, какая бывает у людей, живущих в горах, тем более в иракских горах.

Ей стало жалко Мансура, так же, как она жалела брата, несущего на себе невидимый остальным груз ответственности за весь свой народ. Кто-то из курдов живет во Франции, кто-то в Германии или Швеции, в других странах Европы и Штатов. Они ведут самый обычный образ жизни, не задумываясь ни о каком независимом и свободном Курдистане. У них устроена жизнь, они говорят на языках тех стран, где обрели свой новый дом. И только около двадцати тысяч бойцов обитают в горах — в пещерах, домиках бывших ферм, в блиндажах под землей, отказываются от уюта, сытой безопасной жизни ради, возможно, эфемерной идеи. Но в этом, может, и заключается соль бытия — бороться каждый день за мечту, за справедливость и истину. Для этого требуется полная самоотдача и самоотрешенность.

Она видела еще в Стамбуле, что Мансуру свойственна самоотдача в достижении цели, но теперь Кинне понимала, что это связанно не с идеями Оджалана. Он решает совершенно другие задачи, хотя курдское движение РПК ему по душе. Мансур его понимает и отчасти принимает.

На набережных пахло морем и рыбой, особенно ближе к Старому порту, где рыбаки ее продавали. Мансур с Кинне бродили по городу долго, к отелю вернулись уже к ужину, обсудив по дороге в том числе и про аргентинца, о котором, как выяснилось, Кинне знала гораздо больше Мансура.

Среди ночи она вдруг разбудила его. В полумраке номера он увидел красный огонек, сигнализирующий, что входная дверь заперта. Колыхалась длинная, до пола, штора, из приоткрытого французского окна тянуло морской ночной свежестью и немного соляркой с вышедших в море рыбацких лодок. Пахло виноградом, которым была наполнена ваза на тумбочке. Белела ночная рубашка Кинне, стоящей около него.

— Что ты? — испуганно спросил Мансур и машинально пошарил в поисках пистолета рядом с подушкой, там, где он держал его обычно на базе РПК.

— Я вспомнила. Совсем недавно у американцев я познакомилась с журналистом. Он болгарин, скользкий такой тип, глаза злые, а сам заискивающий, хотя и пытается делать вид, что из себя что-то представляет. Он разговаривал с хозяином про Средний Восток. Я слушала болтовню Мэри, но выхватывала краем уха обрывки фраз. Болгарин беспокоился, что «они» пойдут на переговоры с эмиратцами, и переживал, как это понравится его друзьям. Он явно имел в виду американцев.

— Сядь ты! — Мансур дернул ее за край рубашки. — У каких американцев ты с ним познакомилась? У сотрудников Генконсульства?

— Конечно! — с легкой досадой на его непонятливость сказала она. — Я только сейчас об этом вспомнила. Даже в Центр не сообщала. Не связала с тем, что мне прислали из Центра насчет аргентинца и его контакта с Гинчевым в Германии. Да и о чем извещать? Запись диктофонная не получилась. Слишком шумно было. К тому же и я сама выхватывала только обрывки беседы.

— «Они»? — переспросил Мансур. — Как тебе представили журналиста? Что там еще было на той вечеринке? В честь чего собирались? Под каким предлогом ты там оказалась?

Кинне рассмеялась:

— Это ревность или ранний склероз? Я как врач обеспокоена.

Мансур закурил, не поддержав шутку.

— Ну я же дружу с Мэри, — напомнила Кинне.

— Она тебя сама пригласила или ты напросилась?

— Ты считаешь, они меня подозревают? — Она начала догадываться, к чему он клонит. — Думаешь, узнали об аресте аргентинца и стали сопоставлять, каким образом произошла утечка?

— Он перестал выходить с ними на связь, и догадаться о его провале несложно. Тем более у них есть агенты в Москве. Не сомневаюсь. Чтобы подстраховаться, необходимо сделать «утечку» в российской прессе. Ну скажем, что сумку с его оборудованием нашла уборщица в спорткомплексе. Стали следить и… Попроси Центр об этом на всякий случай. Хотя тебя, как мне кажется, меньше всего подозревают. Ты для них, по большому счету, обслуга, приятельница Мэри. Наверняка не вспомнят, что при тебе впроброс сказали об аргентинце. Да и по той оговорке вряд ли можно было в многомиллионной Москве, где полно иностранцев, отыскать его.

— Нашли же… — пробормотала Кинне. — Нет, я сама к ним напросилась. А болгарина мне даже не представили. Он только кивнул мне с другой стороны стола, и все. Мэри потом сказала, что это известный журналист. Как мне показалось, поводом для сбора гостей стал именно приезд болгарина.

Мансур покачал головой. Если это тот, о ком он сразу же подумал, то американцы не стали бы созывать большую компанию. Такие мероприятия проводятся тихо, с глазу на глаз. Чаще всего на конспиративной, а не в своей квартире. Если только болгарина не собирались познакомить с кем-то в непринужденной обстановке. Скажем, с Кинне, которую, возможно, взяли все-таки на карандаш.

— Он пытался с тобой общаться?

— Кивнул и дежурно улыбнулся — вот и все общение. Он был заинтересован в разговоре с хозяином, даже изогнулся весь, чтобы, сидя за столом, повернуться к нему лицом. А да, он еще пошутил, что, дескать, как бы не пришлось ему туда ехать. На что Джеймс со злой иронией сказал, что друг Колчо обычно предпочитает проводить свои расследования из более безопасных мест. Колчо! Да, так они его называли.

— Тебе показалось, что Джеймсу он несимпатичен? — Мансур сел на кровати, дотянувшись до пепельницы на маленьком круглом столике, раздавил сигарету и достал из пачки новую.

— Ты бы поменьше курил… — с досадой сказала Кинне. — Симпатии я не заметила ни с той, ни с другой стороны. Но Джеймс был явно зачем-то нужен болгарину. Заметила намек на заискивание.

— Кто еще был за столом из знакомых-незнакомых?

— Что ты взялся меня допрашивать? — Кинне встала и прошлась по комнате.

Из-под длинного подола рубашки виднелись ее щиколотки и ступни, казавшиеся черными в полутьме и на фоне белой рубашки. У Мансура защемило сердце при мысли, что Кинне могут схватить митовцы и пытать, как они сделали это с Зарифой и с его матерью. У него возникло острое желание по возвращении в Кандиль найти Авдаляна и через него потребовать у Центра срочной эвакуации Кинне. Но тут же понял, что его пламенный порыв погасит из брандспойта Александров. Мансур не волен распоряжаться судьбой агента, хоть она теперь и его жена.

— Отвечай! — сердито велел он.

Он забыл, что имеет дело с сестрой Секо. Кинне обошла кровать, улеглась со своей стороны, повернувшись к нему спиной.

— Тебе это шутки, что ли? Правильно, что Секо не задействует тебя для серьезной работы. — Мансур прошел хорошую школу язвительности у отца.

— Что ты хочешь? Я хожу к Торнтонам уже давно. Они ко мне относятся как к обслуге, ты сам сказал. Не замечают меня. Так чего ты испугался? Были все те же, кто обычно. Из Генконсульства и пара подруг Мэри из местных. Парикмахерша из элитного салона с набережной и портниха из шикарной мастерской, где обшивают стамбульских чиновников. По моим наблюдениям, Мэри просто скучно в компании мужа, и он приглашает ей дамочек, чтобы не моталась под ногами во время серьезных разговоров.

— Может быть. Во всяком случае, неплохой способ выпасть из зоны внимания митовцев. Никаких спецмероприятий по выходу на контакт с агентом, те приходят к ним в гости, — развеселился Мансур. — Квартиру на наличие устройств проверяют небось регулярно. На окнах защитная пленка. Подслушивать разве что из квартир снизу-сверху могут.

— Там их же сотрудники живут.

— Ловко! А присутствие посторонних усыпляет бдительность турецких контрразведчиков. Кто при чужих будет обсуждать серьезные дела? А они то по-испански говорят, то иносказательно… Слушай, а этих двух женщин — парикмахершу и портниху — ты давно знаешь? Нет ощущения, что они тоже держат ушки на макушке?

Кинне молчала несколько секунд, видимо, пытаясь вспомнить, как вели себя другие подруги Мэри, и вдруг засмеялась:

— Представила, что все мы подслушиваем, записываем, а когда выходим от американцев, то докладываем.

Мансур оставался серьезным.

— А представь себе, что хотя бы одна из них не простая подружка. Да еще, не дай бог, профессионал. Она же сконцентрирована не только на хозяине квартиры, но и на его гостях. Тогда не исключено, что за тобой уже наблюдают. А с учетом недавней истории, когда тебя с трудом отмазали…

— Уеду к вам с Секо в горы, — беспечно сказала она. — Они обе профессионалы своего дела, одна первоклассная портниха, а другая — виртуозная парикмахерша. Я сама однажды у нее прическу делала. Но цены в ее салоне кусаются.

— Это ни о чем не говорит, — Мансур умолчал, что его отец, будучи офицером нелегальной разведки, стриг обычных багдадцев и даже американских солдат во время оккупации Ирака. И делал это весьма умело. — Ни в какие горы ты не успеешь уехать.

— Послезавтра мы расстанемся? Ты решил носить то мое кольцо вместо обручального? Может, его отдать ювелиру и растянуть, чтобы носить на безымянном пальце?

— В некоторых мусульманских странах носят как раз на мизинце. Мухаммед салля-л-Лаху алейхи ва-саллям [23] носил перстень на мизинце, — задумчиво ответил Мансур. — Они про курдов ничего не говорили?

Кинне помолчала, вспоминая или обидевшись на Мансура за невнимание к ней.

— Я не помнила, пока ты не спросил. Они упоминали какого-то Алдара и говорили что-то про Африн. Вообще, я не ожидала, что все это всплывет в памяти. Как такое возможно?

— Если ты когда-то что-нибудь слышала, оно сидит в памяти. Надо только не форсировать, вспоминать постепенно. Тем более если задавать правильные наводящие вопросы.

Мансур сейчас думал о суете Секо вокруг сирийских курдов, потому и спросил именно про них. И неожиданно попал в точку. Значит, о еще не начавшихся мероприятиях уже прознали церэушники, да к тому же дернули с места болгарина, стало быть, хотят поднять вокруг информационный вихрь.

Злило Мансура, что он не знает, что именно затевается курдами ДСС при содействии Рабочей партии Курдистана, а поэтому не может пока принять никаких мер, чтобы помешать деятельности болгарина. Если засуетились американцы, значит, им поперек горла замыслы курдов. То, что ЦРУ не будет действовать в пользу Турции, тоже не вызывало сомнений. Исключительно в своих интересах и Израиля они шевелят извилинами и щупальцами, которые запустили во все структуры Ирака, Турции, Сирии, Египта и многих других стран Ближнего Востока.

Мансур знал, что в последнее время Израиль активно пытается наладить связи с арабскими странами и Турцией. И кое-что им в этом направлении удается.

А что не нужно ни им, ни Штатам? Мир в Сирии. В случае неспокойной обстановки там американцы продолжат под шумок качать нефть из сирийской земли, оккупировав нефтеносные районы, а израильтяне под тот же шумок нестабильности в соседней стране будут бомбить их территорию, когда им заблагорассудится, под видом борьбы с «Хезболлой» и иранским КСИР.

Одной из самых серьезных проблем в Сирии остается невозможность власти примириться с курдами, занимающими Рожаву — часть Сирии, где курды хотят создать свою автономию и фактически создали или даже независимое государство, хотя утверждают, что к этому не стремятся. На компромиссы не идут ни те, ни другие. Накопились противоречия и неприязнь.

Курдов активно прикармливали американцы, чтобы те ни под каким видом не шли на контакт с президентом САР, но в итоге сами же бросили их. Вели закулисную игру, негласно передали свои базы в Рожаве, которые занимали почти на всем протяжении войны, туркам — партнерам по НАТО. И была бы великая бойня — известна нелюбовь турок к курдам, но, к счастью, базы успели занять сирийские войска при поддержке русских.

В итоге курды остались в двусмысленном положении. С одной стороны, их спасла расторопность сирийцев, с другой — возникла вероятность потерять даже надежду на свою автономность. И уж они готовы пойти на некоторые компромиссы, лишь бы не упустить все и наладить контакты с руководством страны, но с ними и разговаривать никто не намерен после всех их ренегатских выходок, когда за их спиной маячили американские коммандос. И по сей день маячат.

Русским курды ДСС не слишком доверяют последнее время. Осознают, что они их спасли от турок во время попытки американцев в 2019 году сделать рокировку на военных базах (до них довели информацию, кто все-таки их фактически спас), но в то же время у России с Турцией своего рода паритет. Как шутил Горюнов: «По принципу: ты — мне, я — тебе, моя твоя не нападай». Поэтому российское посредничество в переговорах с правительством Сирии курды будут рассматривать в последнюю очередь. Хотя руководство РПК наверняка склоняет их к этому варианту. У них давние отношения с Россией, особенно если учесть существование русского батальона в теле РПК.

Ничего спонтанно на Ближнем Востоке не делается, все готовится очень загодя, путем долгих поисков людей, которые приближены к тем, кто что-то решает на высоком уровне. Напрямую вопросы не обсуждаются. Только вот так, исподволь, с долгими заходами с черного хода. Это сродни торговле на восточном базаре — ценник отнюдь не означает окончательную сумму. Она может быть и меньше, и даже больше, а могут и бесплатно отдать, если понравится собеседник.

…Кинне уже давно уснула, положив голову на сгиб локтя Мансура, а он все еще таращился в темноту номера, которая с каждой минутой рассеивалась, и не от пульсирующего с затяжками огонька его сигареты, а от робкого света, наползающего от окна вместе с рассветной морской свежестью. Начали пронзительно верещать воробьи, ночевавшие в пальме напротив отеля, зашуршали шинами по асфальту машины и потянуло ароматом кофе и запахом подгоревших тостов из ресторана на первом этаже.

Ему захотелось еще подремать, словно это могло продлить возникшее ощущение сиюминутного покоя. Но на завтра куплены билеты обратно в Ирак. Мысли кипели в голове, он искал выход из сложившегося положения — как выведать у Секо детали по переговорам сирийских курдов, которые помогает готовить в том числе и служба безопасности РПК? С кем переговоры? Кого они выберут в качестве посредника в переговорном процессе? Осведомленность он показать не имеет права, значит, придется ждать удобного случая. Тут, главное, не упустить тот самый случай и не подоспеть к шапочному разбору.

Мансур теперь хотя бы догадывался, в каком направлении смотреть, — вероятно, в сторону Арабских Эмиратов. Какая выгода эмиратцам стать посредниками в переговорах?

Ну во-первых, за последние пять лет они восстановили связи с Асадом, прерванные и, казалось бы, порванные. Десять лет назад они считали его угрозой стабильности Сирии. С подачи американцев, конечно, считали. Теперь влияние Штатов начало слабеть на Ближнем Востоке.

Во-вторых, активное участие в политической жизни Ближнего Востока всегда повышает авторитет на мировой арене. Денег у эмиратцев в достатке, их не подкупишь. Нефть на территории сирийских курдов тоже не бонус для них, своих нефти и газа хватает. Ребята они умные — их шейхи смогли между собой договориться, чтобы объединиться в одну страну, хоть и с коллективным управлением разными шейхами.

Прибыль от туризма и деньги со всей планеты, которые крутятся в финансовой системе Эмиратов, не менее надежной чем швейцарская, а с учетом нынешних антраша с санкциями и даже более надежной. Европа показала себя в плане надежности хранения финансов как мелкий воришка, готовый при любом переполохе похватать купюры и сказать, что так оно и было. Взялись в последние годы эмиратцы и за космическую программу. Нет, если у них и появится интерес в Сирии, то только чтобы поднять политический статус. Проявить себя в качестве страны-миротворца, мудрого рефери и умелого переговорщика.

Секо и близко не подпускал его к сути подготовительной работы. Мансур видел только несколько переписок, из которых невозможно было понять, о чем идет речь. Но слова Кинне добавили недостающие звенья. Теперь дело за малым — добиться полного доверия от новоиспеченного шурина.

Мансур вспомнил, как долго отец пытался втолковать ему русские названия родственников и веселился, когда Мансур не мог их запомнить, хотя и сами русские путаются. У англичан проще — брат жены твой брат по закону, и так же с сестрой — sister in law, и дело с концом.

Попрощались с Кинне в отеле. Мансур не стал рисковать и передавать через нее пусть и зашифрованное сообщение в Центр. В конце концов, пока что это только предположения насчет попыток сирийских курдов выйти на контакт с серьезными людьми из ОАЭ, которые могут поспособствовать успешным мирным переговорам между властями Сирии и Демократическими силами Сирии.

Когда от входа в отель отъезжало такси, увозившее Секо и Мансура в аэропорт, Мансур на мгновение успел увидеть лицо Кинне за стеклом вестибюля, проступившее между отражениями пальм и моря и снова исчезнувшее, смазанное бликами солнечного утра…

* * *

С трудом добрались на базу в горах уже под бомбежками. Турки активизировались сразу же, как только Россия начала спецоперацию на Донбассе. Анкара тотчас принялась за курдов, пока внимание общественности от нее отвлекли северные соседи.

В середине апреля турки начали очередную операцию, назвав ее «Коготь-Замок», с формулировкой в израильском стиле «право на самооборону». О запланированной операции курды знали загодя и готовились. Разведка РПК сработала успешно.

Да и в турецких СМИ накануне событий уже раскручивалась пружина пропаганды — это стало своего рода сигналом к готовящейся военной операции, писали, что курды замышляют нехорошее. Уже были пробные авиаудары в декабре и в марте. Прошли аресты членов прокурдской ДПН в Турции. На допросах, как стало известно Секо, а через него Мансуру, выпытывали об их близких отношениях с РПК, искали финансовую составляющую этих отношений, пытались уж если не спонсирование терроризма пришить, то пособничество. Причем слово «выпытывали» было отнюдь не метафорой.

Декабрьские удары на своей шкуре Мансур не испытал, а вот мартовские сполна. Из-за них носа с базы не мог высунуть…

Когда турки дали отмашку самолетам бомбить, буквально дословно повторили то, о чем трубили газеты и новостийные сайты накануне: операция носит сугубо превентивный характер, якобы РПК готовила нападение на территорию Турции.

Били с самолетов, из крупнокалиберной артиллерии, которую подогнали поближе к границе, да и уже проникнув на территорию Ирака. Били по разведанным с помощью беспилотников блиндажам, тоннелям и складам, по большей части предварительно опустошенным курдами РПК, готовившимися к нападению. Хотя потери, конечно, были. Хоронили в промежутках между бомбежками, торопливо, чтобы бессмысленно не множить потери.

Многолетние попытки, еще с середины восьмидесятых, еще со времен Саддама Хусейна, выкурить из горных баз курдов РПК не имели никакого успеха. За эти годы уже не первое поколение бойцов только расширило сеть подземных убежищ, подземных переходов, увеличило количество складов и оружия, обзаведясь более современным вооружением, отчасти за счет трофеев, полученных в ходе боев РПК с ИГИЛ, отчасти приобретенных через организации, которым оружие поставляют Штаты. Напрямую получать от них оружие по разным причинам неудобно, неэтично и, как бы сказал Горюнов, западло. А через посредников, закрыв глаза на то, что поступает все это от идеологического врага, можно.

Понятно, какую цель преследуют американцы, поставляя оружие и финансируя. Такую же, как и с поддержкой сирийских курдов. Продлевать рознь, которая и без того тянется десятилетиями за спиной союзника по НАТО (Турции), это совсем не то, что помогать в переговорном процессе, чтобы в самом деле помочь курдам в создании собственного государства. Вот и скачет любимый конек Штатов — «контролируемый хаос» по Ближнему Востоку так, что только пыль из-под копыт летит. Однако конек этот не заскакивает, скажем, в Израиль, не оказывает помощь палестинцам в борьбе за независимое государство, создание которого должно было состояться еще много десятилетий назад. Это не позволяет сделать Израиль, который фактически держит в заложниках арабов Палестины, отгородив их от мира и дозированно выдавая им газ, воду, электричество и выключая все это, когда заложники начинают плохо себя вести. Так же Израиль держат под контролем все въезды и выезды из сектора Газа (египетский КПП «Рафах» не особо спасает положение заложников, в Египте лишние бедные арабы не нужны — своих хватает), а часть Палестины, расположенную на Западном берегу реки Иордан, просто-напросто оккупировал.

Хотя считают ли турки курдов народом, если называли их долгие годы горными турками, считают ли евреи палестинцев народом, если все арабы для них дикари, кочевники, бедуины, в общем, создания, несклонные к осмысленной деятельности и созданию государства?

Они все ссылаются на пятьдесят первую статью Устава ООН, говорящую о праве на самооборону. При этом ни Турция, ни Израиль не вспоминают другую статью ООН — первую — о праве народов на самоопределение.

Ну а курды, как и палестинцы, ни на какие статьи не ссылаются, законы, как видно, писали не для них и не про них, и принимают любую помощь, чтобы можно было продолжать бороться.

Такое впечатление, что курды много десятилетий назад попали в эпоксидную смолу, которая очень медленно застывала. Они барахтались, пытались бороться, но в итоге закаменели в прозрачной субстанции, причем в той же, первоначальной позе людей, устремленных к светлому социалистическому будущему с флагом несуществующего Курдистана в одной руке и с автоматом Калашникова в другой. Ни изменить положение, ни изменить воззрения они не в состоянии, но и добиться желаемого, кажется, нереально. Должно случиться что-то сверхординарное, чтобы цель их стала не то чтобы близка, но хотя бы видна на горизонте. А пока что их борьба и борьба с ними — благодатная почва для разведки, контрразведки сразу нескольких стран, статья дохода для продавцов оружия, с одной стороны, и для бесконечного выделения бюджетных средств Турции на борьбу с терроризмом — с другой. Коррупция в Турции есть, конечно, как и везде, но там она не во вред государству. Максимум это подарки чиновникам, не превышающие пределы разумного.

Базу, где находилось руководство, в том числе и Карайылан, сильно не бомбили. Но она располагалась чуть в стороне от домика Секо, пара-тройка километров, и она к тому же более укрепленная и замаскированная. Начальство Мансур так еще и не видел, подозревал, что на время бомбежек Карайылана перевезли в более безопасное место. Во всяком случае, Секо не выглядел озабоченным.

Когда Секо вдруг стал проверять стрелковые способности Мансура в подземном тире (на открытом воздухе в связи с началом операции пострелять не удалось бы, опасались, как бы самих не перестреляли с беспилотников), а затем предложил показать себя в рукопашном бою, Мансур смекнул, что грядут серьезные изменения в его судьбе.

Секо отметил, что у Мансура своеобразная манера драться — смешанные навыки из разных видов единоборств. Он спросил, где он этому научился.

— На улицах Стамбула, — огрызнулся Мансур, потный и злой, его спарринг-партнер едва не вывихнул ему руку, здоровенный кабан, подручный Секо. — Не киркпинаром [24] же мне было заниматься.

Секо заржал, оценив шутку.

— Думаю, ты вполне готов отправиться во главе группы в Турцию. Сейчас самое время. Надо им подергать нервы, подготовить акцию — обстрел полицейского участка. Они пришли к нам в дом с бомбами и ракетами, считают, что головы мы поднять не можем, а мы объявимся у них дома. И отомстим за погибших и за тех, кого они безвинно держат в полицейском участке в Мардине. Хорошо бы отбить и тех, кто арестован в связи с началом операции, но этот план еще довольно сырой. Да и содержатся те задержанные в тюрьмах Анкары и Стамбула, далековато от границ. А подполье сейчас и так в напряжении из-за облав и арестов. Тут наскоком вопрос не решишь. Поэтому осуществим пока только разведку. Оценишь обстановку, посмотрим, кого послать для акции, как потом безболезненно уйти.

Мансур не стал переубеждать Секо, РПК такую тактику давно практиковала. Жалили по мелочи, теряли людей — Мансур считал это нерациональным, хотя осознавал, что особого выбора у курдов нет, а отвечать на атаки турок надо. К счастью, речь шла не о самой акции, а только о подготовке к ней.

Секо решил то ли проверить Мансура на вшивость, то ли в самом деле некого было отправить в Турцию провести разведку около полицейского участка, где держали задержанных мирных курдов. Мордовали соотечественников за то, что они курды, других причин, очевидно, не имелось. Конечно, теперь уже не те времена, турки не так свирепствуют, но у них вошла в генетический код вражда с курдами. А разобрать, кто из курдов относится к Рабочей партии Курдистана, к радикальному ее крылу, а кто нет, турки не то чтобы не могут, а просто-напросто не хотят.

— Не опасаешься, что сестра овдовеет? — только и спросил Мансур.

— Ты, кажется, боишься? — Секо прищурил и без того небольшие глаза.

— Вот еще! Я для боевой работы сюда и прибыл, а не для того, чтобы этой писаниной заниматься, — Мансур кивнул в сторону ноутбука. — Я готов находиться в ударной группе на постоянной основе. Могу и сам спланировать ряд рейдов. Турцию я неплохо знаю. Особенно Стамбул. Если туда пробраться, то со своим знанием тамошней обстановки и контактами я мог бы оказаться гораздо полезнее, чем здесь. Тем более Кинне там…

— Ну уж нет! — каменное, как у горного тролля, лицо Секо вытянулось от возмущения. — Ему, видите ли, под бок к женушке захотелось! Сейчас поучаствуешь в вылазке, и довольно. Я дам тебе опытных парней. Я не уверен, что ты затем пойдешь на саму акцию. Мне надо тебя обкатать в деле, а не угробить. Ты со своими способностями пригодишься для более серьезных мероприятий.

Мансур не понимал логику, которой руководствовался Секо: послать нужного ему человека с чрезвычайно опасной миссией, чтобы потом использовать его для более важной работы. Пусть даже не придется обстреливать полицейский участок, риск очень велик в то время, когда Турция в боевой фазе операции против курдов РПК.

Секо хочет убедиться в его надежности, продемонстрировать кому-то, перед кем отчитывается сам, что Мансур не спасует и не сдаст группу, скажем, турецкой полиции. С другой стороны, он, возможно, желает поглядеть, насколько Мансур способен командовать группой, ориентироваться в незнакомой обстановке, как себя поведет в стрессовой ситуации. Но самое неприятное во всем этом, что известить Авдаляна о внезапной вылазке на территорию Турции Мансур не успевал. Случись что, через время, конечно, станет известно об аресте Мансура или, не дай бог, смерти, но более всего угнетала не сама перспектива задержания или гибели, а то, что Центр не будет знать о его судьбе.

Ночь перед выездом Мансур не спал, размышляя, как избежать убийства полицейских, если во время разведки случится прямое боестолкновение. Вырисовывалась тупиковая ситуация. Он понял теперь во всей полноте, каково пришлось отцу, внедрившемуся в одно из подразделений ИГИЛ и принимавшему участие в боях вместе с головорезами черного халифата против правительственных войск Сирии.

В соседней комнате богатырски храпел Секо, которого вообще сложно чем-то вывести из себя. Только Кинне это удается, когда она с милым выражением лица напоминает, что они живут в современном мире и она имеет такое же право воевать за свое будущее. Так она поддевала его в Марселе за общими трапезами в ресторане. При этих словах Секо багровел и сжимал огромные кулаки.

Все пошло сразу не по плану, едва они прибыли в Мардин, город, с которым у Мансура и без того были плохие ассоциации. Там погибла Зарифа, и отца ранило, еле ноги унес.

Припарковались на соседней улице около конспиративной квартиры РПК на микроавтобусе, стареньком «Форде» с довольно сильно проржавевшими бортами. В машине сидели только двое. Третий пошел на разведку. Еще троих высадили перед въездом в город. Шестеро мужчин в одной машине непременно вызвали бы подозрения.

Конспиративная квартира оказалась провалена. Это стало понятно, когда сходивший туда для проверки парень из группы вернулся бледный и напуганный и сообщил, что крышечка на висящем на двери почтовом ящике плотно закрыта, а должна была быть открыта. Разумеется, имелся запасной вариант, однако Мансур среагировал сразу же и категорично:

— Уматываем обратно. Нет гарантии, что хозяин квартиры не сообщил о нашем прибытии. Он ведь нас ждал. О группе знал. А раз так, из него признания выбьют, надеяться на его стойкость я бы не стал.

— Он не знает адрес второй конспиративной квартиры, — возразил уже немолодой курд, напоминавший морщинами Бахрама. — Поэтому там можно отсидеться.

— Если взяли одного, обнаружили первую квартиру, то найдут и вторую — дело времени. К тому же вся полиция в городе стоит на ушах из-за операции в горах Кандиль. Унести бы ноги. Крутиться около полицейского участка не стоит. У них наверняка усилены посты, и участок они охраняют, может, с пулеметом. Мы бессмысленно просидим здесь несколько недель. А толку? Надо валить, пока есть возможность, но боюсь, что ее уже нет.

В подтверждение его слов около здания полиции, мимо которого они проезжали, увидели стоящую за клумбой с цветами «Кобру» — бронемашину на высоких колесах и с пулеметом, спрятанным на крыше машины за бронещитком.

— Вот! — зло сказал Мансур, чувствуя, как кровь резко отлила от лица. — Не вертите головами. Надо сейчас подобрать остальных и мотать отсюда как можно быстрее. Напиши им и скинь геопозицию. Подождем здесь.

Мансур, сидевший за рулем, припарковал «Форд» в глухом переулке, спрятав его так, что с большой улицы он не заметен, видимость перекрывал бетонный заборчик с осколками стекла, рассыпанными поверху.

В этой самой машине с турецкими номерами, подогнанной специально для их группы к месту выхода с гор по одной из тайных троп, лежали два заряженных телефона с местными СИМ-картами. По ним две части группы и списывались, используя один из мессенджеров.

Через пятнадцать минут появился первый из троих курдов. Мансур заметил его в зеркале заднего вида. Следом в отдалении метров в триста шли еще двое.

— Запустите их и пусть ложатся на пол, — велел Мансур похожему на Бахрама курду, сидящему за его спиной, и на мгновение опустил глаза, чтобы повернуть ключ в замке зажигания.

Когда он поднял глаза, услышав обнадеживающее дрожащее тарахтение старого мотора, то увидел, как изменилась ситуация. В конце переулка появились еще люди. И Мансур по их походке, манере держаться сразу понял, что идут они за курдами. Пусть и не в форме, но точно полиция. И то, как держали руку поближе к кобуре скрытого ношения, выдавало их.

— Они привели хвост, — сказал Мансур таким спокойным тоном, что сидящие в салоне бойцы не сразу поняли, что происходит.

Первым порывом Мансура было вжать педаль газа в пол, но в следующий момент он прикинул, что шедший первым курд успеет заскочить в микроавтобус, и надо дать ему этот шанс. За остальных стоит побороться. Хотя, конечно, в тот момент еще можно было уехать без последствий, пока преследователи не смекнули, что курды идут к микроавтобусу.

Мансур вышел из машины, не глуша двигатель, словно разминая ноги. Он все-таки надеялся, что ошибся и шедшие порознь четверо мужчин, двое по одной стороне переулка, двое по другой, случайные пешеходы.

«Пешеходы» заметили, что он смотрит в их сторону. Нервы сдали. Они что-то крикнули шедшим перед ними двум курдам, те обернулись, отбежали ближе к забору и стали доставать пистолеты.

Тот, который шел первым, тоже вознамерился было занять позицию, чтобы отстреливаться, но Мансур крикнул ему:

— К машине!

Пытался то же самое кричать и двум другим, но те уже начали перестрелку с полицейскими, грохот стоял в переулке невообразимый. Курды вошли в раж и не слышали его воззваний.

Мансур стал стрелять, стараясь отогнать полицейских за угол крайнего в переулке дома, не позволяя им прицельно бить по его товарищам, но в то же время стараясь не попасть в них. Он охрип, пока кричал, чтобы отходили к машине. Наконец один из курдов неуверенно попятился и тут же получил пулю в живот. Скорчившись, он катался по мостовой довольно далеко от микроавтобуса — до него не добежать, а уж он-то и подавно не сможет. Когда второго ранили в ногу, Мансур принял нелегкое решение — надо спасать остальных и спасаться самому, потому он вскочил на водительское сиденье, и началась погоня.

Сперва было показалось, что преследования не будет, — полицейские ведь зашли в переулок пешком. Однако на первом же повороте сзади прилепилась полицейская машина. К счастью, не та самая «Кобра». Мансур подозревал, что при любом раскладе бронемашина останется охранять полицейский участок, ведь их группу могут принять за отвлекающую внимание от основной, которая и произведет нападение на здание полиции, чтобы захватить оружие и документацию — архивы. В них может содержаться информация о завербованных турецкой полицией курдах.

Дальше Мансур отключил мысли об оставшихся в переулке товарищах, надо было думать о живых. В голове крутились аяты из суры «Аль-Фатиха», и он не заметил, что произносит их вслух:

— Только Тебе мы поклоняемся, и только Тебя мы просим о помощи! Веди нас по прямому пути!

* * *

— Этот Хафиз шальной, — сказал о Мансуре курд, похожий на Бахрама, когда Секо стал расспрашивать, как они спаслись. По информации, пришедшей чуть позже от курдской агентуры, в город нагнали столько полиции, что удивительно, как старенький «форд» не просто проскочил мимо всех постов, но и смог уйти от преследователей на более мощной машине. — Если бы не Мансур, нам бы не спастись. Он сначала отстреливался, как ковбой, встав на колено. Пули вокруг него свистели, а он как заговоренный — все мимо. Затем вел машину, как на автогонках, выкрикивая по-арабски аяты Корана. Я думал, что машину разорвет на части при таких резких поворотах. Но видимо, его сам Аллах вел. Он мне напомнил фидаина [25].

Мансур варил кофе на маленькой плитке в доме Секо и пытался совладать с раздражением. Ему бы уже успокоиться, тем более что испытание, которое организовал для него не без умысла Секо, позади. Вышел он из него успешно, а главное, живым — с группой курдов еле унес ноги из Турции.

Как перешли границу, уходя от погони, Мансур даже не заметил. Потеряли двух бойцов в бою с полицейским спецназом, преследовавшим их. Сейчас раненого парня наверняка пытают в полиции. Другого, убитого, бросили. До сих пор запах крови преследовал Мансура. Он уже помылся два раза в душе, но никак не мог избавиться от этого неистребимого духа.

Вот и сейчас он снял с огня джезву и понюхал ладони. С досадой тряхнули ими, словно пытаясь сбросить ненавистный запах.

Он хорошо помнил облавы, в которые попадали курды подполья РПК в Стамбуле. Погоня на машинах среди ночи, оглушительные в салоне машины выстрелы из пистолета матери. Осколки от заднего стекла автомобиля за шиворотом, просверки рассекающих темноту пуль полиции, стреляющей из «джаников». Все это несколько лет казалось Мансуру подзабытым сном с приключенческим сюжетом. После такой погони отсиживались за городом в схронах, оборудованных в глухих районах. Зализывали раны, хоронили убитых. И такое случалось…

— Откуда ты так хорошо знаешь Мардин? — с подозрением спросил Секо, наблюдая, как он варит кофе.

— Прежде чем куда-нибудь ехать, я имею обыкновение изучать карту.

Не стал бы Мансур объяснять ему, что, сидя в заснеженной Москве в своей комнате с видом на заледенелую сосну за окном, он всматривался на экране ноутбука в каждую улочку и ее название, гадая, где погибла Зарифа, где отец принял бой с полицией, едва не стоивший ему жизни. Отец не слишком распространялся о деталях, только с трудом сообщил о смерти Зары в Мардине.

Судя по всему, Секо, общавшийся тогда с Горюновым, которого, разумеется, называл другим именем, как раз знал все эти детали. Но Мансур не вправе был выдавать свое родство. Хотя то, что его после смерти матери воспитывала Зарифа, наверное, можно было не скрывать. Это несложно проверить. Однако упоминание о ней, тем более в контексте истории с Мардином, могло вызвать у Секо нежелательные для Мансура ассоциации, он и так несколько раз говорил, что парень ему кого-то внешне напоминает. А тут вдруг может вспомнить.

Мансур считал, что дух Зарифы, парившей над Мардином, сохранил жизнь ему и его товарищам, жаль вот только не всем.

Удача Мансура иссякла в первые же дни после бесславного похода в Турцию… Он собирался съездить на ту базу, где его держали вначале, там планировал оставить закладку для Авдаляна — место они оговорили как раз перед поездкой Мансура во Францию. Тем более сейчас за ним уже никто не наблюдал.

Он хотел рассказать о своих догадках о попытках курдов ДСС выйти на контакт с влиятельными людьми в Эмиратах. Тем более что эти догадки обрели уже вполне конкретную форму — после вылазки в Мардин Секо напрямую сказал ему об этом. В ближайшие дни они должны поехать в Египет и там будут вести работу по подготовке встречи товарищей из Сирии с эмиратцами. Каким образом он собирается это осуществить, кто еще участвует в процесс и почему надо ехать именно в Египет, Секо распространяться не стал. Но Мансуру главное было известить Центр о своих перемещениях и получить контакт в Египте для быстрой связи.

Мансур обосновал свою поездку в прежний лагерь тем, что забыл там кое-какие вещи, но Секо ни о чем и не расспрашивал, даже дал машину, на которой Мансур добрался до места. Но в итоге закладку он сделать не успел. Только вышел из машины, как налетели турецкие F-16. Началась такая крепкая бомбежка, головы не поднять.

Камень, за который Мансур успел забежать, подняв пыль из-под берцов, закрывал лишь его голову. Это и спасло, потому что осколки на излете все-таки прилетели и посекли спину. Он ощущал боль как от осиных укусов, довольно чувствительную. Эти же осколки поцарапали джип Секо.

Мансур мгновенно решил ликвидировать закладку. Если, не дай бог, потеряет сознание, его начнут раздевать и найдут. Сразу, может, и не догадаются, для чего это, но в конечном счете сообразят. Он сжег. Воняло пластиком, а остатки от сожженного контейнера, сплавленные и обжигающие, сунул под камень. Контейнер был самодельный — из старой зажигалки.

— Не судьба, — он поглядел на оплавленный контейнер с сожалением.

Мансур чувствовал, что куртка промокла от крови на спине, но почему-то решил, что сможет вернуться на базу к Секо самостоятельно. И доехал. А уже выйти сил не было. Он закатил джип под навес с масксетью и начал сигналить в надежде, что Секо услышит или его люди из соседних жилищ.

Прибежал сам Секо. Сперва оценил вид покоцанной осколками машины и затем сунулся внутрь, открыв дверь, собираясь обложить Мансура ругательствами. От соседнего домика примчались еще двое. Когда Мансур выпал на руки Секо, подоспевшие парни помогли оттащить его в подземный госпиталь, благо на этой базе он был хорошим, и хирург оказался на месте. Он выковырял из Мансура мелкие осколки, которые на излете ушибли, но не сломали ребра, хотя болели кости как сломанные. Зашивал долго и сосредоточенно. Секо не выдержал и демократично, по-простому, заглянул в операционную:

— Он там жив?

— «Там» не знаю, — мрачно пошутил доктор. — А тут я смогу выиграть конкурс по вышиванию крестиком. Это ж надо было так попасть! Словно под дождем из осколков гулял.

Оглушенный обезболивающим, Мансур слышал их разговор и думал, что Центр придется извещать о поездке в Египет старым дедовским способом — отправить открытку на один из почтовых ящиков, адрес которого хранится в памяти. Иначе его пропажа прибавит седых волос и Александрову, и Горюнову.

* * *

Мансур вспомнил отца снова, когда увидел район Каира, в который они с Секо и еще двумя курдами прибыли. «Если ты не в районе Аль-Ясмин или Маади на юге Аль-Кахиры, — так Горюнов по-арабски называл столицу Египта, — то ты будешь осязать, обонять, короче говоря, пялиться на горы мусора, пробки из истошно гудящих машин, на ослов и коптов-свинопасов и отряхиваться от вечной пыли. А от свиней, я тебе скажу, запах еще тот».

Курды поселились в квартире, по счастью, не в районе мусорщиков — Маншият-Насир, но, когда зашли в квартиру в пятиэтажке с тесными комнатами и ветхой мебелью, сразу чуть не запнулись за пятилитровые пластиковые бутыли с запасенной водой, причем не питьевой.

С водой в этом районе перебои, как и во многих небогатых районах Каира. Мусора во дворе дома оказалось не так уж много, лишь разрозненные бумажки гоняло пыльным ветром. Даже несколько пальм росли под окном, хотя Каир не самый зеленый город мира, совсем не зеленый.

Сквозь пальмовые листья за окном проглядывали крыши соседних домов, а над ними висело желтое марево, характерное для Каира. Пыль и смог.

В квартире остались только Секо и Мансур, остальные уехали в другое место. В гражданской одежде Секо был и в Париже, но там — джинсы и рубашка, здесь же курд приоделся в деловой костюм, правда, без галстука.

Несмотря на более чем бедненькие условия проживания, посещали они с Секо солидные места. Встречались с разными людьми в конференц-залах отелей или при мечетях. Чаще всего ездили в отель «St. Regis Cairo» в трех километрах от площади Тахрир, но пару раз выбирались в Гизу в «Stay Inn Pyramids» с рестораном на террасе на крыше рядом с бассейном и с видом на пирамиды, возвышающиеся над городом.

Один раз переговоры затянулись и пришлось даже переночевать в отеле. Кто оплачивал конференц-зал и номера в отеле, Мансур уточнять не стал. Все же они лично с Секо не шиковали. И Секо, в лучших традициях курдского социализма, довольствовался малым, несмотря на свой немалый пост в руководстве службы безопасности РПК. Хорошо жило в Каире только руководство, причем не РПК, а курдов PYD [26].

Мансуру тоже пришлось облачиться в костюм, купленный в Каире. Несмотря на нешуточную жару, он был вынужден соблюдать политес. Благо в отелях, где проходили встречи, кондиционеры работали на совесть. Так что в итоге Мансур схватил насморк. И мучился невозможностью покурить, впрочем, как и все остальные курды — заядлые курильщики. На территории отелей курение запрещено. К тому же мокли толком незажившие раны от осколков. Вроде они все небольшие, но неудобство доставляли серьезное. Каждый вечер Секо превращался в заботливую медсестру и клеил пластыри на раны.

Мансур не совсем понимал цель присутствия здесь Секо, уже не говоря о своей роли во всей этой болтовне. Он знал, что официальное представительство Сирийского Курдистана открыли в Москве еще в 2016 году, когда Российская армия уже действовала на территории Сирии, помогая действующему правительству справиться с ИГИЛ и гражданской войной. И тем не менее за помощью курды пошли к эмиратцам. Кто-то в руководстве Сирийского Курдистана решил заполучить ОАЭ в качестве гаранта и медиатора в переговорах с властями Сирии как влиятельного игрока на Ближнем Востоке, понимающего все хитросплетения подобных переговоров.

— Мне давно нужен был надежный и свой парень, который хорошо знает арабский. Свой, понимаешь? — объяснил Секо в один из вечеров, когда они сняли деловые костюмы и расположились у открытого окна. Городской гул не затихал, с Нила тянуло запахом рыбы и водорослей. Этот речной дух не перешибал даже запах мусора, валявшегося на улице. Секо задрал ноги в резиновых шлепках на пластиковый стул и пил ледяной лимонад из бутылки, стоящей на полу около его стула. — У нас есть парни, кто неплохо разговаривает, но иракские курды нам не нужны, тем более и речи не может идти о том, чтобы допустить их до серьезных переговоров. А ты свой и разбираешься к тому же в диалектах.

— Это всё благодаря изучению Корана, — слукавил Мансур. Основное углубленное изучение языка, конечно, состоялось во время прохождения специализированных курсов в Москве. И нюансы диалектов он именно тогда дотошно постигал. Теперь пригодилось в Египте.

Разговор этот, долгожданный для Мансура, открывший намерения Секо в отношении него, состоялся как раз благодаря его знанию языка.

Утром на одну из встреч пришел араб, представитель ОАЭ. Но не какой-то высокопоставленный человек, а так, вьющийся около тех, кто мог помочь в организации встречи в верхах и повлиять на благоприятный исход. Вел он себя заносчиво, перебивал Секо, пытавшегося быть деликатным, что давалось телохранителю тяжело после долгих лет, когда он решал вопросы быстро и просто с помощью «беретты» или «Калашникова». Разговор не клеился. Знания Секо в арабском иссякли, и он беспомощно поглядел на сидевшего в стороне Мансура. Когда в дело вступил Мансур, то беседа вдруг пошла бойчее. Они заговорили быстро и во многом непонятно для Секо. Через пару минут напомнили ему двух псов, встретившихся на узкой тропинке. Сначала настороженность во взгляде, затем принюхались, завиляли хвостами и вдруг начали резвиться. Они рассмеялись и остались довольны друг другом.

Уже выйдя из вестибюля отеля, в котором накоротке велись переговоры, Секо поинтересовался, над чем они смеялись.

— Он сперва спросил меня, не багдадец ли я. Потом я у него уточнил, не египтянин ли он…

— Ведь он из ОАЭ, — не понял Секо.

— Верно. Но он говорит «нет» так, как делают египтяне. Ля-а, — произнес по-арабски Мансур. — Уловил разницу? Ля и ля-а. Вроде как не-а. Оказался в самом деле из Каира.

— Ну тогда дело пойдет, — ухмыльнулся Секо. — А о чем еще говорили?

— Я спросил, как он попал в Дубай, ведь египтянам очень тяжело выбираться за границу. Единицы имеют такие финансовые возможности. Он объяснил, что в странах Залива пользуются спросом именно египтяне, но при условии, что они хорошо образованные специалисты в какой-то конкретной области. Тем более именно египтяне обычно хорошо владеют английским и, само собой, арабским. А по обычным рабочим специальностями те же эмиратцы, катарцы, саудовцы предпочитают брать людей из Бангладеша, Пакистана — им меньше приходится платить и размещать их можно в условиях так себе. А он человек с образованием — врач, затем продвинулся в системе здравоохранения. Сейчас курирует медицинский туризм в Департаменте здравоохранения в Дубае… — Мансур помолчал и добавил с недовольством: — Не понимаю, зачем он нам в этом деле? Я не доверяю египтянам.

— Был негативный опыт общения? — скривил губы Секо в скептической ухмылке. — Откуда? Ты еще слишком молод, — он явно хотел сказать грубее, что-то вроде «сопляк».

— Отец рассказывал, — Мансур сказал, чтобы доказать правоту, и осекся. Ведь по легенде, его отец Аббас, а не Горюнов. Теперь он лихорадочно пытался воскресить в памяти, был ли когда-то Аббас в Египте. Не помнил, чтобы тот ему что-нибудь подобное говорил.

А потом вечером Секо все же признал, что на самом деле изначально рассчитывал на таланты Мансура в лингвистике, умении общаться с людьми. Об этих его качествах ему сообщила первичная служба курдской безопасности, проверявшая Мансура, когда тот только прибыл в Кандиль. И еще Секо заинтересовала религиозность Мансура.

— Особенно твои знания, Хафиз, пригодятся в предстоящих переговорах. Эмиратцы — народ истово верующий.

Мансур уже смирился с прозвищем, да и сам считал себя человеком религиозным, но не фанатиком. Их разговор прерывало утробное урчание в трубах, расположенных в большинстве каирских домов снаружи на стенах. Час назад дали воду, и жильцы бросились набирать тару, мыться, стирать.

После судьбоносного разговора, когда Секо под шум водопровода сообщил, что теперь Мансур является его личным помощником и переводчиком, переговоры стали обретать более серьезную форму. Подъехали в Каир командиры YPG и представители Демократического союза разного пошиба. Правда, приезжали все по очереди, не скопом. Наверное, из соображений конспирации.

В основном разговоры носили пространный характер. Каждый пытался высказать свои пожелания относительно будущего устройства Автономной республики Курдистан в составе Сирии. Не просто высказать, а навязать. Вырабатывалась некая доктрина.

Судя по тому, что услышал в последующие дни Мансур, сложность предстоящих переговоров заключалась в том, что курды хотели сохранить максимум свободы, получить равноправие с остальной частью Сирии, находясь в ее составе, за этим следовала возможность ведения собственной торговли, справедливое разделение ресурсов — газа, нефти, урожаев с полей. На их территории больше всего этих самых ресурсов, и они готовы были делиться. Ну это уже что-то, потому что иракские курды, оказавшиеся тоже в нефтеносном районе Ирака, не были так щедры с остальной частью своей страны. Они качают сырую нефть на «Джейхан», а оттуда она экспортируется по миру. Договоренности у курдов напрямую с Турцией, и центральным властям в Багдаде это очень не нравится. Они предпринимают все, чтобы это дело прекратить. Или хотя бы добиться того, чтобы их мнение по данному вопросу спрашивали.

Курды Сирии прекрасно понимают, что сирийские власти не намерены предоставлять им равноправие, хотя раньше курды и на это не хотели идти, полностью вознамерившись всем владеть. Нет, власти Сирии крепко задумаются, тем более теперь, когда ИГ им практически удалось подавить с помощью России и Ирана, гражданская война затухла, началось относительное затишье, а курды к тому же выбрали себе в союзники не тех, кого надо, и Штаты сейчас, впрочем, как и всегда, но сейчас в более острой фазе, противоборствуют России, оседлав украинского черта, как гоголевский кузнец Вакула. Но кузнец-то, правда, ряженый, а черт вполне себе настоящий, со свастикой.

Гоголевские истории Мансура позабавили, когда пришлось проходить их в русской школе. Он не понимал половину слов, но смысл уловил, и ему понравилось, хотя идея идти в какой-то степени на сговор с шайтаном покоробила.

— Из наших только пешмерга хорошо устроилась, — со злостью заметил один из командиров YPG Гиван, имея в виду, конечно, иракских курдов. — Отбили у ослабленного войной Ирака с помощью американцев территорию, качают нефть, торгуют, наладили предательские контакты с Турцией, вас сдают запросто туркам при любом удобном случае, — он поглядел на Секо с сочувствием. — А мы ведь не так много просим.

Секо кивнул, хотя накануне, в первый день приезда Гивана и его людей, с раздражением говорил Мансуру в очередной раз под аккомпанемент водопроводных труб, что им бы не торговаться, а нырнуть под крылышко президента, который дружит с Россией, пока их турки не нахлобучили. Надо искать пути, чтобы договариваться.

Мансур полушутя напомнил, что цель курдов, находящихся на любой территории, — независимость, а Секо говорит контрреволюционные вещи. Секо пригвоздил его усталым и злым взглядом.

— Мир нужен для начала, чтобы курдов хотя бы перестали убивать. Во всяком случае, в Сирии. Иначе некому будет бороться за свою страну. Заметь, последнее перемирие между РПК и Турцией нарушили именно турки. Им не нужен мир.

— Ты говоришь, чтобы сирийских курдов не убивали… А то, что наших убивают, тебя не так волнует?

— Не говори ерунды! Конечно, беспокоит, но наши бойцы более закаленные. Опыта борьбы больше. Нас так просто не возьмешь. Сколько турки бросают сил и средств! А мы живы.

Мансур промолчал, подумав, что такой шапкозакидательский оптимизм не может разделять. Вспомнил и Аббаса, подорванного в Сирии явно митовцами, и Зарифу, погибшую в Мардине от полицейских пуль, и мать, которую выловили из Босфора, изуродованную до неузнаваемости.

Он в эти дни успел отправить пару открыток с видами Гизы, в которых сообщил о том, где находится, изложил в зашифрованном виде суть переговоров, описал участников мероприятий. В очень общих чертах. Он ожидал и догадывался, что Центр заинтересуется подробностями, но не знал, какой они выберут способ выйти на него.

Когда они с Секо вернулись с очередного раунда переговоров, увидели на двери квартиры записку. Это было, мягко говоря, странно. Секо тут же непроизвольно схватился за бок, где обычно у него висела кобура, и оглянулся по сторонам. В темном вонючем подъезде стояла тишина и в воздухе висел песок, который везде здесь проникал.

— Это, кажется, записка, — негромко сказал за его спиной Мансур.

— Не учи меня! — огрызнулся Секо. — Такое тоже взрывается… — Он подсветил фонариком, висевшим на брелоке для ключей, и начал ругаться: — Вот зараза девка! Это ты ей сказал, что мы здесь? Неужели растрепал?

— Кому? Что сказал? — Мансур высунулся из-за его могучего плеча.

— Почерк моей многомудрой сестрицы. Приперлась. По мужу, видите ли, соскучилась. Ждет тебя в отеле. — Он протянул записку покрасневшему Мансуру. — Даю тебе сутки и пускай валит в Стамбул. Отель она, видите ли, сняла. «Нил Ритц-Карлтон». Шикует! Один из лучших.

— Как сказано в суре «Али ‘Имран»: «Если с вами случается доброе, это огорчает их; если же вас постигает беда, они радуются».

— Это ты к чему? — набычился Секо.

— Про зависть, — скромно потупился Мансур, скрывая улыбку.

— Вот сейчас не отпущу тебя и будешь знать, Хафиз.

— «Ритц-Карлтон» это в центре? — сменил тему Мансур.

— Неподалеку от Египетского музея.

* * *

Колыхалась штора, полупрозрачная. Ветерок с Нила ее то поднимал, и тогда за ним, как на цветной фотографии, возникали река и мост Каср-эль-Нил, через который ехали машины, то опускал, и тогда та же картинка становилась почти что черно-белой, задрапированной тонкой тканью.

Кинне сидела около зеркала, поправляя расплывшийся от жары макияж, все еще в бледно-розовом льняном костюмчике с широкими брюками и в коротком жакете, в котором Мансур увидел ее в вестибюле отеля. Мансур порадовался, что заявился сюда в это пафосное место в костюме, так и не переодевшись с переговоров.

Он покосился на нее и подошел к окну. После разлуки они оба испытывали неловкость. Она выглядела особенно шикарной и в этом костюме, и в этой обстановке немного старомодной, английской, с деревянной мебелью, на фоне черно-белых старинных фотографий, висящих в рамках на стенах номера.

Придержав органзу на панорамном окне, Мансур зафиксировал «цветную фотографию» и засмотрелся на пыльный мост и блестевшую на солнце реку в золотистом мареве песчаной взвеси. За окном виднелся балкон с пальмами в огромных кадках и плетеные стулья.

— Нехилый отельчик! — нарушил он молчание.

— Я могу себе позволить. Это ты и Секо голодранцы… — пошутила Кинне. — Я к тебе, вообще-то, в качестве связного. В Центре решили, что такой вариант предпочтительней. Никто ничего не заподозрит.

— Только Секо кипятится и обвиняет меня, что я растрепал о нашем местоположении. Какие будут версии, чтобы меня в этом не обвиняли? Сразу скажу, никто о нашей миссии не знает — ни в Стамбуле, ни в горах Кандиль, кроме самой верхушки, как ты понимаешь. Никто тебе «шепнуть» не мог.

— Не волнуйся, с Секо я разберусь. Его помощники знали, один из них мне все-таки шепнул. Кто именно, тебе и знать необязательно. Ты есть хочешь? Я в номер заказала на свое усмотрение.

Они расположились на балконе, когда официант ушел, оставив подносы с едой и фруктами.

— Так можно и до завтра из номера не выходить. — Мансур уже скинул пиджак, закатил рукава рубашки и расположился в плетеном кресле, вытянув ноги. — Что, Центр жаждет от меня услышать подробности?

— И это тоже. Самое главное, тебя предостерегали от сотрудничества с этим египтянином.

— Не понял. — Мансур хотел было закурить, но с досадой вспомнил, что на территории отеля курить запрещено. — Откуда информация и почему нельзя ему доверять? Он в переговорах, можно сказать, ключевая фигура.

— Как мне передали, твое начальство вспомнило о том, что в допросах аргентинца был упомянут некий врач-египтянин. По их просьбе аргентинца передопросили уже более подробно по этой теме. Оказалось, что о нем сказал Гинчев в Германии. Аргентинец приболел, кашлял и чихал при их встрече. И болгарин предложил показать его врачу. Дескать, есть у него хороший доктор из Египта. Он как раз в Германии. Гинчев наверняка и с ним там встречался. Чтобы поездка была продуктивнее, болгарин назначил не одну встречу.

— Ну мало ли… — пожал плечами Мансур, кинув в рот кусочек манго. Фрукты, нарезанные кубиками, лежали на плоском овальном блюде. — Мало ли врачей египтян. Да и словесное описание… Ведь нет характерных примет. Не прозвучало его имя.

— Насколько я поняла, для уточнений там, в Германии, попросили кого-то разведать. Не знаю деталей, но пока что велели предупредить, чтобы ты проявил в отношении египтянина осторожность.

Мансур понимал, что СВР подрядила свою резидентуру в посольстве России в Германии, чтобы они, задействуя агентуру, выяснили про египтянина, побывавшего в определенные числа в Мюнхене и, вероятнее всего, в той же гостинице, где останавливался сам Гинчев. Вряд ли египтянин стал бы предъявлять «альтернативные» документы при заселении. И есть ли они у него? Какого уровня агент, если он агент, а может, разведчик? Во всяком случае, теперь стоило присмотреться к египтянину особо.

— Какая может быть осторожность? Я в переговорах ничего не решаю. Мелкая сошка — переводчик, секретарь. Приближен к процессу только потому, что зять Секо. Да и у Секо не больно много полномочий — передаточное звено. Просто руководство РПК не высовывается лишний раз, чтобы их не сдали туркам хоть в Египте, хоть где. Да и, по большому счету, это не кровная заинтересованность РПК. Я бы, честно сказать, и сам с египтянином дел иметь не стал. Народ они жуликоватый.

— Центр интересует, выгодны России эти переговоры или нет?

— Хороший вопрос. Я бы тоже хотел знать. Учитывая СВО на Украине, очевидно, нам нужен покой в Сирии. А если перемирие не состоится, то это так или иначе мина замедленного действия. Нам не надо, чтобы прилетело еще и с Ближнего Востока. Как по мне, так лучше бы наши стали посредниками в переговорах с правительством Сирии, а не эмиратцы. И Россия неоднократно пыталась предложить свои услуги и наладить переговорный процесс, насколько мне известно. Но курды считают, что у нас, да и у Ирана с Турцией, в Сирии «противоречивые интересы», как они выражаются. И поскольку от российской помощи в этом вопросе они отказались, то пускай хоть сами как-то урегулируют свои отношения. Американцам такое соглашение в любом случае в пику. Они ведь продолжают поддерживать сирийских курдов, и по их разумению стоит оттяпать по куску для Великого Курдистана от Ирана, Турции, Ирака и Сирии, разумеется. Четыре страны будут в таком случае расколоты… Хотя пускай все это сами в Центре анализируют. Штаты не намерены уходить от нефтяной кормушки на территории Сирии, а в случае налаживания отношений между центром и Рожавой Сирия будет крепнуть, действовать их войска станут сообща, в том числе по борьбе с ИГ, в таком случае американцы окажутся лишним звеном. Не исключаю, что попросят на выход и иранцев, но те вроде и не цепляются, хотя все же решают свои задачи на сирийской территории. Разведку ведут у соседей… — Мансур подмигнул Кинне, намекая на Израиль. — Все-таки поближе.

Разговоры по делу закончились, Мансур умял все, что принесли, и смущенно сказал:

— Слушай, в нашем бунгало вечно нет воды, а поливаться из ковшика надоело. Я бы воспользовался здешней шикарной ванной.

Кинне снисходительно улыбнулась.

Мансур зашел в комнату, оставив Кинне на балкончике. Она попивала сок и щурилась на солнце. Штору выдувало из комнаты, и она задевала Кинне за плечо. Ей наконец надоело с ней бороться, да и солнце припекало.

Кинне вошла в комнату и застал Мансура без рубашки. Она увидела его спину. Некоторые раны поджили, некоторые все еще были заклеены пластырем.

— Боже мой! Ты ранен?

— Нет, это просто ветрянка, — пошутил Мансур. — Ну что ты сделала такие глаза? Нас же турки бомбят. Задело меня слегка перед отъездом.

— И ты хочешь вернуться туда?

Он отмахнулся с досадой, мол, о чем говорить. Все и всё понимают, незачем сотрясать воздух пустыми сетованиями.

— Давай уедем, улетим сегодня же! Хоть в твою Россию. Что ты усмехаешься?

— Мой российский паспорт в Москве. Там я буду очень нескоро. А ты можешь улететь туда из Стамбула, если хочешь. Мне перед отъездом дали квартиру. Даже есть где жить, правда, там голые стены…

— А кто к тебе будет приезжать в качестве связного?

— Найдут кого-нибудь. Может, какую хорошенькую девушку-агентессу…

— Угу, — зловеще сказала Кинне, и Мансур поспешил скрыться в ванной. — Ты, кстати, не сказал, как я смогу тебе передать информацию о египтянине, когда придут уточнения?

— Скорее всего, мы вернемся в горы в ближайшее время, — отозвался Мансур из ванной. — От силы недели две еще пробудем. Пока эти деятели только изложили свои пожелания и основания для того, чтобы начать переговоры. Теперь нужно будет донести это до эмиратцев, найти тех, кто может повлиять на высоком уровне на приближение даты начала переговоров. Но что-то мне подсказывает, что это затянется не на один месяц.

На следующий день Мансур проводил Кинне в аэропорт, а в Каир прибыли помощники командующего ДСС. Когда он их увидел, догадался, что главным переговорщиком от курдов Сирии выступит именно командующий.

Возник вопрос у организаторов предстоящей встречи в ОАЭ, кто должен от эмиратцев сидеть по другую сторону стола переговоров. По всему выходило, что равноценный собеседник — это министр обороны ОАЭ. Но такой уровень, по-видимому, не светил курдам. Поэтому охотно согласились на советника эмиратцев по национальной обороне. Более чем солидный чин. И при таком раскладе у эмиратцев как бы есть пути отступления. В случае неудачи или обвинений во вмешательстве во внутренние дела Сирии они всегда смогут откреститься, что переговоры носили условный характер, обсуждались вероятности развития событий, но не реальный план действий. Курды промолчат, не в их интересах ссориться с ОАЭ и обнародовать истинный предмет переговоров и протокол. Они знают, что идут на риск быть обвиненными во втягивание в конфликт с центральной властью Сирии стороннего государства, ведь кроме поддержки моральной курды хотят защиты курдских интересов, а это может предусматривать ввод какого-то военного контингента в дальнейшем. И так слишком много соглядатаев в Сирии.

ОАЭ, конечно, солидное государство, но все же не уровня Китая, которому удалось примирить саудитов и иранцев и, кстати, наладить отношения и с ОАЭ тоже. Когда Мансур говорил, что Россия могла бы стать посредником в налаживании отношений сирийских курдов с действующим руководством Сирии, он подразумевал именно такую позитивную дипломатическую активность, которая не только добавляла популярности государству-медиатору, но и сулила солидные контракты во всех отраслях с обеими примирившимися сторонами. В данном случае с обнищавшей, истощенной войной Сирией — это не столь выгодная история, но политический успех никто не отменял, тем более именно Россия заинтересована в стабилизации обстановки в САР и в обретении ими контроля над нефтеносными районами, пусть и придется Сирии делиться с курдами. К тому же со стороны курдов присутствует горячее желание найти общий язык с властями страны и обрести покой и стабильность.

Что характерно, американское посредничество курдов не устроило. Понимали, что Штаты не для того в Сирии, чтобы осуществлять миротворческую миссию. Они там для того лишь, чтобы качать нефть, вести разведку и сеять раздор, чтобы опять и опять продолжать качать нефть.

* * *

Мансур еще в Египте начал высказывать Секо свои опасения, что иметь в качестве посредника в таком серьезном деле египтянина не стоит. Однако веских доводов, кроме голоса интуиции, он привести тогда не мог. Впрочем, как и в августе, когда от Центра через Авдаляна получил информацию о том, что опасения подтвердились и это тот самый египтянин, встречавшийся в Германии с Гинчевым, а стало быть, есть очевидная связь между этим «врачом» и ЦРУ. Такая информация уже сама по себе должна настораживать, но Мансур и теперь не смог бы привести существенные доводы для Секо. Не скажет же он в самом деле, что эти данные пришли из Центра, а там, в свою очередь, их получили от резидентуры посольства России в Германии. Снова напирать на обостренную интуицию наивно. И в конце концов, у Секо могут возникнуть подозрения, что у подобной интуиции наверняка есть солидная подоплека.

В конце года Секо с Мансуром и несколько представителей от PYD полетели в ОАЭ.

Египтянин расстарался, снял квартиру для Секо и Мансура и отдельную для сирийцев. Мансур в этом усмотрел умысел. Он считал, что обе квартиры нашпигованы аппаратурой. Более того, ощущал кожей и видеоконтроль. С Секо серьезные дела старался обсуждать только на улице, в шумных местах, где сложно записать хороший звук с помощью дистанционной аппаратуры.

Он вновь стал намекать Секо, что не стоит раскрывать всех деталей предстоящих переговоров посредникам, подразумевая египтянина. Дескать, те, кто суетится в таких делах, где не очевидна личная заинтересованность, имеют все же свой интерес, но, как правило, скрытый и на стороне. На стороне противника или конкурента.

— Какой у него в этом деле профит? Чего он мельтешит? Он же на съем квартир не представительские деньги тратит, а из своего кармана. В ОАЭ не прокатит такой вариант — принять негосударственную делегацию за счет госказны. Мы же не коллектив терапевтов. Нас стопроцентно приняла в объятия местная контрразведка и присматривают за нами, возможно, не они одни. Вряд ли они упустили тот факт, что прилетел в Дубай начальник безопасности курдов РПК. Ты личность-то заметная. Я бы еще проскочил, а твоя персона уж точно не останется без внимания. И курды PYD тоже. Даже если благодаря египтянину местным спецслужбам известно о наших намерениях заручиться поддержкой руководства ОАЭ в переговорах курдов с правительством Сирии, все равно приглядывать будут. Это аксиома.

— Какой ты умный! — нарочито восхитился Секо, но в его глазах мелькнула неуверенность.

Они расположились в одном из ресторанов огромного торгового центра с видом на поющие фонтаны. Террасы уже заполнились туристами, да и местными, пришедшими поглазеть на вечернее шоу.

Народ гомонил разноязыко, всполохи вспышек фотоаппаратов то тут, то там высвечивали счастливые моменты чьей-то жизни.

Мансур подумал, какой бы момент запечатлел фотоаппарат из жизней Секо и его, сфотографируй их кто-нибудь сейчас? Он поежился, решив, что их и снимают на видео, и фотографируют, но карточки не вклеят в альбом на память, а видео будут просматривать в полумраке спецкинозала люди в деловых костюмах и с постными равнодушными лицами, для которых такого рода просмотры рутинная работа.

— По-моему, ты передергиваешь, — нашел что сказать Секо. — Нет, я понимаю, существование в Стамбуле в условиях жесткой конспирации не способствует легкому отношению к жизни, но тут уж перебор.

Секо расслабился — это очевидно. Он крайне редко выныривал на поверхность действительности из своеобразного милитаризированного мирка горной жизни РПК, а если и поднимал перископ, то видел там отряды ДАИШ в Ираке, уничтожавшие курдов-езидов; окраины Мосула, полуразрушенного бойцами черного халифата и американскими оккупационными силами, которые вместе с турками штурмовали многострадальный город, не допустив союзные силы из числа курдов до непосредственного штурма, оставив их в оцеплении из опасения прямого боестолкновения их с турками-союзниками. А на самом деле не желая демонстрировать, как выводят руководство ДАИШ в безопасное место из-под огня для осуществления далеко идущих планов — им нужны опытные террористы по всему миру. В тот момент они в них нуждались в Сирии и затем в Афганистане, где те, после спасения из Мосула, возглавили филиал ДАИШ — «Вилаят Хорасан».

Перископ Секо поднимал и в воюющей Сирии. И теперь, в связи с переговорами, в Египте, а нынче в ОАЭ, процветающих Эмиратах, расслабляющих любого своим богатством и размахом.

Струи воды множества фонтанов начали завораживающий световой танец под музыку, потоки воды извивались, ударяли в черное небо попеременно на фоне мелких огоньков окон небоскребов. Кто-то умело дирижировал танцем воды. Даже не менялись цвета, оставалась только золотистая подсветка, но зрелище впечатляло.

Глядя на все это, Мансур думал, как в людях может уживаться и умение создавать такую красоту, и изощренная жестокость. Хотя и в том, и в другом случае работает фантазия, просто в процессе созидания она добрая, а в процессе разрушения — злая.

Переговоры проходили в Абу-Даби. Полторы сотни километров дороги. Мансур не совсем понимал, зачем их разместили в Дубае. Но чуть позже догадался, что чиновники, с которыми прощупывали основание для будущих переговоров, с удовольствием сами приезжали в Дубай развеяться. Тем более сто пятьдесят километров — это от центра до центра, а на деле выходило около шестидесяти-семидесяти. Чиновники приезжали на своих машинах, они тут у всех местных жителей. А Мансур, Секо и их сирийские товарищи брали такси и укладывались в двести семьдесят дирхамов плюс-минус. Порядка семидесяти пяти долларов.

Эта поездка им влетела в солидную сумму. И в плане пропитания, и в плане этих челночных перемещений между Дубаем и Абу-Даби. Разве что на съеме квартир сэкономили. Мансур, правда, уговаривал Секо сменить квартиру:

— Лучше потратиться, чем все наши разговоры-переговоры записывают церэушники. Мы-то с тобой проявляем осторожность, а наши товарищи… не уверен.

Но Секо лишь отмахивался.

* * *

Возвращение в горы принесло одно лишь уныние. Снова сырой домик в зарослях маскирующих его кустов и деревьев. Снова бомбежки, не такие частые, как весной, но все же… Когда раздавался свист летящих снарядов, у Мансура начинали чесаться шрамы на спине.

Почти год прошел с тех пор, как он прибыл в горы Кандиль. Произошли разительные перемены. Мансур продвинулся в иерархии столь существенно, что несколько раз присутствовал на совещаниях, где бывали сам Карайылан и его замы. Специально Джемалю его не представляли, но не было сомнений, что Карайылана ознакомили с его биографией.

Именно на одном из таких совещаний Мансур сперва узнал, что в переговорах с эмиратцами будет участвовать помимо командующего ДСС председатель ПСК — партии иракских курдов, близких РПК.

Мансур сидел у стены среди других курдов, как и он, невысокого ранга, но допущенных в святая святых. Говоривший, один из заместителей Джемаля, рассказал, что командующий ДСС прибывает в ближайшие дни в Ирак, и во время передвижений его делегацию по Ираку будут сопровождать американские военные. Предосторожность, в общем, нелишняя, если учесть, что после вторжения Штатов и К° бандитизм и терроризм в Ираке процветал. Собственно командующий прибывал именно по поводу обсуждения совместной борьбы с ИГ.

В Ираке ситуация с ИГ неспокойная, периодически боевики их иракского филиала нападают на пешмергу, колонны военных — были такие случаи под Киркуком, Самаррой и Багдадом, устроили теракты в городе Гарме в тридцати километрах от Багдада в провинции Аль-Анбар в 2008 году (тогда погибли помимо иракцев трое американских морских пехотинцев и два штатовских переводчика — там расположена американская авиабаза «Айн аль-Асад»), и более свежий теракт в 2022-м в провинции Дияла, где расположена другая американская база. Посреди ночи боевики прорвались в казарму к американцам и расстреляли больше десятка спящих солдат.

В стране периодически вспыхивают митинги из-за бедственного положения населения. Власти уже начинают всех вокруг принимать за террористов и задерживают десятками, а то и сотнями, не церемонясь, не в силах и не имея желания разбираться. Готовы даже мириться с присутствием американского контингента, за сохранение которого ратует премьер-министр, надеясь, что они обеспечат хоть какой-то порядок. Не понимая, что их-то и надо гнать поганой метлой в первую очередь, ведь именно они стали причиной разрухи и хаоса в Ираке.

— Технические совещания уже проведены. Состав делегации утвержден, — говорил о переговорах с Эмиратами один из помощников Джемаля, коротко стриженный, моложавый курд в камуфляже со старыми усталыми глазами. Почти у всех курдов высокого ранга, которые слишком давно в РПК, Мансур еще в Турции это заметил в окружении его матери и Аббаса, в их подпольной ячейке — вековая усталость в глазах. Они понимают, что борьба необходима, но едва ли не бессмысленна. — Встреча состоится в начале мае. Дата еще уточняется. Но сейчас наша забота — безопасность командующего ДСС, который прибывает в Ирак на днях. — Он поправил портупею на своем крепком торсе. — Его будут сопровождать американцы, якобы для охраны, но с целью, как всегда, пошпионить, понаблюдать за всеми нашими передвижениями и делами. Они как… — он сказал, между какими органами находятся американцы и какую функцию они там несут. Прозвучало это в высшей степени похабно, но хохот продемонстрировал единодушие в рядах курдов. — Однако сути это не меняет. Они будут в охранении, надувать щеки и изображать, что даже всерьез относятся к курдам. Да не будь у нас конфликта с турками, а у наших товарищей с сирийским правительством, они бы первые нас кассетами закидали или еще чем похуже.

— Думаю, что камень преткновения в будущих переговорах — позиция сирийцев. Они ставят условием, чтобы курды настаивали на том, что коалиционные силы должны покинуть Сирию. На чем они там могут настаивать! — Джемаль говорил тихо, его смуглое лицо выглядело добродушным, но никто из присутствующих не сомневался, что благодаря жесткости, последовательности и уму этого человека с усами как у Оджалана, нисколько не склонного подражать Апо, курды РПК до сих пор остаются в относительной безопасности в горах Ирака. — Поэтому все их десять пунктов и разговоры о справедливом распределении ресурсов даже рассматривать в Сирии никто не станет, пока они формально дружат с американцами, к тому же их в поездки в Ирак сопровождают штатовские военные. Впрочем, это напоминает конвой, а не охрану.

— Джемаль, раз ты считаешь переговоры с ОАЭ бессмысленными, зачем мы ввязались? — спросил предыдущий оратор.

— Нам не помешают прямые контакты с ОАЭ. Кроме того, курды в Сирии проявляют мирную инициативу, и это всех нас хорошо характеризует. Секо, надо отобрать нескольких наших бойцов для сопровождения колонны. Потолковее и знающих обстановку.

Мансур не попал в состав этой группы. Сперва не попал… Уже к вечеру Авдалян вышел с ним на контакт, оставив днем знак срочной связи. Они встретились на полпути между базами, съехав с дороги на незаметное старое ее ответвление, ведущее к заброшенной разбомбленной когда-то турками базе. В сумерках заросли травы казались выше, какие-то насекомые, почти как бензопила, стрекотали в кустах, было свежо к вечеру и сыро после недавнего дождя, излившегося из тучи, которую гоняло над горами Кандиль с запада на восток и с севера на юг переменчивыми весенними ветрами весь вчерашний день.

— Есть информация из Центра. Кто-то близкий к окружению Гинчева получил информацию о том, что готовится некая провокация с курдами.

— Ну это мне и Кинне говорила во Франции. Я так понял, что, прознав от египтянина о попытке переговоров, церэушники влезут. Что нового в этом?

— Теперь, как я понял, наступает час икс. Поскольку ты сейчас человек, приближенный к руководству РПК, тебе и карты в руки. — Авдалян ехидно кхекнул, то ли завидуя, то ли, наоборот, намекая, что те, кто поближе к руководству, это смертники. Слишком часто пытаются осуществить турки покушение на Карайылана. — Если тебе нужны подробности, эта история тянется с лета прошлого года, когда в Москве военная контрразведка задержала какого-то типа в Казани, связанного напрямую с Гинчевым. Суть в том, что этот задержанный сдал еще одного парня — их с Гинчевым общего знакомого. Тот сидит в Турции и выполняет поручения болгарина. На него вышли в Стамбуле, поговорили с ним. — Авдалян сел на подножку джипа, на котором приехал, и закурил. — Видимо, очень проникновенно поговорили или просто-напросто купили. Он сказал, что Гинчев готовит какой-то материал для очередного своего «расследования». Готовит его против турок. Цель — сорвать переговоры в Москве, которые должны состояться десятого мая с участием Турции, Сирии, Ирана, ну и, само собой, России. Есть мысли на этот счет?

— Есть догадки, — хмуро кивнул Мансур, сразу вспомнив нынешнее совещание у Карайылана. — Но я же не смогу заявить о своих подозрениях даже Секо. Я хоть и приближенный, как ты говоришь, но все же рядовой боец, а не разведчик. У меня нет агентуры. И быть не может на данном этапе.

— А какие догадки? — оживился Авдалян.

— Есть возможность у ЦРУ убить сразу двух зайцев — подставить турок в покушении на убийство командующего ДСС и таким образом сорвать переговоры курдов ДСС с Эмиратами, поскольку он главный переговорщик. Командующий приезжает со дня на день, его будут охранять кроме курдов американские вояки. Они даже могут героически погибнуть, если вдруг на важного курда произойдет покушение. Штатам не жалко своих солдат. Их красиво похоронят, как они это умеют.

— Ну и спишут покушение на местных игиловцев, — засомневался Авдалян.

— А если все-таки на турок с помощью ЦРУ и Гинчева?

— И что? Разве руководство Сирии не приедет в Москву, обидевшись на турок за ликвидацию командующего курдов, которых они, мягко говоря, не любят. Да они приедут и туркам руку пожмут.

— Не скажи, — пожал плечами Мансур. — Сирийцы не теряют надежды подмять под себя курдов. А если они будут пожимать руку туркам в Москве по поводу гибели их командующего, курды им навстречу уже больше не пойдут. Обидятся. Там все гораздо сложнее. Если покушение удастся, сорвутся или, во всяком случае, отложатся на неопределенное время переговоры курдов с эмиратцами. А это оттягивает мир в Сирии и отъезд американцев восвояси, в чем в глубине души наверняка заинтересованы и турки.

Мансур задумался, глядя на рваные облачные розовые полосы на небе.

— Если мы делаем ставку на покушение и считаем, что это и будет той самой провокацией, а ничего другого в голову не приходит, что может сорвать переговоры в Москве, следует перебрать возможные варианты способов покушения. Подрыв машины, заложенные на обочинах радиоуправляемые фугасы, минирование самой машины, на которой поедет командующий…

— Да просто могут выстрелить из РПГ с обочины, — подсказал Авдалян.

— Тоже вариант, — кивнул Мансур. — И выстрел снайпера нельзя исключать. Хотя все эти способы скорее напоминают работу отрядов боевиков, их стиль работы. А чтобы списать на турок, нужно что-то повесомее. Скажем, дрон.

— Не смеши меня, игиловцы используют дроны с таким же успехом. Но согласен, дрон — это уже больше напоминает работу спецслужб, в данном случае митовцев. Разведали, точно навели, отправили и взорвали.

— Вариантов море, времени нет, в союзники Секо не возьмешь. Начнет допытываться, откуда информация. К тому же командующего могут подорвать в здании, где пройдут встречи и переговоры, а не по дороге. Хотя, насколько я понял на совещании, американцы будут охранять командующего во время передвижений от Сулеймании, из аэропорта и обратно, а мы во время переговоров и мероприятий. Логично предположить, что им выгоднее нападать тогда, когда охранять будут американцы, чтобы продемонстрировать непричастность. Можно пожертвовать своими, вряд ли солдат станут предупреждать о спецмероприятии. Если бы я затеял провокацию, я бы подставил своих, чтобы на меня не подумали.

Авдалян посмотрел на него заинтересованно:

— Опасный ты тип!

— Но я ведь не собираюсь устраивать провокацию… Причем чем громче провокация, тем больше своих жертв будет.

* * *

Глубокой ночью, когда Мансур с Секо решили попить кофе в тишине и покое, Мансур спросил:

— Ты собираешься сопровождать командующего?

— Наверное, а что? — Секо вытянул ноги в шлепках, откинул голову и выдохнул сигаретный дым в потолок зеленоватого навеса. Слабый свет из открытой двери в дом, задернутой антимоскитной сеткой, не демаскировал, он едва освещал террасу около входа, не выбиваясь из-под навеса.

— Тебе не кажется странным, что американцы будут сопровождать колонну?

— Это обычное дело. Они с сирийскими курдами рука об руку.

— Считаешь, для американцев тайна, что ДСС собирается вести переговоры с эмиратцами у них за спиной? Прикинь варианты, если они все-таки прознали об этих закулисных маневрах. Ты же не можешь абсолютно исключить утечку?

Секо вздохнул и отставил чашку с кофе.

— Допустим, умник. И что ты хочешь сказать?

— Будь я на месте американцев, я бы постарался лишить ДСС основного переговорщика и если не совсем предотвратить переговоры, то уж, во всяком случае, оттянуть их на неопределенное время.

— Умник! — повторил Секо, чувствуя, как солидная проблема надвигается неумолимо на его голову. Большую часть ответственности за безопасность командующего могут возложить на него. И предположения Мансура показались ему более чем здравыми и логичными. На то Секо и представитель службы безопасности, чтобы это предвидеть.

Слова Мансура, нарочито неуверенные, о том, что покушение может быть во время передвижений колонны с командующим от аэропорта или наоборот, Секо воспринял тоже с профессиональным пониманием. Про то, что готовится провокация против турок, Мансур, естественно, умолчал. Поэтому версию Авдаляна, что будет использоваться, скорее всего, дрон турецкого производства, с Секо он обсуждать не стал. Но то, что дрон могут задействовать, они, посовещавшись, тем не менее приняли за одну из самых вероятных угроз, при этом не сбрасывая со счетов остальные.

Было решено пустить по трассе перед приездом гостей машину с опытными саперами, осмотреть обочины. И даже поймать подозрительных типов, если таковые будут крутиться около дорожного полотна.

Действовали вместе с офицерами безопасности ДСС, прибывшими раньше командующего. Секо настоял, чтобы в машине командующего за рулем оказался Мансур, американских солдат усадили в машину сопровождения. Их возражения по этому поводу вызвали только еще большие подозрения. Они явно получили вполне конкретные инструкции: быть как можно ближе к телу. Мансур подумал, что дрон могут направить на сигнал, исходящий из какого-то ретранслятора в амуниции, которой обвешаны американские военные, причем они и сами могут об этом не догадываться. У них блеск и самоуверенность в глазах. Горят желанием выполнить задание и утереть нос ничего не смыслящим, как им кажется, в этом деле курдам. Пусть спят и видят себя героями…

Закончилось совещание с местными военными, иракцами и курдами. У командующего оставалось немного времени до отлета, чтобы отдохнуть и попить чаю. Он сидел на диване в комнате с опущенными жалюзи в приятном полумраке. Гудел кондиционер, гоняя влажный пыльный воздух. Пахло крепчайшим кофе и пешмание, лежащей перед командующим на тарелочке на журнальном столике. Дымилась сигарета в пепельнице.

Вдруг в комнату зашел молодой мужчина, высокий красивый курд. Он, наверное, постучал в дверь, хотя тот звук, который предварил его появление, можно было воспринять, скорее как удар мыском ботинка по двери, чем костяшками пальцев.

Командующий невольно потянулся к кобуре, которая лежала рядом с ним на диване, он ее отстегнул, когда собрался отдохнуть. Померещилось, что это арест или того хуже…

Но парень заговорил спокойным тоном, при этом не возникало ни малейшего желания ему противоречить, глядя в его глубокие темные глаза.

— Я попрошу вас срочно следовать за мной, господин командующий. Нам надо выйти через черный ход, и я отвезу вас в аэропорт проверенной дорогой. Я из службы безопасности РПК. — Он показал свое удостоверение в пластиковой оболочке, чтобы снять сомнения, сквозившие во взгляде командующего. Тот уже встал, надевая кобуру, высокий крепкий мужчина, он и сам бы смог за себя постоять. Мансур знал, что командующий воевал в рядах РПК, давал жару туркам в свое время, был близок к Оджалану. — Есть большая вероятность, что на вас сегодня может быть совершено покушение по дороге в аэропорт. Нам бы хотелось этого избежать.

— Где моя охрана? — спросил он все же с подозрением.

— Они не в курсе. Никто не знает, кроме меня, Секо и вас, разумеется. Иначе я не поручусь за вашу жизнь. И попрошу вас оставить ваш телефон здесь. Секо его привезет в аэропорт.

Командующий вспомнил, что в самом деле видел вчера этого парня рядом с Секо, которого давно и хорошо знал и которому доверял.

— Ладно, прокатимся, — согласился он не без авантюрного задора, решив, по-видимому, что с одним молодым курдом справится, если зреет заговор.

Около черного хода, до которого пришлось идти через подсобные помещения и кухню, стоял джип с запыленными номерами. Командующий сел по просьбе Мансура на заднее сиденье. Следующие часа полтора они в тишине под шелест кондиционера внутри салона и шуршание шин мчались объездными дорогами.

Только однажды командующий сказал:

— Ты хорошо ориентируешься на местности. Я не знал этой дороги к аэропорту.

— Дольше, но безопаснее.

Когда уже прибыли в аэропорт, колонна с остальными курдами из делегации ДСС приехала буквально через полчаса. И эти полчаса спасли жизнь командующему.

Атака беспилотника пришлась по колонне, но дрон-камикадзе угодил в дорожное полотно между двумя машинами — с курдами и американскими военными, которые взбесились, узнав, что командующий с ними не поедет, но однако сами ехать они не отказались (связаться с базой им времени не дали — Секо проследил, чтобы сразу помчались, без задержек). Воронку на дороге курдский водитель объехал, а у американской машины только сорвало задний бампер.

По совету Секо Мансур уехал до приезда основной группы, чтобы его лицо не отпечаталось в памяти американских ребят. Мало ли что. Как показало время, предосторожность не оказалась излишней.

В ближайшие дни американцы начали было разгонять волну в прессе. Гинчев глухо отмалчивался. Вхолостую он не любит работать. Несколько американских СМИ тявкнули о покушении. Тут же пресс-служба ДСС, по совету Секо, вовсе опровергла информацию о покушении на командующего. По большому счету они не лукавили. В колонне командующего ведь не было.

США тем не менее заикнулись было по привычке, что в отместку за нападение наложат санкции на турок, в частности, на их министра обороны, обвиняя его в попытке убийства американских солдат. Дрон-камикадзе ведь турецкий…

Но эта поднявшая было пенный гребень волна разбилась о волнорез в виде украинского ржавого броненосца, оказавшегося странным образом не на море, а на суше и застрявшего в черноземе, забуксовавшего по самую ватерлинию. На ходовом мостике мечется фиглярный капитанчик в кителе не по размеру, с открытым ртом, словно кричит: «Ура! В атаку!» Его моряки в форме чужого государства, те, что рангом пониже, сидят по уши в грязи, пытаясь откопать винты, а те, что рангом повыше, устроились на палубах в шезлонгах и в бинокли и в подзорные трубы разглядывают «берег турецкий», да любой берег, где тепло, светло и свинцовые мухи не кусают.

Волну с покушением на командующего уже разогнали и профинансировали. Американские спецслужбы долгие годы кормили и использовали командующего в своих целях. Теперь пришло время расстаться с ним таким способом, чтобы при этом в ликвидации обвинить того, кого им удобно на данный политический и оперативный момент. Так они обычно поступают с людьми, с которыми маршировали долгие годы нога в ногу и которых подбадривали финансово и морально.

Но волна опала раньше, чем докатилась до берега, до турецкого берега. К тому же были более актуальные информационные поводы, чем неудавшееся покушение на малоизвестного мировой общественности командующего несуществующего государства, затерянного где-то на Ближнем Востоке.

История с удачным предотвращением покушения запоздало вызвала подозрения у Секо. Он не мог не согласиться с доводами Мансура до покушения, но, когда доводы оказались верны, стал приставать к нему с расспросами:

— Что это, интуиция?

— Логика. Обыкновенная логика. И жаль мне было наших многомесячных трудов по улаживанию будущих переговоров с эмиратцами.

Убедившись, что более конкретного ответа не получит, Секо отвалился. Но Мансур усвоил, что в ближайшее время такое же мероприятие провернуть не удастся, второй раз списать на логику и интуицию явно не выйдет. И хоть действует он во благо РПК, все-таки его осведомленность непременно вызовет нехорошие последствия для него. Совпадения любят гадалки, а не сотрудники службы безопасности.

* * *

Мансур несколько раз по делам РПК съездил в Эрбиль после неудавшегося покушения. В городе старались лишний раз не светиться, учитывая, как охотно сдавали парни из ДПК туркам тех, кто в розыске. Но Мансур еще не успел попасть в черные списки, и Секо пользовался этим, поручая ему организовать то новую конспиративную квартиру для недолгого проживания новоприбывших бойцов РПК и для других нужд, то встретиться с агентами.

Секо потихоньку начал вводить его в курс самых засекреченных дел Рабочей партии, рассказывать о ее боевых законспирированных группах, представители которых иногда тайными тропами прибывали в Иракский Курдистан. Но в Эрбиле оказывались те из них, кто пробирался из Турции в Ирак через другие страны, имея надежные документы.

В одну из таких поездок, встретившись с агентом, Мансур вышел из конспиративной квартиры, расположенной неподалеку от Цитадели, уже закрытой для посетителей в связи с вечерним временем. Шел по замусоренной улице к базару, так как машину оставил там.

До джипа не добрался несколько метров, когда его жестко схватили. Он слышал, как за спиной остановилась большая машина, что-то вроде микроавтобуса. Его закинули внутрь, бросили на пол, прижав голову к полу подошвой крепкого ботинка.

Сердце колотилось бешено. Как ни пытался его утишить, посылая мысленные приказы, организм жил своей жизнью, адреналин плескался в крови, бил в голову, мешая думать. Мысли скакали.

«Меня вели от квартиры? Взяли агента? Кто сдал? А главное, кто схватил? «Асаиш» [27]? Или американцы? Или просто полиция?» Эти мысли ходили стремительно по кругу, но на каждом очередном витке обретали только дополнительные все более страшные нюансы, о которых и думать не хотелось.

После недолгой дороги его вытащили из машины, головы не давая поднять, куда-то провели. Лязгали металлические двери, он видел только решетки перед собой, их нижнюю часть. Явно тюрьма.

Первый знак, давший ему хоть робкую надежду, пришел в лице двух десятков курдов, от которых разило потом, табаком и рынком. Когда Мансура толкнули в камеру, там они его и ждали. Вернее, совсем не ждали, начали ворчать, что и так уже дышать тут нечем. О чем думают эти… Далее следовала масса изощренных нецензурных эпитетов в адрес полицейских. Полицейских! Мансур воспрял духом. Просто облава на торговцев с базара, а он случайно попал под раздачу?

Прошел час, другой… Добавлялись новые страдальцы, которых вталкивали в камеру. Те, кто успел сесть на пол у стен, оказались в выгодном положении, новоприбывшим уже приходилось стоять.

Мансур устроился рядом с толстым дядькой, который тихо бормотал себе под нос ругательства и считал, сколько потерял прибыли за сегодняшний день, сетовал, что товар растащат и что творится беспредел…

— А что, часто торговцев вот так хватают? — вывел его из циклического сомнамбулического состояния Мансур.

Дядька отмахнулся. Но все же ответил:

— Все террористов ищут, а под это дело хватают ни в чем не повинных людей, и товар у нас пропадает. Одни убытки. И так народ еле выживает после всех этих войн.

— И когда выпустят? Я-то вообще не понимаю, как под раздачу попал. Шел по улице, схватили…

— Утром, дольше не держат. Документы проверят и отпустят. — Торговец еще поворчал минут десять и захрапел, откинув голову на стенку.

Окончательно Мансур не успокоился. У него не пропадало ощущение обреченности. Он не мог откинуть эти тягостные предчувствия.

Ночью новых задержанных больше не приводили, наоборот, периодически из камеры выдергивали по одному. Обратно они не возвращались. Это можно было расценивать двояко. Но окружающие Мансура мужчины тревоги не проявляли. Из разных углов камеры раздавался молодецкий храп. Мансур пытался тоже поспать. Но в голове аж звенело от бессонницы и страха, разъедавшего здравый рассудок, как серная кислота.

К рассвету, слабо проникшему в два зарешеченных оконца под потолком, в камере оставались трое, в том числе и Мансур. Надежды таяли с количеством задержанных.

Документы у Мансура при себе были. Их изъяли, так же, как у сокамерников. Однако в паспорте ни слова не упоминалось о Турции, где он родился. По тем документам, что у него вытащили из кармана полицейские, он родом из Киркука. Обычный местный курд, слыхом не слышавший ни о РПК, ни о чем таком. По легенде, сын сапожника из Киркука, приехавший в Эрбиль за материалами для отцовского производства. Все реально — и сапожник существует, и по документам все совпадает. Только его сын на самом деле воюет в рядах РПК уже много лет, поэтому даже соседи не вспомнят, как он выглядит. Не опознают. За это Мансур особо не беспокоился. Однако именно тут ждал подвох…

Когда его вытащили из камеры, чтобы поднять для допроса в кабинет дознавателя, в камере оставался только один курд. Они поглядели друг на друга прощально и тоскливо. Оба понимали, что неспроста их задержали дольше остальных. Что-то не в порядке с документами.

За дверью камеры Мансуру надели на руки, заведенные за спину, наручники и так и повели. Сесть у дознавателя не предложили. Сидящий за письменным столом человек не собирался долго с ним разговаривать. Поглядел на Мансура через стекла квадратных дымчатых старомодных очков и записал что-то в бумагах, лежащих перед ним.

— Имя-фамилия?

— Селим Диджле.

— Ты лжешь!

— Вы же видели мои документы. Что вам еще нужно?

— Правду. Тебя, наверное, свои не успели предупредить. Но пять часов назад в перестрелке был убит Селим Диджле. И как нам стало известно, он боевик РПК. Как и ты, судя по всему.

— Судя по чему? — Мансур выглядел чуть недоумевающим, но абсолютно спокойным, как человек, уверенный в своей правоте и в подлинности документов. — Я Селим Диджле. Я-то в этом не сомневаюсь. Чего еще надо вам доказывать? Вы незаконно меня задержали, не имея на то никаких оснований, и вы за это ответите! Мало ли однофамильцев.

— Нет, дорогой мой, — дознаватель встал и двинулся к нему, — ликвидированный боевик сын сапожника из Киркука. Его отца уже задержали и допрашивают. Может, у него было два сына с одинаковыми именами?

— Это какая-то чудовищная ошибка и провокация. Мой отец ни в чем не виноват! И если какой-то боевик выдавал себя за меня… Может, они украли мои паспортные данные? И вообще, я понятия не имею, кого вы там убили. Не удивлюсь, что так же незаконно, как провели вчерашнее задержание. И все эти невинные люди, что сидели со мной в одной камере… Вы пожалеете об этом.

Дознаватель ударил его наотмашь по лицу. Но Мансур внутренне был готов к этому и даже устоял на ногах. Ему не хотелось, падая, удариться головой и потерять контроль над ситуацией. Руки-то в наручниках. Однако его «устойчивость» разозлила дознавателя. И посыпался град ударов в живот, в грудь, по лицу. Мансур напрягал мышцы, как бы случайно, едва заметно поворачивал корпус во время очередного удара так, что кулак дознавателя шел по касательной. Привыкший получать тумаки от тренера, Мансур не испытал слишком сильной боли, такой, чтобы мозг начал отключаться.

«Неужели Селим в самом деле погиб? Это совпадение? Чудовищное совпадение или меня задержали вследствие его гибели? Как Секо мог его отпустить куда бы то ни было, когда я в то же время находился на территории курдов ДПК?» — Мысли прыгали между вспышками боли, причиняя еще большую боль отсутствием ответов и понимания линии поведения. Хотя для него единственная линия поведения — это настаивать на своем и отпираться от всего, что ему пытаются навязать.

Если задержали отца Селима, возможна очная ставка. Как старик-сапожник себя поведет? «Узнает» ли сына? Один Всевышний ведает. Мансуру оставалось полагаться только на Него. И он мысленно начал читать суры Корана:

«Не говорите о тех, кто погиб на пути Аллаха: “Мертвецы!” Напротив, они живы, но вы не ощущаете этого». «Воистину, мы принадлежим Аллаху и к Нему вернемся».

На этих двух аятах из «Аль-Бакары» его словно замкнуло. Он их повторял раз за разом. Эти слова приносили ему мучительное, но облегчение.

После непродолжительной экзекуции дознаватель раскраснелся, притомился и решил, что для начала достаточно. Мансура с разбитым носом увели в камеру, но теперь уже в другую, где сидело трое, смахивающих на обычных уголовников. У Мансура возникло опасение, что его хотят прессовать и в камере, продолжив «воспитательный» процесс. Но парни были заняты какой-то философской тихой беседой. Когда Мансур прислушался, он услышал, что разговаривают они по-арабски и обсуждают, где лучше «щипать» карманы, на каком базаре в Ираке самые ротозеи. Карманники — народ смирный. К тому же они не были курдами, и это обстоятельство его обрадовало.

Он сам заговорил с ними по-арабски, благо был носителем багдадского диалекта с характерными словечками, которые почерпнул из отцовского лексикона, а тот в свою очередь вращался в среде простых людей, тех же самых торговцев с базара. Общие темы нашлись. Мансур пожаловался, что его схватили вместе с торговцами с рынка. Ни за что ни про что. А он сын простого сапожника. Теперь не хотят отпускать. Бьют.

Из жалости карманники дали ему закурить. У Мансура при обыске отобрали все, буквально до крупиц табака в швах карманов.

Арабский очень пригодился. Отец как в воду глядел, настаивая на том, чтобы он совершенствовал именно этот язык.

Дома Мансур отца почти не видел, тот мотался по командировкам — в Сирию, на Северный Кавказ, в Узбекистан, Таджикистан. Из командировки в Афганистан Горюнов привез очередное ранение и звание Героя России. Только теперь Мансур с тоской ощутил, как соскучился по нему, Саше и по брату с сестрой. Отец все время пророчил ему провал… Неужели это в самом деле провал?..

Не понимал Мансур, почему не тащат на очередной допрос, что происходит за сырыми, несмотря на жару, стенами камеры. В голову лезли мысли о другой тюрьме, которая находится в Сулеймании.

В одну из поездок в Сулейманию, по поручению Секо, Мансур, проверяясь, нет ли за ним хвоста, зашел в тюрьму-музей Амна Сурака. Там при Саддаме держали политзаключенных, в большинстве своем курдов. До 1991 года, когда курды захватили тюрьму и освободили заключенных.

Там были манекены, изображавшие заключенных, подвешенные за руки, скованные наручниками за спиной, с мученическими лицами, или привязанные за щиколотки к бревну с выставленными вверх босыми пятками, по которым лупит надзиратель палкой, или спящие стоя, прикованные к трубе так, что нельзя ни сесть, ни лечь…

Мансуру полезли все эти картинки в голову очень некстати. Он не сомневался, что не Саддам изобрел такие «тренажеры» для особого молчаливых заключенных, и после Саддама они были и будут. Его пугали только калечащие методы допроса, когда уже не просто бьют, а что-нибудь могут отрезать, по мнению заплечных дел мастеров, лишнее.

Еда была скудная, но хотя бы пока кормили и давали воду. А ночью Мансура подняли. Он и не спал — во всяком случае, сном назвать это полузабытье не смог бы. Когда полежал на грязной подстилке, валявшейся прямо на полу, джинсы и рубашка превратились в мятые и грязные.

Ему накинули на голову мешок — обычная практика, когда перевозят преступников. Везли не так далеко в машине. Затем завели в помещение, где он ощутил чрезмерную прохладу. Мысль о том, что это морг, встревожила и вызвала очередной всплеск адреналина. Даже в глазах потемнело, хотя куда уж темнее, чем в мешке. Но то другая темнота, которую никакой свет не рассеет…

Когда сняли мешок, он сощурился от света люминесцентных ламп на низком потолке. Перед Мансуром стояли несколько металлических анатомических тележек с телами, вопреки мусульманским да и общечеловеческим традициям не накрытыми простынями. Тут, видимо, в дело вступали другие правила — для нелюдей. Когда все традиции, религии, правила бытия уходят в небытие. А правила эти и без того шаткие, но за которые все держатся, поскольку, когда правила перестают действовать, люди перестают быть людьми.

Мансур сразу же узнал и Селима, хоть и изуродованного до безобразия. Узнал и Хевалу Дениз — девушку-снайпершу, с которой были знаком и отец Мансура, познакомившийся с ней на базе курдов РПК в горах Ирака. В морге было еще трое незнакомых курдов. У всех огнестрельные ранения в большом количестве. Сопротивление они оказывали, как видно, отчаянное. Некоторые были еще живы в момент захвата, если судить по следам избиения и пыток.

Селим мог выдать всю эту схему с документами на его имя и легендой из его жизни. Хотя он точно не знал, для кого именно это все потребовалось. Мансур обратил внимание на его ранения. Нет, с такими огнестрелами он не выжил бы, не дотянул до допроса. А раздробленная челюсть — это скорее следствие или взрыва, или уже со злости труп пнули.

С кем они вступили в огневой контакт? Как вообще попали в Эрбиль? Теперь уж он об этом не узнает. Надежды на освобождение таяли с каждой минутой. Отсчитывая эти минуты, тикали часы, круглые и большие, как на вокзале, висевшие в помещении морга. Их щелчки разносило эхом, отражавшимся от кафельных стен.

Он попытался вызвать в себе рвотные позывы, чтобы походить на сына сапожника, а не на бойца РПК, привыкшего к виду трупов, и особенно не на разведчика, который проходил спецкурс с неоднократным посещением морга. Но как ни старался, только поморщился брезгливо.

— И куда вы меня притащили? Вы что, ненормальный? — спросил он у дознавателя, с торжествующим лицом идиота демонстрирующего обнаженные трупы. — Что вы мне суете этих мертвецов? Что вы этим хотите доказать? Почему меня до сих пор не отпустили? Ваше руководство знает о вашем безумном самоуправстве?

— Вот! Вот Селим Диджле! — дознаватель схватил Мансура за локоть и подтащил к трупу Селима, ткнул в него, почти в самое лицо, вернее в то, что от него осталось. Нижнюю часть словно камнем размозжили.

Мансур опять попытался вызвать в себе тошноту. Но от нервного напряжения его зажало еще сильнее. Он даже запаха не чувствовал. Организм действовал в экстремальной обстановке помимо него и защищал его как мог. В данном случае не так, как хотел Мансур.

Если бы не наручники, он уже прикончил бы дознавателя голыми руками. Когда тот его отпустил, оттолкнув к столу, на котором лежала Дениз, Мансур почувствовал предательски подступившие к глазам слезы. Увидеть здесь девушку он вовсе не ожидал. Совсем недавно с ней общался на стрельбище. Шутили, смеялись… Сейчас он не мог смотреть на ее восковое бледно-желтое лицо с запекшейся кровью на виске и свалявшимися потускневшими волосами. Он подумал с безумным облегчением, что Кинне в Турции, не на месте несчастной Дениз и не на его, Мансура, месте.

Он перевел дыхание и довольно спокойно, но в меру раздраженно сказал:

— Что вы ко мне привязались? Я не знаю этого человека, зато знаю, что меня от рождения зовут Селим Диджле. У меня есть паспорт, подтверждающий это.

Дознаватель махнул рукой и снова на голове Мансура оказался мешок. Его вернули в ту же камеру, и потянулась полубредовая ночь.

Мансур лихорадочно пытался найти логику в происходящем. Если бойцы ехали по каким-то делам, вряд ли брали с собой документы. И в самом деле, имена других убитых дознаватель ему не называл, скорее всего, просто потому что не знал. Но по здравом размышлении он заключил, что, если Селим был за рулем, при нем могли быть водительские права…

«Допустим, произошла перестрелка, — Мансур прислушивался к негромким голосам воров-карманников. Его утешало их присутствие — пока не перевели в одиночку, паниковать не стоит. — Через несколько часов началась облава около базара. Возможно, кто-то из курдов ушел, и облава была связана с поисками. Торговцев проверили, а мои документы совпали с документами убитого курда».

Утром вывели, как он подозревал, на допрос. Но в кабинете дознавателя сидел у стены испуганный старик с кровоподтеками на лице. В бежевой рубашке с коротким рукавом, с темными пятнами пота на груди и плечах. Очень смуглый, с одутловатым нездоровым лицом и седыми густыми, слегка встрепанными волосами. Мансур узнал отца Селима — фотографию ему показывал Секо из личного дела Селима. Ему ничего не оставалось, как шагнуть к старику:

— Отец!

Если «отец» уже опознал сына в морге, нет никакого смысла для Мансура демонстрировать артистические способности. Но выхода нет. Он должен «узнать» отца. И он «узнал», не рассчитывая на взаимность. Хотя старика-сапожника должны были предупредить о том, что по документам сына могут существовать и другие люди, соратники Селима.

Диджле только на секунду замешкался. Но тут же вскочил и бросился к Мансуру:

— Сынок!

Однако обняться им не дали. Старика сразу увели. Досада отразилась на лице дознавателя.

— Зачем вы били моего отца? Что вам сделал старый человек?! — возмутился Мансур искренне, мысленно ликуя, что сапожник признал его за своего, не спасовал. Мансур не держал дознавателя за дурака, поэтому предполагал, что Диджле-старшего наверняка сперва повели в морг. Неужели он не признал сына там? Настоящего сына.

Дознаватель начал бить Мансура просто от злости. Он чувствовал во всей этой истории подвох, но не мог понять, в чем тот заключается, и все это вылилось в агрессию.

Мансуру хотелось его хоть головой боднуть, но с руками, скованными наручниками, это было сродни самоубийству. Дознаватель только обозлится. Пришлось снова терпеть. Затем его сунули обратно в камеру.

Кормить стали хуже, видимо, по распоряжению дознавателя, но его подкармливали соседи по камере, отрывая от себя каждый по чуть-чуть. В благодарность им он по памяти читал Коран, когда перестали кровить разбитые дознавателем губы.

Мансур для себя решил, что, если не удастся выйти в ближайший день-два, если дознаватель закусил удила, то далее оставаться тут будет очень опасно. В любом случае необходимо уже передать весточку наружу, пока есть возможность.

Сидельцы-соседи, народ опытный, привычный к тюремному быту, и отнеслись к просьбе с пониманием. Естественно, записка выглядела безобидно, как сообщение жене о том, что попал в беду. Если кто-то из соседей стукач, ни он, ни полицейские ничего крамольного в записке не найдут.

Отправить послание следовало по почте в Багдад, в ту самую цирюльню, где когда-то много лет работал Горюнов. Там сообразят, куда ее переслать и кому сообщить о тревожном сигнале от разведчика. Их там не напугает, если вдруг нагрянет полиция с проверкой, найдут что ответить, сообразят, как среагировать. Мансур не опасался за получателя письма.

Чем дольше он сидит, тем больше вероятность, что подключатся американцы, сующие нос везде, где надо и не надо в Ираке. Во всех тех странах, куда они влезли со своими военными базами, вцепились намертво, их не выкуришь никакими силами. Особенно если власти проявляют слабость, да и откуда им взять силы, если они зависят от их финансирования и от мнимой стабильности, которую те сулят при условии своего присутствия. Однако безвозмездно стабильность они нести не собираются — взамен начинают проникать еще глубже в государственные тайны, требуют для просмотра в том числе и полицейские отчеты. Мансур не исключал, что полицейские отчеты ложатся на стол прямо американскому резиденту в посольство США в Багдаде. Или выжимки после работы аналитика. И резидент, сидя в «зеленой зоне» [28], попивая кофе, размышляет, как лучше половить рыбку в мутной воде.

В мелкие сети в полицейских участках по всему Ираку попадают случайные люди, но среди них могут оказаться крайне интересные для США объекты. Заполучить таким образом агента в РПК — большая удача. Где как не в тюрьме вербовать!

Через день Мансура перевели в отдельную камеру. Это стало плохим сигналом. Очень тревожным. Дознаватель пояснил на очередном допросе с побоями, что нашлись честные люди, друзья-соседи сапожника, который, к слову сказать, тоже арестован как пособник террористов — боевиков РПК. И эти свидетели опознали на фотографии погибшего в перестрелке Селима и отвергли фото Мансура как предполагаемого Селима. Дескать, ничего общего у этого типа с тем Селимом нет.

Ну что ж, Мансур и не сомневался, что в конечном счете так и произойдет. Эта легенда работала поверхностно, при незначительных проверках. Копать вглубь не рекомендовалось.

— И что ты теперь скажешь? — торжествующе спросил дознаватель, раскрасневшийся от радости. — Какое твое подлинное имя?

— Селим Диджле, — пожал плечами Мансур.

В камеру охранники его приволокли, так как идти он самостоятельно не мог. Бил его уже не сам дознаватель, а охранники по его приказу. Мансур скрипел зубами и мысленно придумывал те кары и пытки, которые применил бы к этому типу. Уж он бы на нем отыгрался. Воображаемые корчи дознавателя приносили ему некоторое облегчение.

Через день сработал тот самый механизм неумолимости, которого так опасался Мансур. Ночью его перевезли в другую тюрьму — «Аль-Хут» в Эн-Насирии, одну из худших в Ираке. Это уже не Курдистан. Примерно триста пятьдесят километров от Багдада.

Он узнал адрес заведения, увидев надпись, нацарапанную на стене своей новой одиночной камеры, узкой, пеналообразной, тут и наклониться завязать шнурки было бы невозможно, не стукнувшись головой о противоположную стену, если бы у него в кроссовках были шнурки, изъятые еще в курдском узилище. Мансур и не собирался наклоняться, у него болели бока, живот, спина. Ныли постоянно. Он только однажды задрал рубашку и, увидев в сумраке камеры показавшиеся особенно черными гематомы, заправил рубаху в джинсы, чтобы не начать жалеть самого себя. Его порадовало, что дознавателю не пришло в голову раздеть его, иначе он бы увидел следы осколочных ранений по всей спине. Такое вряд ли могло быть на спине сына сапожника.

Зато эта мысль пришла в голову местному тюремному врачу, к которому Мансура привели уже утром. Он осмотрел его молча, записал что-то в карточку, заведенную на нового заключенного. А далее Мансур отправился на очередной допрос. И началось все по-новой. Тут его уже допрашивал араб, высокий, сухощавый, с длинными, как плети, руками. Дрался он похлеще предыдущего. Видимо, опыт оставался еще со времен саддамовских. По возрасту он мог в начале своей карьеры выколачивать правду из врагов Ирака.

Спрашивал он по-арабски, не заморачиваясь, понимает ли его арестант. Все пошло по кругу: имя-фамилия, предъявление доказательств того, что он скрывается за личиной Селима Диджле. Мансур возражал, что все это шито белыми ниткам, а главное, его узнал родной отец. Следователь утверждал, что сапожник уже так не уверен, что задержанный курд на самом деле Селим, его сын. На это Мансур сказал: «Вы его бейте сильнее, и он признается, что я Папа Римский». За эти слова его избили особенно крепко. Ему припомнили и осколочные ранения на спине, которых не могло быть у мирного курда.

Когда Мансур валялся на полу допросной, он пробормотал что-то. Следователь переспросил и услышал ответ.

— «О те, которые уверовали! Не берите своими помощниками тех, кто не из вас. Они не упускают случая навредить вам и радуются вашим трудностям…» — ясным голосом процитировал Мансур аят из суры «Али ‘Имран».

— На что ты намекаешь?!

— Я не намекаю, а прямо говорю, что вы спелись с «евреями» [29], хватаете своих и бьете невиновных. Аллах не с вами!

Следователь вдруг оставил его в покое. Его сухое, с мелкими морщинами лицо вытянулось, словно следователя посетила догадка. Мансура уволокли в камеру.

Тюрьма «Аль-Хут» славилась своим жестоким обращением с заключенными. Камеры небольшой тюрьмы были переполнены. Мансуру «повезло», что его держали в одиночке. В тюрьме в основном содержали террористов ДАИШ. Сам город Эн-Насирия был закрытым из-за нахождения здесь тюрьмы строгого режима.

Тактику поведения на допросе и манипуляции следователем можно было бы попробовать применить со службой безопасности курдов, там допрос походил на допрос: жесткий, грубый, но без рукоприкладства и пыток уж точно. Здесь, в иракской тюрьме, действовали другие правила. Вернее, их не было для заключенных вовсе.

После первого допроса, который хотя бы напоминал допрос, все остальные разы, когда Мансура приводили к следователю, его просто били. В камере не кормили по двое суток, а если давали еду, то скудную и практически непригодную, как казалось на первый взгляд. Мансур на нее вовсе не смотрел в темноте камеры, проглатывал ее, как удав, целиком и ощущал, как комок хубза и несколько фиников комом проталкиваются по пищеводу. От приторных фиников еще больше хотелось пить. А воду порой не давали целый день.

Здесь и речи не шло о том, чтобы вырабатывать тактику поведения на допросе. От него теперь не требовали ответов. И все-таки Мансур старался придерживаться линии поведения, к которой его тоже готовили.

Не столь тщательно готовили, как к допросам обычным, пусть и жестким. Но все-таки готовили: нехотя, не акцентируя на этом его внимание, не позволяя впасть в уныние раньше времени и все же исподволь, аккуратно подводя к самому страшному и, возможно, необратимому исходу его нелегальной работы — аресту. Однако и тут возникали пресловутые два варианта.

Первый и самый вероятный — провал, разоблачение. В таком случае у него станут выпытывать адреса, пароли, явки, детали работы на российские спецслужбы. Второй — и его прорабатывали в меньшей степени — арест случайный, когда не будут догадываться об его истинном предназначении, о сущности, а возьмут как партизана, курда РПК. Предполагалось, что такое возможно только в турецком исполнении. А вот поди ж ты! Схватили. И даже сперва не как партизана. Заподозрили в связях с РПК позже, а теперь, после неосмотрительно продемонстрированной религиозности, кажется, его связали с подпольем ДАИШ. Все неплохо, лишь бы не заподозрили главного. За чужими личинами можно прятаться довольно долго.

Мысли об отце скрашивали его пребывание в камере, боль и голод. Злость на него за его неверие в способности сына как нелегала взбадривала. Когда Мансура били или уже почти без чувств притаскивали в камеру и бросали на сырой матрас, прогрызенный крысами или предыдущим заключенным в попытках утолить голод, он мысленно вел диалог с Горюновым. Ругался с ним, доказывал, но старался не подпустить близко к себе мысль, что отец был прав.

Как бы безопасно сейчас было в Москве, он бы учился в каком-нибудь гражданском вузе мирного назначения, стал бы, скажем, инженером или переводчиком, и все бы у него сложилось… Едва такая мысль проскальзывала, Мансур испытывал слабость и осознавал полнейшую безнадежность своего положения. А ему необходимо было вызывать в себе ярость, разорвать на клочки этот проклятый матрас, только не растекаться безвольной субстанцией по холодному полу камеры.

И все же безнадежность заползала в духоту сырой камеры, перла из всех щелей, в которые могла пролезть вместе с крысами, но через щели сбежать было невозможно из этого страшного, проклятого многими узниками места.

Даже если дойдет весточка до багдадской цирюльни, а оттуда оперативно до Центра, Мансура ведь уже перевели в другую тюрьму. Увезли из Курдистана. Не объявишь же через посольство, что пропал российский гражданин. Он — Мансур Булут — гражданин Турции, курд. К тому же арестовали его с другими документами. Если только он признается, будет возможность его обменять. Могла бы возникнуть такая возможность…

Но если в самом деле узнают, события покатятся непредсказуемо. Во-первых, россиянам менять его не на кого. Зато, узнав, что заполучили в руки русского разведчика, иракские спецслужбы активизируются. Тут уж в ход пойдут методы дознания посерьезнее. Вспомнят опыт саддамовских времен. А в конечном счете, когда выжмут его максимально, захотят еще получить выгоду из ситуации, выслужиться перед американцами или турками. Но вероятнее, все же перед церэушниками. А попасть к американцам, будучи дезавуированным российским разведчиком, особенно теперь, когда идет практически открытое противостояние с НАТО посредством группы болванчиков на Украине, это уже не просто провал, это катастрофа.

Однако, когда вдруг следователь от побоев, бессмысленных и болезненных, вновь вернулся к обычным допросам, возжелал пообщаться, Мансур понял — его дело теперь, в самом деле, хуже некуда и надо бежать, пока его не перевели куда похлеще. Все же тюрьма в Ираке более проницаема изнутри и извне, даже такая — строгого режима, чем темница на одной из американских баз в Ираке «Аль-Харир», она в Курдистане, или «Айн аль-Асад», или на американской базе «Аль-Удейд» в Катаре или в Сирии, или в Штатах, куда его могут переправить для допросов с использованием спецсредств. В Ираке охотно берут взятки, расслабившись после суровых саддамовских времен.

Он уже задолго до перемен в подходах следователя выбрал одного из охранников, которого видел чаще других. Парень был мнительный, хоть и здоровяк. Мансур исподволь начал его обрабатывать. То цитировал Коран, пока его вели по коридорам до камеры, демонстрировал свою набожность, бил на жалость, намекал на несправедливость. Особо разговаривать с ним было некогда, но Мансур старался успеть, пока Зияд вел его или волочил (в зависимости от интенсивности допроса) до камеры, когда выдавал еду.

Довольно скоро Зияд стал приносить ему заметно больше еды. Когда тащил от следователя, не пинал, как другие охранники, и старался не попадаться на глаза следователя, когда тот вызывал охранников для воспитания упрямого задержанного, все еще стоявшего на своем, дескать, он Селим — сын сапожника.

Мансур уже вызнал, что брат Зияда пропал в Мосуле, когда там были самые ожесточенные бои. Стало понятно, что брат воевал не на стороне правительственных войск, а в рядах ДАИШ. Как вообще такой охранник оказался здесь, в тюрьме, где содержат в основном террористов ДАИШ?

Наверное, поэтому Зияду импонировала набожность заключенного. Мансур стал поддавливать, намекая на свою связь с радикалами и с ИГ. И то, что за ним стоят серьезные люди, которые могли бы помочь бедствующей, насколько он понял, семье брата Зияда — двум его женам и шести детям. Да и самому Зияду с его четырьмя сыновьями, человеку малограмотному и подверженному влиянию. Манипулировать такими слабыми людьми Мансура учили.

А следователь на допросе вместо тумаков вдруг спросил, есть ли среди знакомых «Селима» египтяне. Вопрос очень не понравился Мансуру. Он понял, что горячо, слишком горячо. Кто-то начал направлять усилия следователя в нужное этому «кому-то» русло.

— Нет. Я не был в Египте, — покачал он головой. — Всю жизнь живу в Ираке. Работаю с отцом. Максимум ездил по Ираку, покупая заготовки для нашего бизнеса, если то, чем мы занимаемся, можно так назвать. Вы когда убедитесь, что я Селим?

— Ты не Селим, — усмехнулся следователь и закурил, изводя Мансура, не курившего уже очень давно, запахом табачного дыма, знакомого с юности. Отец где-то доставал именно иракские сигареты или сирийские и обкуривал всех домашних. — И вскоре тебе предоставят доказательства, которые ты так жаждешь получить. Напомнят, в чем ты подозревал египтянина… Что? Уверенность твоя поуменьшилась?

— Смотрю и думаю, что вы тут все спятили. Несете какую-то галиматью!

За это Мансуру дали пару тычков кулаком в живот, но без энтузиазма. Как видно, те, кто слил информацию о египтянине, просили не калечить раньше времени.

… — Тобой интересовались «евреи», — шепнул Зияд уже около камеры. Он его сегодня конвоировал. — Я видел, приперлись два офицера, один в гражданском, стояли их джипы во внутреннем дворе. Трепались с твоим следователем, ржали. Мне сказали, что завтра ночью тебя переведут к ним на базу. Тогда тебя там размажут по стенке. Я завтра дежурю сутки. Выведу тебя и сбегу сам. Надоело мне все это! Ты же обещаешь, что мою семью вывезут в безопасное место?

— Я ведь тебе говорил, о твоих мы позаботимся, — твердо сказал Мансур, а у самого сердце обвалилось в пятки при мысли, что побег не удастся. Другого шанса не будет. — Нам в любом случае не стоит ничего бояться. «Не говорите о тех, кто погиб на пути Аллаха: “Мертвецы!” Напротив, они живы, но вы не ощущаете этого».

Зияд растроганно моргал в полумраке тюремного коридора. На него удивительным образом действовали цитаты из Корана. Однако и Мансур испытывал сейчас волнение, произнося слова из священной книги. Они единственные его поддерживали.

— «Мы непременно испытаем вас незначительным страхом, голодом, потерей имущества, людей и плодов. Обрадуй же терпеливых». Все у тебя будет хорошо, Зияд, ты добрый человек и правоверный мусульманин. Нет ничего главнее этого в жизни. Не удастся «евреям» нас сломить.

— Тихо, сюда идут, — шепнул Зияд и грубо прикрикнул: — Давай передвигай ноги. Что ты плетешься? — Он толкнул Мансура в спину, но, смягчив движение руки, даже придержал его за рубашку, грязную, окровавленную, чтобы ослабевший парень в самом деле не упал на каменный пол камеры. — Завтра, — шепнул он и закрыл дверь, лязгнув засовом.

Мансур схватился за голову. Всё! Это край, после которого будет падение в бездну, либо взлет. Безумная надежда на спасение перехватывала дыхание, но тут же наваливалась беспросветная тоска страха. Хоть бы дали оружие, он готов пробиваться с боем. Хоть бы нож…

«Мальчишка! Идиот! — ругал он себя. — Надо было не давать себя арестовать еще там, на вечерней улице Эрбиля. Можно было отбиться, убежать. Сам себя загнал в угол. Постоянно на допросах в наручниках. Куда теперь рыпаться? Рассчитывать на Зияда…»

Ночью его вдруг поволокли на допрос. И там его ждал сюрприз в виде румяного самодовольного американца. Чисто выбритого, надушенного, в камуфляже с надписью на кармане U.S. AIR FORCE. Седые виски, но моложавый, в продолговатых, но закругленных по краям очках. Иракский следователь в допросной не присутствовал.

Американец явно пришел поглазеть на «товар». По фото избитого Мансура, а его в самом деле фотографировали, церэушники могли и не опознать. Сейчас, похудевший за две недели донельзя, весь в гематомах, ссадинах, чумазый, лохматый, он не походил на того переговорщика-переводчика в чистой рубашке, коротко стриженного, выбритого, которого видел египтянин в Эмиратах и Египте.

Маскирующийся под летчика разведчик бить Мансура, само собой, не стал. Предложил сесть. Мансур остался стоять. Хоть как-то выразить свой протест против незаконного ареста.

— Вы слишком хорошо держитесь для обычного сына сапожника и даже для бойца РПК, — заметил американец с улыбкой. — Вам лучше уяснить сразу, что придется с нами сотрудничать.

— Не понимаю, что вы говорите, — сказал Мансур по-арабски. Он тянул время и продолжал вести свою линию, хотя осознавал, что провалил ее уже давно. В самом деле, сын сапожника уже ползал бы в крови и соплях, рыдал, признавался бы во всех смертных грехах, лишь бы его не били и отпустили.

Без затруднения американец повторил все то же на классическом арабском.

— С кем это «с вами»? — переспросил Мансур.

— Вы знаете с кем, — улыбка улетучилась с лица американца. — Мы еще докопаемся, не тот ли самый вы курд, который вывез командующего ДСС из-под удара дрона. Мы его активно ищем. А то, что вы именно тот, кто подозревал египтянина в двойной игре, у нас сомнений нет. Есть ваши фотографии, несложно провести идентификацию голоса. Откуда у вас такая информированность? Доберемся и до вашей подлинной личины. У нас есть люди в вашем РПК, надежные, проверенные, они помогут вас опознать.

— Бред! — сказал уверенно Мансур. — Я знал, что «евреи» помешались на своей игре во всевластие, но чтобы до такой степени. Теперь вижу это воочию. «Когда им говорят: “Не распространяйте нечестия на земле!” — они отвечают: “Только мы и устанавливаем порядок”».

— Это про лицемеров написано в Коране, — уточнил сведущий американец.

— Как точно про вас там написали, не правда ли? — ехидно спросил Мансур.

Американец вдруг рассмеялся:

— Мне довольно точно описали вас. Хафиз — так вас называют ваши соратники по РПК? Это ведь вы любите цитировать Коран?

— Любой мусульманин любит и должен цитировать Коран, — тут же без заминки последовал ответ.

— А что если вскоре в СМИ выйдет такой сюжет: арестован курд РПК, родом из Турции, которого в свое время задерживала турецкая полиция? А как вам известно, те, кто побывал в турецкой полиции, не выходят оттуда просто так. Этот курд вел двойную игру. Внедрился по заданию турок в верхи РПК, разузнал о переговорах сирийских курдов с представителями Эмиратов, сливал информацию туркам, в том числе и о том, где и когда будет в Ираке командующий ДСС. Тем самым был участником покушения, организованного Турцией…

Мансур хотел сказать, что уже поздно. Встреча, которая нужна была России, состоялась в Москве, склоку устроить не удалось. К тому же будет несложно опровергнуть вранье, ведь именно Мансур вывез командующего из-под удара и спас его. Но он промолчал. Только подумал, неужели Гинчев рискнет приехать в Ирак? Он, кажется, трусоват. Но неудачное покушение на командующего сломало все его «журналистские» планы. Он-то хотел кровавый сюжетец, вымазать турок в небутафорской крови. А теперь… Что он запланировал теперь? Как исправить положение? Добиться пытками и психотропами от Мансура какого-то невероятного признания?

Целью появления американца была психическая атака, помимо того что он просто хотел убедиться, что перед ним тот самый Хафиз. Напугать, подвесить на паузу, в режим ожидания, чтобы за сутки, до того как Мансура перевезут на американскую базу, тот как следует выварился бы в собственном соку, скис и стал более сговорчивым. К тому же мысль, что в рядах РПК, да еще на довольно высоком уровне, засел предатель, должна коррозией разъедать душу и сердце от невозможности тут же подержать его за горло.

Разговор про египтянина явно выхватили церэушники в Эмиратах, где Мансур разговаривал с Секо в кафе торгового центра, любуясь на танцующие фонтаны. Оба были в ОАЭ по другим установочным данным. В Египте тоже. Так что египтянин не мог выдать их подлинные личности. Получить из пограничных органов Египта и ОАЭ информацию о паспортах американские спецслужбы могли, но не о реальных. Это уже легче. Знают, что он какой-то курд, правда, чересчур подозрительный или… осведомленный. Это хуже. У Мансура создалось четкое впечатление, что копать начнут глубже. Уже подобрались к тому, что он из Турции… Но это как раз могли и подогнать к своей версии. Тем более что большинство курдов в РПК родом из Турции.

Очевидно, церэушники ищут причину провала своего спецмероприятия по дискредитации турок, якобы причастных к покушению на командующего ДСС. Были у них записи разговора двух курдов-переговорщиков в кафе в Эмиратах, в котором упоминалось о двурушничестве египтянина. Затем кто-то вывез командующего в аэропорт, успев сделать это до нападения дрона. С помощью предателя выявили круг возможных подозреваемых. Секо наверняка был в их числе, но того видели американские солдаты, сопровождавшие колонну. Вспомнили про молодого напарника Секо, а ведь именно с ним Секо ездил в ОАЭ, а перед этим в Египет. Имя его неизвестно, все зовут его Хафиз.

Пока его искали в лагере РПК, он оттуда исчез в неизвестном направлении (Мансур подозревал, что предатель окопался именно в том лагере, куда самый сложный допуск, где базируется руководство), пришли отчеты из отделений полиции. Аналитики резидентуры стали просматривать их и обнаружили информацию о задержанном курде, который упорно выдает себя за убитого в перестрелке Селима. Заинтересовались этим персонажем плотнее, продемонстрировали его фото предателю. И как говорится: «Ба! Какие люди!»

Уж Секо предатель знает наверняка — личность тот слишком заметная. Мансур — новичок, но неожиданно приблизившийся к Секо. Предатель может раскопать и об их родстве через Кинне. Мансур при мысли о ней заледенел. Очень легко церэушникам повлиять на сотрудников MIT, на которых у них есть возможность воздействовать. Да и те обрадуются, если узнают, что Кинне — сестра того самого Секо, живущая в Стамбуле с другим паспортом. Вспомнят о своих недавних подозрениях в ее адрес.

Мансур увидел перед мысленным взором изуродованный труп матери, и его охватило отчаяние… Сегодня последний шанс удрать. Отчего американец не забрал его сразу с собой? Посчитал, что у Мансура нет возможности сбежать, один день ничего не решает, зато в неведении курд промаринуется как следует до нужной кондиции. Церэушники любят такие психологические штучки, прежде чем возьмутся за спецпрепараты и за откровенные пытки.

Уже даже стало возникать подозрение, что схватили его с самого начала неспроста. Но Мансур отверг это. Не стали бы церэушники терять столько времени — недели две, по подсчетам Мансура, он уже в тюрьме.