Степанов стоял возле запертой двери и колотил в нее кулаком. Соседка из квартиры напротив испуганно приоткрыла дверь на цепочке и сказала:

— Его нет, что вы стучите?

— Может, спят...

— Да нет же, я видела, как они уходили.

— Утром?

— Почему утром? Вечером.

Степанов спустился вниз и позвонил из автомата домой. Слушая длинные гудки, он вспомнил, как летом они жили у моря. Рано утром он садился работать, а Надя с Дунечкой отправлялись на пляж, под навес. Они всегда садились где-нибудь с краешку, чтобы быть одним.

Когда Степанов прибегал, чтобы ополоснуться, он всегда подолгу стоял в стороне и смотрел, как Дунька играла с Надей. Сильное и красивое тело жены и маленький вьюн рядом — Дунечка. Они о чем-то шептались, тихонько смеялись, собирали камушки, а потом шли в море. Дунечка каждый раз боялась входить в море, и Надя вносила ее на руках. Дунечка так и плавала, лежа на руках у Нади, шлепала ногами и руками по воде, поднимая синие брызги, и кричала:

— Я рыбка!

А еще он вспомнил, как они ждали его, когда он возвращался откуда-нибудь, и как Надя что-то готовила на кухне, а Дунечка сервировала стол, и потом они обе — такие похожие два самых дорогих существа — сидели напротив него и молча смотрели, подперев одинаковые головы одинаковыми ладонями, как он ест.

А еще он вспомнил, как к нему по утрам приходила Дунечка в длинных полосатых брючках и в теплой кофточке, забиралась к нему на грудь и просила:

— Побеседуй со мной, пожалуйста, а я тебе расскажу, что мне во сне показывали.

«Неужели этого никогда не будет? — подумал Степанов. — Никогда, никогда? Наверное, я должен был не давать развода и постараться еще раз объяснить все про себя, но ведь нет ничего обиднее, когда приходится выскребывать себя тому человеку, которого считал самым близким, который все понимал и обязан был понимать».

Он поднялся наверх и остановился возле Никитиной квартиры.

Соседка отворила дверь и сказала:

— Что ж вы на площадке-то? Заходите, у нас подождете.

— Спасибо.

— Заходите, заходите.

Степанов вошел в квартиру. Его провели в длинную комнату, где мужчина и мальчик смотрели телевизор. В смежной комнате стояли подряд три кровати, и на них спали дети — два мальчика и маленькая девочка. Они все были укрыты одинаковыми одеялами, и головы у них были одинаково подстрижены под горшок. На полу, в изголовье у девочки, — она была самой маленькой, лежала кукла с оторванной ногой.

Степанов спросил:

— Самая любимая?

Мужчина, сидевший у телевизора, и мальчик враз обернулись и недоуменно посмотрели на Степанова.

— Это я про куклу с оторванной ногой, — пояснил Степанов, — она, верно, самая любимая у девочки.

Но его снова не поняли, и Степанов сказал:

— Это я так, ничего. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Мужчина и мальчик снова обернулись к телевизору. Шла передача «Здоровье», и круглолицый врач с бритой головой обстоятельно рассказывал про то, как надо сохранять вечную молодость.

Женщина стояла за спиной у Степанова, сосредоточенно слушала передачу и гладила детские рубашки.

«Вот так, — подумал Степанов. — У меня на сердце страх, тревога и смятение. А у них спокойно, вот и телевизор их не раздражает, и рядом спят трое карапузов, а четвертый сидит возле отца и слушает белиберду про то, как надо сохранять вечную молодость».

— Позвольте, я посмотрю, не вернулся ли он, — сказал Степанов.

— Тут слышно. Мы б услышали.

— Да?

— Конечно. Между прочим, я давно хотела с вами о племянничке поговорить. Хороший он мальчик, только домой так поздно приходит, так поздно... А еще как соберутся, так песни орут, так орут, так орут...

— Песни плохие, — сказал мужчина у телевизора. — Морального в них мало. А парень он хороший, это верно. Обходительный.

Мальчик, сидевший возле отца, сказал:

— И ничего не плохие песни, пап, а очень хорошие.

Мужчина поглядел на Степанова, сбросил со лба на глаза очки в толстой коричневой оправе и сказал:

— Вот, пожалуйста: отцы и дети. А говорят, нет проблемы.

— Проблемы нет, — сказал Степанов, — просто есть отцы и дети.

— Му́ра, собери чайку, — попросил мужчина.

— Сейчас закипит — сядем.

Степанов сказал:

— Мне очень неловко... Я к вам ворвался, а вы отдыхаете.

— Да бросьте вы, ей-богу, — буркнул мужчина. — Ну что вы как дамочка.

— Вы счастливые люди, — сказал Степанов.

— Все люди счастливые, только некоторые про это не знают.

— У меня есть приятель, — сказал Степанов, — он биолог. Занимается вопросами парапсихологии. Он года два проводил эксперименты на обезьянах: нашел у них в мозгу центры, ведающие наслаждением, и вживил в эти центры две пластины. Когда эти пластины замкнешь — наступает состояние наслаждения. Обезьяны все время держали эти пластины замкнутыми, а когда приходило время их кормить и надо было разомкнуть пластины, обезьяны бились в истерике, царапались и кусались. Мой приятель предложил мне вживить эти самые пластины: все трын-трава, живи себе наслаждайся, а кругом — хоть потоп.

— Это фашизм, — сказал мужчина.

— Пожалуй, хуже.

— Наука нынче расшустрилась шибко, — вздохнул мужчина, — как дитя неразумное. Доведут они нас, ученые-то, до ручки. К нам на завод приезжают академики — те самые, из молодых. У них глаза стоячие... И у всех, как на подбор, голубые, будто молочные еще глаза...

С кухни жена крикнула:

— Помоги посуду вытереть, Вань!

Мужчина поднялся и сказал:

— Я сейчас.