Парализованная балерина Полина Терентьевна, преподавательница Никиты, долго смеялась, когда Дунечка рассказывала ей про то, как рисовать балерин.

— А ты мне потанцевать не хочешь? — спросила она.

— Хочу, — сказала Дунечка, — а вы смеяться не будете?

— Не буду.

Побледнев от волнения, Дуня вышла на середину большой темной комнаты, подняла кверху руки и стала танцевать свой извечный испанский танец. Никита сел к роялю и стал тихонько подыгрывать ей. Дунечка прыгала, кружилась; маленькое тельце ее было пластичным; лицо ее замерло и сделалось торжественным и отрешенным.

Никита кончил играть, Дунечка остановилась и сделала низкий поклон.

— Ты молодец, Дунечка, — сказала Полина Терентьевна, — ты хорошо танцуешь.

— Мы с ней твист наяриваем, Пол Тере,[11] — сказал Никита.

— Боже, какая прелесть, я ведь ни разу не видела этого танца.

— Это не танец, а загнивание мировой буржуазии, — сказал Никита, но, между прочим, если это загнивание, то загнивать приятно. Кричат, что это плохо. Пошляк может и падеграс[12] станцевать так, что вырвет.

— Никита, здесь девочка, думай, когда говоришь.

— А я все равно знаю, — сказала Дунечка.

— Маленькие дети — добровольные шпионы, — засмеялся Никита и крикнул: — А вот твист! Твист! Твист!

Они танцевали твист до того слаженно и умилительно, что Полина Терентьевна стала им подпевать:

— А вот твист! Твист! Твист!

— Поем твист! Твист! Твист! — выкрикивал Никита, приседая почти до пола.

— Твист! Твист! Твист! — пела Дуня.

Никита посмотрел на Полину Терентьевну и поразился. Она — недвижная, укрытая по горло пледом — показалась ему сейчас танцующей вместе с ними. Сначала он не понял, в чем дело, а потом сообразил — это все от ее глаз. Глаза старухи — громадные, иссиня-черные — танцевали сейчас вместе с Никитой и Дунечкой. Они были так выразительны, что в них сосредоточилось все — и стремительная музыка, и движение, и молодость, и та грация, которая делала имя Полины Терентьевны известным всему миру.

— Дунечка, — сказала Полина Терентьевна, — пусть дядя шалопай почаще приводит тебя ко мне, и я тебе поставлю несколько танцев.

— А я и так стою, — зачем же меня ставить?

— Сообразительность у тебя мамина, — сказал Никита. — Поставить танец — значит показать его.

— А как же Полина Терентьевна мне покажет? У нее ведь нет рук.

— Дуня, ты дурочка, поняла?!

— Совсем она не дурочка, Никиток. Она сказала правду, почему же дурочка? Это ничего, Дунечка, это ничего, что нет рук. Ну-ка стань к станку. Вон, у стены, видишь палки? Это станок. Иди. Только разденься, я посмотрю, какая ты голенькая.

Дунечка разделась и сказала:

— Видите, у меня трусики, как у взрослой женщины.

— Да, прекрасные трусики... Ну-ка, возьмись левой рукой за станок. Ногу в сторону, и — раз! Носочек тяни! Хорошо! Приседай! Ниже! И — раз! Да, из нее можно будет что-то сделать. Еще раз! Носок тянуть! Сесть ниже!

— Вас покормить, Пол Тере?

— Да, пожалуйста.

— А где хлеб ваш насущный?

— На подоконнике.

— Дуня, принеси тарелку.

Дунечка принесла тарелку с гречневой кашей, и Никита стал кормить Полину Терентьевну с ложки.

— Вы как маленькая, — сказала Дунечка, — только послушная. А меня просят: «За маму ложку, за папу ложку».

— Пол Тере, а я вроде влип...

— Это прекрасно.

— Ничего прекрасного. Там все непонятно. Дитя. И отсутствие фатера.

Дунечка сказала:

— Фатер — это папа по-немецки.

— При чем здесь все это, если влип? — удивилась Полина Терентьевна.

— Ну все-таки...

— Значит, ничего не произошло, если ты здраво соображаешь. Нет ослепления. Это пустое, если все видишь. Любовь не для зрячих.

— А зрячие это какие? — спросила Дуня.

— Знаешь что? Иди-ка потанцуй нам, — сказал Никита. — Кому говорю?

Дунечка вышла на середину комнаты и стала танцевать.

— А мне без музыки скучно.

— Никиток, включи радио, — сказала Полина Терентьевна.

Никита включил радио. Первая станция передавала беседу о китобоях, вторая станция рассказывала о новом открытии в физике, за которое наши ученые получили Нобелевскую премию, третья станция транслировала концерт для балалайки с оркестром.

— Черт, — сказал Никита, — дитю танцевать не подо что.

— Поставь на «Маяк», они передают музыку.

Никита нашел «Маяк». Там передавали песни.

— Это называется «Лирическая о Москве» Бабаджаняна, — сказал Никита, — чтобы не называть «Московский твист».

— Это не важно, как называется. Все названия рано или поздно слезают, как старая краска с заборов. Остается суть.

— Влюбиться хочу, Пол Тере, спасу нет.

— Это очень плохо, Никиток. Если все идет оттого, что ты хочешь влюбиться, тогда лучше побыть час с нелюбимой женщиной. Любовь — это страдательный залог, и это прекрасно...