Степанов шел по вечерней улице Горького.

«Какие красивые теперь лица у молодых людей! — думал он. — Они все родились после сорок пятого, они не знали того, что знали мы. Счастливые люди. Говорят, страдание возвышает. Это глупость. Страдание унижает человека, делает его трусливым и жалким».

— Старик! — крикнул кто-то за спиной у Степанова.

— Левонушка! — обрадовался Степанов. — Рад тебя видеть, черта седого. Ну, как ты?

— Воюю с критикой.

— Зачем? Воевать надо с врагами. Критики при всем при том наши друзья.

— Уж не принял ли ты обет всепрощения? Они раздраконили меня ни за что ни про что.

— Ты чудак. Критик, как правило, несостоявшийся творец, понимаешь? Отсюда его нервозность, придирчивость, неуравновешенность, полярность мнений и смена симпатий — все как у женщины. Мода, как у женщины, слухи, как у женщины. Или как у меня — сейчас. Вот и получается, что они, в общем-то все понимая, ничего с собой поделать не могут. Они неврастеничны и злятся, что никто не бранит зло именно так, как его следовало бы бранить. Вроде меня, старик, вроде меня... Они нашпигованы идеалами и не могут их выразить в образах, оттого нападают на тебя. Но чем больше они нападают зазря или хвалят вслепую, тем сильнее накаляется атмосфера. И в этой ограниченной атмосфере вокруг нас скапливается огромное количество полярных суждений. Это как собирается грозовая туча. Разные заряды. А потом чем выше концентрация нервной полярности, тем скорее сверкает молния. Значит, чем они яростнее психуют, тем больше пользы приносят главному — нашему творческому процессу.

— Гениальный ты парень, как погляжу: ахинею несешь. Бред. Только гениям в наше время позволено нести ахинею.

— Знаешь, что такое гений?

— Что-то вроде одного процента таланта и девяноста девяти процентов задницы? В смысле усидчивости.

— Это хрестоматийно, — усмехнулся Степанов. — Гениальность следствие неправильного обмена веществ. Люди с нормальным обменом веществ не в состоянии этого понять.

— У тебя как со щитовидкой?

— Увы... Я абсолютно здоров и обмен веществ проверял: как в аптеке. Так что, старик, помирать нам в рубрике «и др.».

Левон остановился, достал сигарету, закурил и, поправив свои седые жесткие волосы, спросил:

— Старик, ты чувствуешь, как мы все стареем, а?

Кажется, совсем недавно они ходили втроем по улице Горького: Левон, Фелька Ласик и Степанов. Они шли обнявшись — рыжий Фелька, черный Левон и бритоголовый Степанов, — шли и пели привязавшуюся песню про молодого солдата: «Парень девушку обнял нежно левою рукой...»

А потом они ехали танцевать в «Спорт» на Ленинградском проспекте. Там их ждали Батон и Мишаня.

Батон погиб при постройке тоннеля в Сибири, а Мишаня год назад умер, проводя опыты в своем институте. Его хоронили на Новодевичьем, и несли на красных подушечках ордена, и солдаты стреляли холостыми зарядами в низкое, осеннее небо.

— Нет, — сказал Степанов, — мы не стареем, Левонушка. Просто мы живем.

— В этой фразе есть какой-то сволочизм: «просто живем»...

— Почему? Смотря как относиться к жизни. По-моему, жизнь должна быть как в Первомай или на троицын день. Как праздник, который мы носим в себе. Тогда мы не заметим старости...

— Хреновина и прагматизм. Ты прагматик и экзистенциалист. Не стыдно тебе быть прагматиком? — усмехнулся Левон. — Мне — стыдно.