Джед подошел ближе, чтобы выстрелить на поражение. Первая пуля немного не попалa в цель, но причинил достаточно урона, чтобы свести на нет любую угрозу, которую этот человек все еще мог представлять. Проблеск окровавленной, бьющейся в конвульсиях мозговой массы, видневшийся сквозь рваную дыру в верхней части черепа, казалось, служил убедительным доказательством на этот счет, но Джед не хотел рисковать. Вышибить то, что осталось от мозгов Джона Митчелла, казалось самым безопасным решением, единственным способом быть абсолютно уверенным, что он больше не станет проблемой.

Он достал из кармана рубашки новый патрон. Один патрон все еще оставался в другом стволе, но он хотел иметь возможность прижать оружие к виску мужчины и выстрелить в него из обоих стволов сразу. Это очистило бы его череп от остатков взбаламученных мозгов и навсегда покончило бы с этим делом. Прежде чем он успел открыть двустволку и вставить второй патрон, дверь сарая за его спиной с грохотом распахнулась.

Выронив патрон, который он вытащил из кармана, он развернулся и инстинктивно выстрелил. Его глаза расширились, когда он увидел, что застрелил Джеда-младшего, своего младшего сына. Джей-Джей, как его называли, привалился спиной к открытой двери, схватившись руками за горло. Кровь сочилась у него между пальцами, когда он безуспешно пытался заговорить, и из уголков его рта потекло еще больше крови. Прижавшись спиной к двери, он сполз на пол, еще несколько мгновений продолжая булькать и пытаться заговорить, а Джед в оцепенении наблюдал за ним. Затем руки парня медленно оторвались от его горла и упали на пол. Через несколько секунд его голова склонилась набок, и булькающий звук прекратился.

Джед-младший, которому всего месяц назад исполнилось восемнадцать, был мертв.

Следующие несколько мгновений Джед непонимающе смотрел на него, его хватка на ружье ослабла, стволы опустились к полу. Его губы шевельнулись, но он не произнес ни слова, что было вполне уместно, поскольку не было слов, которые могли бы все исправить. Слезы навернулись ему на глаза, когда он попытался осмыслить случившееся. Он не хотел верить, что это было на самом деле, сначала отказывался в это верить, потому что все произошло с такой шокирующей, неожиданной быстротой. Всего несколько минут назад он был убежден, что находится в поместье наедине с Джоном Митчеллом. Не было слышно звука приближающейся машины, возвещающего о возвращении кого-либо из парней. Если, конечно, его не заглушил грохот предыдущего выстрела из двустволки.

Должно быть, так оно и было. Он случайно нажал на курок в самый неподходящий момент. Его сын, услышав выстрел, прибежал на место происшествия, опасаясь, возможно, за безопасность своего отца или братьев. Поскольку Джед-младший был самым младшим из них, ему не приходилось так часто испытывать на себе гнев отца, как его старшим братьям и сестрам. Джед не знал, любил ли его кто-нибудь из мальчиков по-прежнему безоговорочно, но если кто-то из них и любил, то это был Джей-Джей.

Горе, поднимавшееся в душе Джеда, начало усиливаться, когда он услышал звук быстрых шагов по земле за сараем. Заставив себя отвести взгляд от Джей-Джея, он увидел, как еще один из его младших сыновей выбегает через открытую дверь. На этот раз это был Карл. Девятнадцатилетний парень был его следующим младшим сыном. Его появление на сцене в этот момент имело смысл, учитывая, что Карл и Джей-Джей больше общались друг с другом, чем с другими мальчиками. Там, где есть один, почти всегда есть и другой. Этот раз ничем не отличался.

К несчастью.

Карл зажал рот рукой и отшатнулся от шока, когда увидел своего мертвого брата. Мгновение спустя он упал на колени рядом с Джей-Джеем. Джед заметил в поведении парня что-то похожее на отрицание, которое он уже испытывал. Карл предпринимал бесполезные попытки разбудить брата, как будто тот просто заснул или потерял сознание, что-то еще, кроме ужасной правды, о которой говорила большая рваная рана на его горле.

Когда до Карла, наконец, дошла вся суровая правда, он повернул к отцу блестящее от слез лицо.

- Папа, что случилось?

Было больно слышать неприкрытую, острую, как бритва, боль в его голосе.

- То, что произошло, - это ужасный несчастный случай, - сказал Джед ровным голосом, покачав головой. - Я имел дело с этим сукиным сыном, - наклоном подбородка он указал на все еще слабо дрожащую, но уже немолодую фигуру Дедули. - Этот сумасшедший вломился в наш дом и напугал Дедулю. Я загнал его в угол и... и...

На лице Карла отразилось замешательство, но он цеплялся за слова отца.

- И что случилось потом, папочка?

Джед не стал утруждать себя объяснением парню, что то, что произошло дальше, было совершенно очевидно. Ему в голову пришла идея, которую он счел бы признаком полнейшего безумия в любую другую ночь, кроме этой.

Больше не было того "Мозгового Сияния", которое он придумал для Дедули, но что, если его оживляющие свойства можно было бы использовать по-другому?

Джед заулыбался.

- Я думаю, мы сможем вернуть твоего брата к жизни, - oн поднял руку, чтобы пресечь растерянные протесты парня. - Неважно, как. Сбегай-ка в дом и принеси мне нож, самый острый, какой только сможешь найти, - oн взял ведро, в котором днем смешивал "пюре", и сунул его в руки Карла. - И заодно сполосни его. Оно нам понадобится, чтобы собрать кровь.

18.

Элизе Питерсон было трудно принять реальность своего мрачного положения. Все имеющиеся данные убедительно свидетельствовали о том, что ее жизнь близилась к концу, и, учитывая, что она была рождественским ребенком и ей еще не исполнилось восемнадцати, это казалось в корне несправедливым. Это шло вразрез со всем, что, как ей казалось, она понимала о том, что правильно и благостно в мире. Всю свою жизнь она твердо верила, что Бог всегда защитит невинных и чистых сердцем, тем самым оградив ее от плохих людей в мире.

Сегодняшний вечер избавил ее от этого заблуждения.

Ей хотелось верить, что ее мозг мучает ее каким-то ужасным кошмаром, порожденным фильмом ужасов, который они с Брэдом наполовину просмотрели, когда целовались в его спальне ранее днем. Были времена, когда она была вполне способна существовать в условиях отрицания, чтобы справиться с вещами, которые раздражали ее или заставляли чувствовать себя некомфортно, как, например, в детстве, когда она случайно обнаружила тайник с гей-порно, хранящийся у ее отца-мачо, или в прошлом году, когда она была тронута неуместно со стороны симпатичного учителя истории, в которого она была влюблена.

В каждом из этих случаев - и во многих других, кроме того, - ей удавалось запрятать воспоминания о тревожных происшествиях в такие отдаленные уголки своего сознания, что возвращение их на передний план было маловероятным, если не считать какого-то прямого провоцирующего события, которое вытащило бы их из мрака. Это не означало, что она полностью стерла воспоминания из своей памяти. Это просто означало, что они были настолько глубоко погружены в себя, что она могла притворяться, что этих неприятных событий не было. В худшем случае, они, вероятно, будут смутно напоминать сны о другой жизни.

Она не думала, что сможет сделать это в этот раз, и причин для этого было множество, и главной из них была ноющая боль от многочисленных ножевых ранений. Все, что ей нужно было сделать, это представить, как это большое лезвие вонзается ей в живот, и ужасное ощущение стали, застрявшей глубоко в ее теле, вернулось с полной силой, как будто все происходило сначала. Это было плохо, ужасно, но то, как деревенщина вонзила в нее нож, вызвало у нее почти непостижимую агонию, боль настолько сильную, что она лишила ее способности формировать связные мысли, сделала речь невозможной, оставив ее способной только кричать в ответ на это. Почти таким же ужасным было то, как оба деревенщины позже засунули свои пальцы в раны, усилив ее мучения и, вероятно, наполнив ее всевозможными противными микробами, учитывая, что от них обоих пахло так, словно они не мылись неделями.

Она предположила, что раны на ее руках были менее опасны для жизни, но каждая из них была болезненной сама по себе. Если бы она не получила несколько ударов ножом в живот, боль от раненных рук, несомненно, была бы самой сильной, которую она когда-либо испытывала. Она не могла сжать руку, которую проткнули насквозь, не вызвав новых волн невыносимой пульсирующей боли, которая заставила ее захотеть обезболивающего для всего тела. Глубокий порез на середине ладони был почти таким же болезненным, обнаженные нервные окончания содранной кожи были чувствительны к каждому ее малейшему движению, что заставляло ее прижимать ее к груди и изо всех сил стараться вообще не двигаться.

К сожалению, из-за тряски старого автомобиля, который быстро двигался по ухабистым проселочным дорогам, оставаться неподвижным было невозможно. Что еще хуже, она знала, что любая слабая надежда на спасение будет зависеть от того, сможет ли она преодолеть боль. В настоящее время она не могла представить себе никакого реального способа, которым можно было бы повлиять на побег, но если бы представилась какая-нибудь маловероятная возможность, ей пришлось бы использовать свои руки, и, вероятно, часто.

Однако пока она была в ловушке.

Не просто в ловушке, но и запертая в удушающе тесном пространстве с полутрупом какой-то незнакомой женщины и своим парнем, который, если уж на то пошло, был ранен еще тяжелее, чем она. Она ничего не могла разглядеть в багажнике "Шевелле", но мысленно продолжала видеть изуродованное лицо Брэда и его чудовищно рассеченную руку. Половинки кисти были повернуты таким образом, что больше походили на конечности какого-то космического существа, чем на что-либо человеческое.

Она несколько раз пыталась заговорить с ним с тех пор, как они оказались в багажнике, но пока не получила ничего похожего на внятный словесный ответ. Он был способен только время от времени слабо всхлипывать. Периоды между всхлипами делали ее почти беспомощной от беспокойства. Она продолжала думать, что он либо уже мертв, либо вот-вот умрет, и эта перспектива вселяла в нее панический страх. Не только потому, что она любила его, но и потому, что ей была невыносима мысль о том, что ей придется столкнуться с тем, что еще предстоит, в одиночестве. Она нуждалась в утешении в его обществе, каким бы ничтожным оно ни было в его ослабленном состоянии. Ее возлюбленный со второго курса, он был ее сильным защитником, капитаном команды. В его присутствии она всегда чувствовала себя в полной безопасности.

Но дни, когда Брэд защищал ее, прошли.

Хотя любая надежда на спасение казалась призрачной, почти невозможной, какая-то упрямая часть ее продолжала цепляться за мысль о том, что она сможет ускользнуть, как только выберется из багажника. Возможно, это была глупая идея, но она не могла отказаться от нее, по крайней мере, до тех пор, пока в ее теле еще оставалось дыхание. И все же, даже в самых смелых своих фантазиях она не могла представить себе ни одного реального сценария, при котором она смогла бы ускользнуть с Брэдом "на буксире".

Я могу спасти только себя. Прости, детка, но это правда.

А это означало, что время, проведенное с Брэдли Хардингом, которое было жизненно важной, неотъемлемой частью ее жизни, подходит к концу. Это также означало, что все тщательно продуманные планы на их совместное будущее, о которых она мечтала так много скучных дней в школе, никогда не станут чем-то большим.

Они не поженятся.

И не заведут детей.

Если говорить более конкретно, они бы закончат среднюю школу и не поступят в Обернский университет следующей осенью. Она не вступит в женское общество и не получит всех тех потрясающих впечатлений от учебы в колледже, которых так долго ждала.

Нет! Перестань так думать.

Она стала относиться к себе с фатализмом, который испытывала, когда дело касалось Брэда, что пугало и приводило ее в бешенство, поэтому она боролась с этим со всей внутренней яростью, которая еще оставалась в ее распоряжении. Ее судьба еще не была решена. Ее раны, вероятно, не были бы смертельными, если бы она смогла вовремя обратиться к врачу. Она дышала нормально, и ни одна из крупных артерий не была повреждена. Хотя поначалу это будет трудно, она начнет новую жизнь, если выживет, и найдет кого-то, кого полюбит. Больше всего на свете она будет наслаждаться своей жизнью и ценить ее больше, чем когда-либо прежде, никогда больше не воспринимая ее как нечто само собой разумеющееся.

"Шевелле" сбросил скорость и свернул на дорогу, которая была еще более ухабистой, чем все предыдущие. Ей показалось, что это вообще не асфальтированная дорога. После этого машина снова немного набрала скорость, но уже не с прежней головокружительной скоростью. Элиза решила, что все это должно означать, что их похитители были где-то рядом, куда бы они ни направлялись. При этой мысли ее дыхание участилось, и в ней снова поднялась паника. Она пыталась бороться с этим, настраивая себя на то, чтобы действовать без колебаний, когда настанет ее золотой момент, который может привести к ее спасению. Она была уверена, что такой момент будет только один, и твердо решила быть готовой к нему.

Машина ехала по извилистой дороге, которая, как ей представлялось, была окружена густым лесом. Это было пугающе, но в то же время имело смысл. Ее мысли вернулись к странному разговору между парнем и девушкой. Было трудно уловить, что они говорили, несмотря на ее боль и ужас, но кое-что из их слов дошло до нее, что-то об обезглавливании и, возможно, что-то об удалении мозга. Все это звучало совершенно безумно, и цель всего этого она не могла понять ни на каком уровне, но нужно было иметь в виду, что это были сумасшедшие люди. Их разум работал странным образом, и их мотивы были непостижимы без дополнительной информации. Что Элиза знала наверняка, так это то, что они захотят получить разумные гарантии конфиденциальности, прежде чем приступить к следующему этапу осуществления своего безумного плана.