- Я покину тебя ненадолго. Мне нужно вынести мусор, - oн усмехнулся. - Потом я приму душ и поужинаю. Пока меня не будет, моя жена спустится сюда, чтобы убрать кровавое месиво на полу. Ты не должнa с ней разговаривать. Ни слова. Ты понимаешь?

Губы Джессики шевельнулись, но она не произнесла ни слова. Она попыталась сказать, что поняла, но новый приступ страха лишил ее дара речи.

Далтон дал ей пощечину.

- Ты понимаешь?

Она всхлипнула.

- Д-да.

Он улыбнулся.

- Xорошо. Запомни, сучка. Ни слова. Если ты хоть что-нибудь скажешь, моя жена мне все расскажет. Она не ответит тебе, но она скажет мне. И после этого ты больше никогда не заговоришь.

С этими словами он надел ей на голову маску для сна, поправляя ее до тех пор, пока не убедился, что она ничего не видит. По краям подушечек для глаз просачивалось совсем немного света, но и только. Затем, повторив свои предыдущие предупреждения, он еще раз сильно потрепал ее по щеке. Следующее, что она помнила, - это как он удаляется от нее, стуча каблуками ботинок по полу, а затем поднимается по лестнице. Она услышала, как открылась и со щелчком закрылась дверь.

Прерывистый вздох сорвался с ее губ, когда она услышала, как закрылась дверь. Облегчение, которое она испытала от того, что он больше не стоял прямо перед ней, было огромным. При каждом его прикосновении по ее коже пробегали мурашки. Этот парень источал злокачественную болезнь души. У нее было предчувствие, что это было то, что он умело скрывал в обычных социальных ситуациях, но в этой обстановке, вдали от осуждающих взглядов внешнего мира, он был волен быть тем монстром, которым и был. Даже когда он не прикасался к ней, она чувствовала это - пульсирующую ауру зла. Она чувствовала себя зараженной этим всякий раз, когда он был рядом, почти ощущала, как это проникает в ее кожу, словно ядовитый газ.

После его ухода прошло так много времени, что она начала сомневаться, действительно ли его жена приедет. Она ничего не знала о женщине Далтона, за исключением одного: она продолжала делить с ним жизнь, несмотря на то, что точно знала, каким чудовищем он был. Это предполагало несколько различных вариантов. Возможно, она жила с ним по принуждению, была своего рода еще одной пленницей, хотя и не закованной в цепи. Однако не все цепи были выкованы из стали. Его власть над ней могла быть психологической. Возможно, ее долгое время заставляли подчиняться, внушали такой всеобъемлющий ужас перед ним, что в физическом сдерживании не было необходимости. Люди, не имеющие непосредственного опыта в подобных ситуациях, могли бы посмеяться, но Джессика знала, что это довольно распространенное явление в случаях крайне длительного насилия.

Или, возможно, никакого принуждения не было вообще. Было несколько хорошо задокументированных случаев, некоторые из которых были довольно печально известны, когда женщины, связанные с сексуальными маньяками-садистами, были добровольными соучастницами их мерзких деяний, иногда получая огромное удовольствие от участия в пытках. Такие женщины встречались не так часто, как те, кого партнеры избивали или запугивали, заставляя подчиняться, но они все же существовали.

В любом случае нарушение эдикта молчания сопряжено с большим риском. Любая попытка расположить к себе женщину, подвергшуюся жестокому обращению, в подобной обстановке, вероятно, была сложной, почти невозможной. Такая женщина жила в постоянном страхе перед последствиями даже одной незначительной оплошности, возможно, даже стремилась бы сообщить о проступках заключенного, чтобы снискать расположение мужчины и тем самым предотвратить насилие, которое в противном случае могло бы быть направлено против нее самой.

В то время, как опасность, связанная с тем, что она осмеливается заговорить с добровольной сообщницей, была очевидна.

Поскольку у нее не было возможности узнать, к какой из этих категорий относится женщина Далтона, Джессика решила, что безопаснее всего будет хранить молчание, как ее проинструктировали. С другой стороны, она была в ужасной ситуации, и у нее было мало надежды на спасение. Возможно, единственным возможным выходом для нее был большой риск.

Она ходила туда-сюда снова и снова.

Мысли ходили кругами.

Она, казалось, в сотый раз повторяла весь этот спор, когда дверь на верхней площадке лестницы со щелчком открылась. Кряхтение от физической нагрузки сопровождалось звуками того, что кто-то спускался по лестнице. То, что это был не Далтон, а его жена, было ясно как по ее легкой поступи, так и по тембру ворчания, которое совсем не походило на мужское.

Женщина поставила что-то тяжелое на пол. По звуку льющейся воды Джессика догадалась, что это большое ведро. Через несколько мгновений она снова услышала удаляющиеся шаги женщины. Она протопала обратно по лестнице и через несколько мгновений спустилась обратно, бросив еще несколько предметов на пол рядом с ведром. Одним из этих предметов, вероятно, была швабра, судя по тому, что было похоже на стук ее ручки о пол. Женщина еще два раза поднялась и спустилась по лестнице, прежде чем приступить к уборке.

Джессика сидела совершенно неподвижно, прислушиваясь к работе женщины, до нее доносился плеск швабры, опускаемой в ведро, а затем звук льющейся воды, когда ее отжимали. Затем раздался тяжелый, влажный шлепок насадки швабры по полу, за которым последовало еще больше стонов от напряжения, когда женщина водила шваброй взад-вперед по забрызганному кровью кафелю.

Работая, она не обращала на Джессику никакого внимания, казалось, полностью сосредоточившись на работе. Она ничего не напевала и не бормотала себе под нос. Это могло быть либо отражением страха, сочетающегося с мрачной решимостью придерживаться правил мужа о молчании, либо просто признаком сильной сосредоточенности на текущей работе.

В конце концов, это была большая работа.

Из-за того, что Далтон орудовал бензопилой, огромное количество крови разлилось по довольно обширной территории.

Долгое время она работала над уборкой в почти полной тишине, опуская швабру обратно в ведро и отжимая ее несколько раз. В конце процесса стало ясно, что она начинает уставать, ее стоны от напряжения становились все громче. Время от времени перед погружением швабры в ведро возникали короткие паузы. Наконец, похоже, она закончила со шваброй и отодвинула ведро в сторону, прежде чем приступить к следующему этапу. Джессике, которая все это время продолжала внимательно слушать, показалось, что женщина, стоя на четвереньках, усердно скребет пол тряпками или полотенцами. Это тоже продолжалось довольно долго. Когда она наконец закончила, то, тяжело вздохнув, села и начала складывать вещи в пакет для мусора.

Когда она закончила эту часть, воцарилось странное молчание. Впервые у Джессики возникло ощущение, что женщина внимательно наблюдает за ней. Было явное ощущение глубокой задумчивости. Спор о том, стоит ли говорить, снова разгорелся в ней. Она почувствовала, как у нее отвисает челюсть, а язык шевелится, словно хочет произнести слова. Слова дрожали на острие бритвы бытия, готовые выплеснуться наружу, в напряженный воздух, повисший между ними. Они стремились обрести форму, создать спасательный круг, который мог бы вытащить ее из этого ада и вернуть в обычный мир.

Вместо этого она закрыла рот и постаралась не дрожать под пристальным взглядом этой женщины, которую она до сих пор даже не видела. Этот период молчаливого изучения продолжался по меньшей мере несколько минут, в течение которых Джессика убедилась, что женщина скоро соберет свои принадлежности для уборки и покинет подвал.

Ее тело напряглось от дурного предчувствия, когда она почувствовала, что к ней приближается женщина. Она расправила плечи и села прямее, ее позвоночник напрягся так, что ей показалось, будто в спину воткнули стальной стержень. Ее рот закрылся, когда она крепко стиснула зубы, больше не доверяя своему языку, который не предаст ее, не бросит вызов ее лучшим инстинктам.

Женщина опустилась на пол, встав перед ней на колени. Ее дыхание изменилось, стало тяжелее, что свидетельствовало либо о волнении, либо о страхе. Возможно, и о том, и о другом. Она придвинулась чуть ближе, и Джессика почувствовала ее теплое дыхание на своем лице. Дыхание женщины стало более тяжелым. У Джессики возникло ощущение, что она к чему-то готовится.

Может быть, собирается с духом, чтобы не подчиниться воле мужа и заговорить?

Джессика очень на это надеялась.

Затем она ахнула от удивления, почувствовав прикосновение кончиков пальцев женщины к своей коже. Ее рука лежала на левой груди Джессики, на той ее части, которая не была прикрыта черным кожаным верхом бикини. Джессика задрожала, ее дыхание стало прерывистым, она не понимала, к чему все это ведет. Трудно было воспринять это иначе, чем как дурной знак. Смелая попытка наладить контакт вселила бы в нее надежду, но сейчас она испытывала только страх.

Женщина просунула пальцы в чашечку бикини и задышала еще тяжелее, когда ее рука крепче сжала грудь Джессики. С губ женщины сорвался тихий стон удовольствия. Она наклонилась еще ближе, пока ее лицо не оказалось не более чем в дюйме от лица Джессики. Ее пальцы сжали и нащупали грудь, и это действие сопровождалось продолжительным стоном удовольствия.

Рот Джессики снова открылся, с трудом формулируя более осторожные слова, обещание еще большего удовольствия, которое она могла бы доставить, если бы только у нее был шанс. Если бы это было то, чего хотела женщина, если бы это было какой-то тайной, запретной вещью, о которой она мечтала всю свою жизнь, Джессика могла бы дать ей это, доставив наслаждение, о котором она могла только мечтать. Хотя она отдавала предпочтение мужчинам, в конце концов, за время пребывания в тюрьме у нее была достаточная практика в этой области.

Но затем женщина откинулась назад и убрала руку с груди Джессики.

Та глубоко вздохнула, в очередной раз борясь с собой, убеждая себя найти в себе мужество сказать что-нибудь до того, как жена Далтона покинет подвал. Прежде чем она смогла это сделать, она снова напряглась, почувствовав движение в направлении своего лица. Пальцы женщины скользнули под подушечки маски для сна и приподняли их. Сначала ее зрение было затуманенным, но потом она на мгновение зажмурилась, быстро заморгала и снова открыла глаза.

Мир обрел четкость.

Она задохнулась от ужаса, увидев искаженное лицо, маячившее перед ней. Обнаженное тело женщины было стройным и красивым, но ее лицо было бугристым и деформированным - результат многочисленных переломов от бесчисленных побоев, которые плохо заживали без надлежащей медицинской помощи. Различные части тела имели странный сегментированный вид, как будто это были кусочки мозаики, которые были разобраны на части и неправильно собраны вместе. Также были многочисленные шрамы, на некоторых из них еще сохранились старые швы.

Жена Далтона выглядела как выбракованный экземпляр из лаборатории доктора Франкенштейна.

И это была та самая женщина, которая так мило сообщила ему, что ужин готов?

Господи Иисусе, мать твою.

В горле у нее образовался комок, когда она почувствовала, что как никогда близка к тому, чтобы заговорить, но затем жестокая женщина покачала головой и вернула маску для сна на место.

Она встала и отошла от Джессики, начав поднимать тяжелый мешок для мусора и свои чистящие средства вверх по лестнице. Еще через несколько минут она закрыла дверь и не вернулась. Не тогда. В последовавшей за этим долгой и мучительной тишине Джессика предалась горькому отчаянию, ее плечи вздрагивали, а по лицу текли бесконечные слезы. 

13.

Клетус прислонился головой к пассажирскому окну "Cтарого Ржавого Ведра", пока его брат Бо вел древний пикап F-1[8] по одной из ухабистых проселочных дорог Монтклера. "Старое Ржавое Ведро" - это было имя, которое их Дедуля дал грузовику давным-давно, за десятилетия до того, как он или кто-либо из его братьев предстал перед их отцом. Дедуля купил этот грузовик совершенно новым в 1951 году, так гласила история, но, вероятно, прошло много лет, прежде чем появилось это прозвище. Много лет старик колесил по одним и тем же проселочным дорогам, занимаясь, как он всегда выражался, "дьявольскими делами". "Дьявольские дела", в основном состояли из продажи самогона и обычных буйных выходок старых добрых парней, подкрепленных крепкой бандитской выпивкой.

Было странно думать о том, что Дедуля вообще водил старый грузовик, не говоря уже о том, что он был таким молодым и активным. За двадцать один год, что Клетус прожил на свете, он знал его только как обветшалую коллекцию кожи и костей. Несмотря на то, как все его называли, он не был дедушкой Клетуса и его братьев, скорее, прадедушкой, может быть, даже пра-пра-прадедушкой.

Клетус не был слишком уверен на этот счет. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что этот человек был старше земли. Иногда казалось, что он, должно быть, был жив, когда создавалась сама земля, и больше походил на стихийную силу, возникшую из первозданного ила, чем на настоящего человека.

И он был злым, как черт.

Он редко когда-либо поднимал палец на Клетуса или его братьев, будучи слишком хрупким физически к тому времени, как они появились на свет, но Джедидайю, папашу Клетуса, он регулярно избивал до полусмерти, когда тот был маленьким. Об этом не говорили в открытую, но в семье это было общеизвестно. Когда его мама была жива, он иногда слышал подобные истории. У него всегда было ощущение, что мама не очень любила папу, что она, возможно, даже немного ненавидела его. Может быть, даже больше, чем немного.

Может быть, на то была веская причина.

Клетус не испытывал ненависти к своему отцу, но и не преклонялся перед ним, как в детстве. Тот чертов День благодарения, несколько лет назад, навсегда изменил все, но в основном он старался не думать о том ужасном дне. Это было "старое дело", как всегда выражался его отец, о котором лучше забыть.