Весна 2019 года

30

После недолгого разговора Оливер отдает Киаре ключи и говорит: «Удачи, дорогая». А потом оставляет ее одну в новом доме. Киара оборачивается и ловит свое отражение в полный рост в зеркале возле входной двери. В номере сто двадцать четыре нет таких зеркал. Она уже и не помнит, когда видела свое отражение в полный рост. Маленькое лицо. Голубые глаза с темной окантовкой. Розовая флисовая толстовка, которая давно свое отслужила. На лице написан ужас.

Она заходит в пустую гостиную так осторожно, будто ступает по тонкому льду, и встает по центру. Она медлит. Сама не знает, чего ждет, пока это чувство не приходит само. Безмятежность. Покой.

Дыша размереннее, Киара идет в прихожую, затем на кухню. Там она останавливается и слушает урчание холодильника. Оглядывает стиральную машину, опущенные жалюзи, красную плитку. Дом принимает ее в теплые, уверенные объятия. Круглый белый столик в столовой обещает смех и беспечную болтовню за чашкой чая.

В ней рождается желание отдраить здесь все до блеска. Потребность раскрыть все ставни в ночную тьму, протереть пыльные рамы, столешницы, постелить на пол коврики. Желание, которому невозможно сопротивляться. Это все равно что потребность поправить на голове осевшие хвостики или заправить в штанишки футболки, чтобы уберечь белые детские животики от холода.

Вернувшись в гостиную, она представляет, как кладет торфяной брикет на пустую решетку и смотрит, как занимается огонь. Образы проносятся в ее голове, теряясь в темноте залитого дождем сада. Ей не верится, что им можно здесь жить. Не верится, что ей можно делать здесь все, что захочется.

Новая жизнь. Жизнь, которая кажется нереальной.

Чего же еще ждать? Нужно вернуться за детьми, начать сборы. Киара открывает входную дверь и смотрит в дождливую ночь. Хилое деревце рябины обмотано гирляндой не по сезону. Наверное, ее забыли снять. Стоя на деревянном крыльце под крышей, Киара чувствует нежное, оберегающее присутствие дома за спиной, словно надежную руку на плече.

Она выключает свет в прихожей, запирает дверь. Ключ на ладони такой настоящий. Холодный, весомый. Киара кладет его к себе в карман.

– И как? – Кэти в мешковатом худи с надписью «Дублин» прислоняется к дверному косяку номера сто двадцать четыре, складывает руки на груди. – Все получилось?

Люси обнимает маму за коленку. Лайра сидит на кровати, склонившись над смартфоном.

Молодые ребята из номера сто тридцать четыре проходят мимо, здороваются с Киарой. Малыш уже ходит, держась за мамин пальчик. Киара чувствует, как ее заливает румянец. Так нечестно. Почему ей можно отсюда уехать, а им нет? Она вспоминает книжку, которую недавно купила для Софи и Эллы. «Рождество на Эксетер-стрит»: в дом приезжают гости, много гостей, и вскоре они занимают все кровати, ложатся спать на подоконники, в ванну, на гладильную доску, на холодильник, а на последнем развороте огромная картинка дома, до отказа заполненного людьми. У Киары слегка кружится голова, когда она думает о домах-матрешках, внутри которых прячутся другие дома.

Кэти цыкает, как будто прочитала ее мысли.

– Мы все скоро отсюда съедем. Подкопим деньжат и приедем к вам в гости. Там у вас автобус ходит?

– Вроде да.

Их новый дом – в еще не застроенном районе, на самой границе города.

Когда они в последний раз выходят из гостиницы «Эдем», Киара видит женщину, которая входит в лобби с тремя сыновьями. Целлофановые пакеты с одеждой. В руке – письмо.

Нарциссы на газоне кивают головками. Птички переносят туда-сюда тонкие веточки. Тихий микрорайон Клони, со стороны шоссе М3 волнами доносится шум дорожного движения. «Наш новый дом! – кричит Софи. – Как я рада! Он мне нравится! А почему мы сюда переезжаем?» Элла смотрит настороженно, широко раскрыв карие глаза. Ноа сидит у Киары на руках.

Этот недостроенный микрорайон располагается на опушке леса. Деревья возвышаются прямо над домами. Рододендроны с блестящими листьями напоминают тенистые пещеры. За их домом заросли кипарисов, дальше дубы и сосны. Стоя посреди сада, слышишь скрип ветвей на ветру.

Она вынимает из багажника заполненные вещами пакеты для мусора и несет их в дом. Когда она выкладывает игрушки на ковер в гостиной, Софи и Элла прыгают вокруг нее в радостном возбуждении. Все это время они нераспакованные лежали в машине. Некоторые из игрушек девчонки не видели с прошлой весны, с того момента, как они выехали из прежнего дома. Киара смотрит, как Элла тянется к своей игрушечной ферме. Берет пухлыми ручками овечек и коров, спускает их с горки, включает музыку. Чудесный день, чтобы позаботиться о животных!

Сидящий у нее на бедре Ноа радостно дрыгает ногами и размахивает руками. Недавно он обнаружил собственные ступни и теперь постоянно хватается за них и стягивает носочки.

Потом они все вместе поднимаются на второй этаж, и Киара показывает дочерям их детскую. Девочки скачут из комнаты в комнату, открывают и закрывают двери, заглядывают во все шкафы. Потом все они заваливаются на двуспальную кровать. Ноа пора полежать на животике. Он уже уверенно держит головку. Внимательно изучает все вокруг. Софи и Элла перелезают через мамины ноги, как детеныши моржа. Пару минут все лежат в обнимку и молчат. Они в безопасности, в начале новой жизни, в это невозможно поверить. Ощущение, что они в отпуске. Сняли домик с собственной кухней. Песок в прихожей, пляжные полотенца на перилах лестницы, восхищение чужим домом. Ей не по зубам эта новая жизнь. Она платит полную арендную плату, о субсидии даже не заикнулась. Сколько месяцев она так протянет?

Решится ли она на этот шаг? Решится ли?

Счастливая жизнь отныне и навсегда может принимать разные формы. В ее фантазиях она именно такова: трое детей обнимают ее на большой кровати, солнечный свет проникает в комнату через хозяйские занавески. Это счастье. Это начало нового, начало будущего, которое отныне и навсегда. Это мир и покой.

Софи просится вниз. На первом этаже она распахивает дверь во двор, и девчонки выбегают на свежий воздух. В своем новом саду Киара замечает мелькание птичьих крыльев, проблески света. Облака расступаются, и выглядывает солнце. После обеда предметы отбрасывают длинные тени. Покачиваются еловые лапы. Она думает о Поляне в «Возлюбленной»[12]. О священном месте в лесу, где люди танцевали. Раздвинув заросли сорняков в дальнем уголке сада, она находит заброшенную альпийскую горку. Фигурки задорных гномов. Феи с отколотыми крылышками. В другом углу обнаруживаются кустики клубники с зазубренными листочками в форме сердечек.

У забора стоит шаткий пластмассовый домик для игр, но девочки с визгом выбегают из него. Дом захватили уховертки, они ползут из каждой щели, из каждого окна. У веранды – песочница, оставленная Оливером и его женой, из-под крышки врассыпную разбегаются мокрицы.

С Ноа на руках Киара делает себе чай, а потом садится возле песочницы и наблюдает за тем, как играют дочки. На улице чай кажется гораздо вкуснее. В ветвях мелькают скворцы.

В соответствии с судебным решением Киара обязана сообщить Райану место жительства детей. Она отправляет ему сообщением новый адрес, но он ничего не отвечает, а когда она привозит детей к его дому во вторник вечером, с язвительной улыбкой уточняет:

– Это же социальное жилье, да?

– Нет.

Она хорошо помнит, как он отпускал шуточки насчет мам-одиночек, живущих на пособие по безработице.

– Небось затащила детей в какой-нибудь притон.

– Ничего подобного. Как ты смеешь такое говорить, когда сам даже…

– В эти выходные они у меня с ночевкой, правильно я помню?

Вся эта неделя – скользкая дорожка, ведущая к следующей ночевке у Райана. Она не может обогнуть ее, не может проскочить мимо. Если не давать ему детей с ночевкой, он снова пойдет в суд. Но при этом Киара никак не может забыть безутешные рыдания Ноа, который от расстройства даже грудь не мог взять. И то, как висела на ней Элла, как изо всех сил вцепилась ей в волосы и держалась так крепко, что умудрилась вырвать пару клоков, и они запутались в ее пальчиках. Несколько дней после той ночевки дочери ходили за Киарой по пятам, не давая даже спокойно сходить в туалет. Несколько дней ей пришлось не водить девочек в детский сад, потому что они не хотели ее отпускать и закатывали истерику прямо у ворот. Разве можно снова подвергать их такому испытанию?

Глядя на ее старания, можно решить, что она до сих пор беременна. Ванную трет до блеска. Ламинат моет так тщательно, что он начинает приглушенно сиять. Украшает гирляндой камин. Смахивает пыль со всех поверхностей. Самое настоящее бешеное гнездование.

В доме на Ботаник-клоуз Киаре хотелось создавать уют для дочерей. Когда она вернулась туда после прошлого побега, то сразу купила флажки с изображениями диких животных и развесила на занавесках в комнате Софи. Хотела сделать из нее настоящую спальню девочки. Дальше флажков дело не пошло. Было еще несколько нагоняющих тоску желтоватых постеров, но и те оказались засунуты в дальний угол гардероба. Вся энергия и мотивация исчезли без следа через пару недель после Киариного возвращения. Представьте себе, что ловите конфетку «Скиттлз» китайскими палочками в нетрезвом состоянии. Вот так она себя чувствовала. Пыталась сосредоточиться на выборе симпатичных наклеек для обоев, параллельно туша пожар за пожаром.

Теперь все иначе. У нее нет денег, но зато полная ясность в голове.

Она наполняет дом дешевыми яркими вещицами. Вспоминает подушки, разбросанные по Рониному дивану с вытертой вельветовой обивкой. Думает о том, как мама пыталась сделать их дом более ярким и радостным. Ей хочется сделать дом таким уютным местом для девчонок, чтобы они навсегда забыли год, проведенный в гостинице. Чтобы не замечали того, чего здесь не хватает.

Она приклеивает к дверям и холодильнику поделки, которые Софи и Элла смастерили в детском саду. Отпечатки ладоней. Коллажи. Бумажные рыбки, пойманные на тонкие и легкие удочки. Со всех концов города она привозит недорогие предметы обстановки. В магазине «Оксфам» за пять евро покупает большую фотографию перевернутой лодки на пляже и вешает ее над камином. Фоторамки за два евро штука. Она расставляет фото по подоконникам.

Мейрид делает в «Веселых днях» перестановку, избавляется от горы старой мебели. Из красного пластмассового столика для рисования получается замечательный кофейный столик. Старые кресла-мешки с принтом из уточек, оттертые и опрысканные освежителем воздуха, превращаются в два дополнительных кресла. «Нам для гостиной такие очень подойдут», – говорит Киара Мейрид, которая смотрит на нее с легким удивлением. Киара понимает, что и столик, и мешки больше предназначены для игровой, но у них в доме ее нет. Детский смех и шум слышатся отовсюду, из любого уголка. Каждая комната превращается в игровую, когда по полу раскиданы пони, динозавры, конструкторы или погремушки.

Она познакомилась с несколькими соседями. Ближе всех живет семья Кринионов. Киара пока не поняла, сколько у них детей и, вообще, кто из детей в микрорайоне из какого дома.

Однажды вечером к ней приезжают Кэти и Люси, приносят упаковку печенья «Виктория». Люси не пугают ни уховертки в домике для игр, ни мокрицы в песочнице. Она носится по лужайке, визжа от восторга. Кэти смотрит на нее и едва заметно вздрагивает, будто от боли. Киара знает, каково это: когда желание так велико, что переходит в физическую боль. Кэти не очень разговорчива. Кажется, она нервничает, находится на грани.

Они уходят, не успев доесть пасту. Кэти бормочет что-то про автобус, про регистрацию в гостинице, про еще один просмотр, который ожидает ее с утра, про назначенную встречу с инспектором по размещению. Смутившись, Киара обращает внимание, что волосы подруги пахнут гостиницей. Когда они обе жили в «Эдеме», Кэти казалась более дерзкой и смелой, более раскованной, чем Киара. Теперь Киара видит, какая она на самом деле маленькая, робкая. Как ее жизнь полностью подчинена гостиничному режиму, как вся она сосредоточена на поисках дома.

Чистый подгузник для Ноа у Эллы на голове.

– Может быть, сюда?

Розовощекие распаренные девчонки только что из ванной.

– Или вот сюда?

Киара прижимает сплющенный подгузник к Эллиному животику.

– А, кажется, я знаю, куда он надевается!

Киара хлопает им по левой груди. Ноа полусидит на горе из полотенец и дрыгает голыми ножками. Элла и Софи визжат:

– Еще, сделай так еще, мамочка!

– Куда? Куда это он надевается?

– На попку! – поет Элла. – Подгузник надевается на попку Ноа!

Она уже и забыла это чувство – когда смех опускается аж в самый живот. И каково это – укладывать свой дом спать. Как это – тянуться к шторе, чтобы задернуть ее. Запирать двери. Выключать свет во всех комнатах. Райан никогда не заботился о таких вещах. Оставлял незакрытыми жалюзи, не обращал внимания на грубый, яркий свет. Он вечно подкалывал ее по поводу таких необязательных занятий. Высмеивал привычку споласкивать коробку из-под молока, прежде чем выбросить ее. Вытирать мокрые донца чашек, только что вынутых из посудомойки. Теперь она может делать все так, как нравится, потому что над ней больше некому глумиться.

* * *

– Красивый дом! – говорит Диего, аккуратно переступая порог и пригибая голову, хотя в этом нет необходимости, а потом протягивает ей контейнер. – Это тебе, мисто кенти.

– Обригада.

Еще не поздно, но дети уже спят. Диего так близко, что в прихожей вдруг становится теснее и жарче. Киара вспоминает ту ночь у него дома. Как она повернулась и поцеловала его.

– Заходи, – говорит она, надеясь, что он не заметил ее румянца. – Проведу тебе экскурсию.

Она показывает Диего сад, кухню свободной планировки, переходящую в гостиную и столовую.

Он восхищенно оглядывается и улыбается.

– Я не поверил, когда ты мне сказала. Клянусь, я затанцевал.

– Кофе будешь?

Она ставит кофейник и две чашки на кухонный стол и пробегается с Диего по вопросам для экзаменационного эссе. Вместе они пытаются собрать его беспорядочные реплики в связный ответ. Она инсценирует пробный устный экзамен. Диего набирает меньше тридцати процентов, часто сбивается на португальский. Судя по всему, он сильно нервничает или просто устал.

– Полный провал, – сокрушается Диего. – Ничего не знаю. Столько слов. Я их спутываю.

Он вынимает из кармана пачку «Лаки Страйк», вынимает одну сигарету, но потом передумывает и убирает обратно. С поникшими плечами он напоминает раздосадованного школьника. Киара смягчается, чувствует, как в ней просыпается озорство. Какое-то время оба молчат. Пытаются по глазам прочесть, что будет дальше, словно они игроки в покер, которые ждут следующего хода друг друга. Когда становится понятно, что никто его не сделает, Киара закрывает папку.

– Ну хорошо, урок окончен. Десять из десяти.

– Десять чего из десяти чего?

– Не знаю. Просто мои девчонки часто так говорят.

На улице темнеет, а она еще не опустила жалюзи. Ей нравится смотреть, как темнеет небо, наблюдать, как уютно зажигаются окна соседних домов. Она теребит чашку, проводит пальцами по ободку. Наконец, говорит:

– Я беспокоилась, что после всего, что тогда произошло, между нами все запутается.

– Запутается?

– Ну, будет странно. – Киара поднимает глаза, но потом продолжает рассматривать чашку. – Я же попыталась тебя поцеловать. Или даже поцеловала. Господи.

Она прячет лицо в ладонях.

– Киара, все в порядке. – Диего отнимает ее руки от лица, берет их в свои. – Посмотри на меня. Ничего странного и запутанного.

– Точно?

– Точно. Мы же друзья, так? Конечно, я хотел бы большего, честно тебе скажу. Черт, что я такое несу. – Диего поднимает взгляд к потолку, как будто там написаны правильные слова, потом проводит рукой по лицу. – Я понимаю, у тебя сейчас трудный период. И для меня тоже, я даже не знаю, где буду жить через несколько месяцев. Мне не хотелось бы…

– Знаю. Мы в одной лодке.

– Да.

Диего подносит ее ладони к губам, целует пальцы. Киара смеется, он отпускает ее руки.

– Ты голоден? – спрашивает она.

– Как всегда.

Киара поднимается, начинает искать печенье в хлебнице.

– В одной лодке, – говорит Диего вполголоса. – Мне это нравится.

Киара оглядывается и видит, как он пишет что-то у себя в блокноте рядом с аккуратным списком ирландских выражений.

What’s the story = все нормально?

PRESS = шкаф

Потом он уходит, а Киара еще долго чувствует тепло его присутствия. Она даже не уверена, что ей нравится больше – это тепло или ощущение покоя на душе.

31

Вот опять. На этот раз Киара точно знает, что слышала Софи.

Элла, как обычно, спит рядом с ней, Ноа – в своей кроватке. Киара выскальзывает из постели, на цыпочках крадется по коридору, переступая через скрипучие доски. Спальню Софи мягко освещает ночник в виде овечки. Над кроватью постер с героями «Щенячьего патруля», их улыбки сияют ультрафиолетом в свете ночника. Дочка дышит размеренно. Спит.

Киара испытывает почти невыносимую радость, когда заходит в спальню к Софи. Целая комната ее собственных вещей. Полка с ракушками, палочками, камешками, катушками ниток, скрепками, которые она ежедневно раскидывает. К вечеру она бегает вся растрепанная, и за нею тянется блестящий след из всех этих мелких штуковин. Фигурки оставшихся без пары животных с фермы усеивают ковер, рядом целый шкафчик ленивцев со сверкающими стеклянными глазами, мишек, лягушат, а еще две зебры и большая розовая обезьяна.

Невыразимое счастье.

Счастье на грани полного безрассудства.

Киара находит безмерную радость в том, чего обычно даже не замечают. Например, в том, как аккуратно сложены парами носочки пастельных цветов, как по утрам на кухне всегда ждут фильтр-кофе на выбор, теплая каша с медовым завитком. Она порой сидит в немом восхищении, как маленький ребенок, и слушает гудение стиральной машины. Развешанные простыни только что из барабана заставляют сердце биться учащенно. От счастья.

Но волнения никуда не делись. Государственное пособие по материнству – двести семьдесят четыре евро в неделю на ребенка. Плюс доход с нескольких уроков английского, который она преподает друзьям Диего. Поздно вечером Киара сидит с калькулятором, вычитает и делит цифры. Никогда бы не подумала, что математика когда-нибудь станет вызывать тошноту. Она могла бы вернуться к преподаванию в языковой школе, но кто будет присматривать за Ноа? Ясли будут стоить больше, чем она заработает. Она могла бы стребовать с Райана финансовую помощь, но совсем не хочет снова идти в суд. Любая его помощь дорого ей обойдется. Деньги, заработанные ей самой, по крайней мере, не принадлежат никому другому. Ее мутит от одной мысли о конвертах, которые Райан когда-то протягивал ей. Несколько двадцатиевровых бумажек в неделю «на покупки». Все эти годы денег едва хватало, она не могла позволить себе ничего лишнего.

Иногда Киара беспокоится, что дети никогда не смогут забыть свой прежний дом. Что он навсегда осядет в памяти как место, о котором они будут мечтать, уже толком не представляя себе. Киара носит в душе отпечаток всех мест, где когда-либо жила, и иногда, едва проснувшись по утрам, теряет ориентацию в пространстве (где здесь кухня, где ванная?). Во сне, открывая дверь, она часто попадает на другую улицу. Выходит на крутой берег. В лес.

О кошмарах Софи она никому не рассказала. О криках, из-за которых опрометью бежит в детскую, где Софи лежит, свернувшись клубочком, под одеялом с принтом в виде тропических растений. В гостинице ее никогда не мучили страшные сны. Она не плакала даже той ночью, которую они провели в машине в горах Уиклоу, вдыхая то, что сами же выдыхали. Ночные страхи у Софи начались ровно после того, как они переехали в новый дом. Ночами Киара лежит без сна, глядя в потолок, и прислушивается, не плачет ли Софи. И каждый раз бежит к ней в комнату, а потом останавливается, не понимая, что ей дальше делать. Разбудить ее? Спасти от кошмара, который ее поглотил?

Если Райан узнает, он так просто этого не оставит.

Стук в дверь. Когда Киара открывает, Райан заходит в дом прежде, чем она успевает его остановить. Сегодня он должен был взять детей с ночевкой, но прислал сообщение, что ему неудобно.

«Заеду к тебе домой и все объясню лично».

Опасаясь того, что он собирается сказать, Киара дает ему пройти. У него в руках грубоватый фанерный ящик, который он оставляет у двери, и проходит мимо Киары в гостиную, хмуро оглядывая все вокруг. Ей хочется спрятать весь дом себе под юбку, чтобы избежать его оценивающего взгляда.

– Наверное, у прежних жильцов была собака, – наконец произносит он. – Посмотри, как исцарапано стекло на веранде.

Раньше Киара этого не замечала. Тонкая сетка белых царапин на раме. Ноа у нее на руках хнычет; наверное, прорезывается зуб.

– Так, значит, ты не возьмешь их с ночевкой? Я, если что, не против, но… Тогда ты сводишь их в парк или куда-то еще?

– Да, – отвечает Райан. – Планы изменились. Мы можем поговорить?

Он стоит перед ней, а Киара застыла с Ноа на руках. Она начинает его покачивать, пытаясь спрятать свой страх. Присутствие Райана в тесном пространстве дома действует ей на нервы. Она не отходит от двери, в любой момент готовая побежать.

– В общем, я выехал из дома, – говорит он. – Не хотел тебя беспокоить. Просто владелец решил его продать. И мне пришлось выехать.

– Ты выехал из нашего дома?

Нашего дома. Чувство потери буквально ослепляет.

– Знаю, знаю. – Райан внимательно смотрит на нее. – Знаю, это печально. Поверь, мне это событие тоже разбило сердце. Я любил этот дом.

– Но как же… Так быстро? Разве он не должен был заранее тебя предупредить? Разве так можно…

– Ты хочешь сказать, что я вру?

Райан скрещивает руки на груди. Поднимает брови.

– Нет… Нет… Я не это хочу сказать. – У Киары кружится голова. – Но как же все наши вещи? Все, что хранилось в гараже?

Коробки с ее книгами. Одежда, из которой выросли девчонки. Упакованные сувениры, фотографии, открытки ко дню рождения.

– От всего пришлось избавиться. Знаю. Я тоже расстроился. Пришлось даже принести с собой этого парня. – Райан садится на корточки и снимает крышку с ящика. Там, поджав крылья, сидит испуганный Гонщик. Блестящие крылья, глаза как черные угольки. Райан продолжает: – Сейчас я съехался с парой коллег, которые тоже живут в Гласневине. Наверное, ты помнишь Киана, так вот, это его хата. В принципе, там неплохо, но, боюсь, для детей это не самое подходящее место, так что мне придется проводить с ними время здесь.

– В моем доме?

– Ну или ты предпочтешь, чтобы я отвез их к Киану? Ну ладно, что ж. Правда, это холостяцкая берлога. И других парней ты не знаешь…

– Нет, нет, конечно. Можешь приезжать сюда.

– И про ночевки. Полагаю, ты не захочешь, чтобы они ночевали в одном доме с незнакомыми людьми. Да и вообще, в прошлый раз они такой скандал закатили. Может быть, будет лучше, если мы с ними будем ночевать здесь?

Он говорит, а Киара собирает в голове все, что должна ему ответить. Каждая мысль приносит новую тревогу. Что, если он снова потащит ее в суд? Что, если опеку поделят пополам? В любом случае он не разрешения у нее просит. Он ставит ее перед фактом.

– ГДЕ МОЯ ОДЕТСКАЯ? – кричит Элла. – ХОЧУ МОЮ ОДЕТСКУЮ!

Мою детскую. При этом спать в своей комнате она не собирается. Элла так привыкла спать с мамой на большой двуспальной кровати с цветочным постельным бельем в комнате с черными непроницаемыми занавесками. Сейчас ночами холодно. Элла подкатывается поближе к маме, закапывается носом в ее волосы.

Той же ночью, после того как Ноа отключился у нее на груди, Киара укладывает его в кроватку, подтыкает одеяло и слышит приглушенные рыдания. На этот раз это точно Софи.

Свернулась калачиком под одеялом и плачет.

– Софи, малютка. – Киара встает на колени перед кроваткой, обнимает дочку. – Что случилось? Расскажи маме.

Но Софи плачет так сильно, что не может произнести ни слова.

– Милая, подуй, пожалуйста, как будто задуваешь свечку.

Софи делает, как показывает мама: содрогаясь, выдувает теплый воздух. Мокрые глаза, испуганный взгляд. Наконец Киаре удается разобрать, что все дело в резинке для волос. Софи потеряла какую-то резинку. Возможно, в доме. Возможно, в детском саду. Красную резинку, которой они убирали волосы тем утром. Красная с бантиком.

Рыдания возобновляются, и Киара крепко обнимает дочку, целует ее влажные волосы, мучаясь от беспомощности и желания защитить и утешить ее. Разве не этим должна заниматься любая мать? Она слышит собственный голос, рассказывающий сказки, хотя другой голос в ее голове издевательски подсмеивается: Отвлекаешь? Ничего другого не придумала? Но облегчение омывает ее теплой волной, когда Софи все же слабо улыбается и ее дыхание становится размеренным. Киара гладит дочку по голове, и та постепенно засыпает. Младенчик, которого она впервые приложила к груди одним темным утром четыре года назад, по-прежнему угадывается в чертах лица Софи. Те первые недели были не самыми сложными, если вовремя кормить и менять подгузники. Сегодня в первый раз в жизни Киара увидела страшного зверя, рыскающего возле ее дочери. Только подумай о том, чему Софи была свидетелем все эти годы.

Сидя на полу возле ее кроватки, Киара вынимает из кармана телефон. Станьте психологическим помощником вашего ребенка, используя эти простые, но важные советы, читает она в интернете. Старайтесь переходить от утешения к конструктивному разговору. Учите ребенка эмоциональной стойкости. Звоните, чтобы получить бесплатную первую консультацию.

Вскоре Киара начинает понимать, что от яркого экрана у нее болит голова. Она не видит толка в этих банальных, аккуратно изложенных объяснениях. В чем проблема? Неужели в резинке? Или все же в нескольких переездах? Софи не плакала, когда они съехали из прежнего дома, но как относиться к ее срывам теперь? Что ты наделала?

Шинейд режет помидоры на кухне у Киары, слушая рассказ сестры о ночных кошмарах Софи.

– Наверное, ее мозг только сейчас начал обрабатывать все, что произошло за последнее время, – говорит она. – Дай ей немного времени.

Шинейд приехала на день рождения Софи и пробудет три ночи. Киара рассказала, что Райан теперь видится с детьми у нее дома, но про ночевки пока не упоминала. Ей хочется выкинуть эти мысли из головы. Сегодня праздник Софи. Благодаря этому в доме станет веселее. Софи увидит, что все в порядке. Дом становится родным, когда ты приготовила в нем ужин, а если ты еще и друзей позвала, это только укрепит теплые чувства.

Вчера она заметила, как пристально Шинейд изучает ее заношенные черные легинсы и серую толстовку с дыркой под мышкой.

– На что ты потратила тот рождественский ваучер?

Киара пожимает плечами.

– Вот же блин, – вздыхает Шинейд.

После этого разговора она отвезла Киару с детьми в «Пенни». Купила девчонкам платья с оборками, сетчатыми юбочками и блестящими поясами, а также усеянные пайетками туфли-лодочки. Совершенно непрактичные предметы одежды, которые Киара не может себе позволить. Потом она отвела Киару в отдел женской одежды и настояла на том, чтобы сестра что-то выбрала и себе. Киара выбрала платье-рубашку до колен глубокого бирюзового цвета. Шинейд кивнула в знак одобрения: «Идет к твоим глазам».

Девочки бегают по дому в новых платьях. На Ноа комбинезончик, доставшийся от Алекс. От туфелек Эллы и Софи по потолку разлетаются радужные отблески.

– Мы велоцирапторы! – кричит Софи.

На день рождения она попросила домик Свинки Пеппы. Киара заняла денег у мамы, купила и полночи собирала его. Софи уже успела выгнать из домика все свиное семейство и заселила его динозаврами.

– Девчонки, пять минут – и придут гости.

– И потом пришли драконы и перенесли наш дом в красивое место.

Это Элла рассказывает сказку Прыгуну. На прошлой неделе Киара постирала его, подшила сердечко на груди и высушила феном, а дочка сидела и наблюдала.

– Куда перенесли, детка? Где это красивое место?

Элла продолжает играть и болтать сама с собой.

– И динозавр поднял наш домик и СЪЕЛ…

– Там машины! – кричит из своей комнаты Софи. – Мамочка, посмотри в окно!

Она встает, но делает это слишком быстро. Шрам еще напоминает о себе. Шинейд говорит, нужно обратиться к врачу, но Киара знает, что все в порядке. Все наладится. Поймав свое отражение в зеркале гардероба, Киара замирает. В праздничном возбуждении она выглядит более похожей на себя прежнюю. Крупные серьги. Серебристые тени. Она словно смотрит на собственную старую фотографию.

Звонок в дверь. Старшие дети Кэти случайно лопнули шарик по дороге к дому. Софи ревет. Когда всем уже кажется, что вечеринка испорчена, Кэти достает небольшую фиолетовую коробочку и протягивает ее Софи.

– С днем рождения, малышка!

Это та львиная игрунка из зоопарка.

Киара шепчет:

– Кэти, ты что, это слишком.

– Цыц, я нашла не за такие конские деньги в одном аутлете. – Она берет Ноа у Киары из рук. – Иди-ка ко мне, карапузик. Ой, да ты в каком комбезике. Я помню, как его носил Дэмиен.

Следом подтягиваются другие гости. Коллеги по работе Мэгги и Оливия в платьях и кроссовках, с бутылками красного. Сэм и Ева из «Веселых дней», их мамы в джинсах и с хвостиками. Луиза и Саймон, приехавшие из Белфаста на денек. Семья Кринионов из соседнего дома.

Диего с его друзьями Родриго и Луаной с упаковкой из шести бутылок пива «Брахма» и несколькими пачками чипсов «Тайто». Диего целует Киару в щеку. Она шепотом просит его побыть диджеем, она совсем не подумала про музыку. Займись, пожалуйста, ладно? Когда он отворачивается, Кэти кивает в его сторону и подмигивает Киаре.

Достаточно всего нескольких людей, чтобы заполнить общением ее дом. Дом, в который целых пять лет не ступала дружеская нога.

Софи в полном восторге. Глядя на дочку, Киара чувствует, как ее сердце наполняется счастьем. Детки носятся за шариками и играют в догонялки, то забегая в гостиную, то возвращаясь в сад, который Киара украсила цветными фонариками и развесила бумажные гирлянды между стволами деревьев. Выбранные Диего мелодии в стиле рэгги и сальсы пульсируют из колонок и сливаются с аккомпанементом из звона бокалов, смеха, голосов. Тепло поцелуев, объятий, поздравлений. После стольких месяцев поисков Киара только сейчас чувствует, ради чего она так старалась. Какое благо она нашла. Ею словно руководила более глубинная, инстинктивная часть натуры, и только сейчас она постепенно начала становиться собой. К ней вернулась радость. Радость на грани ужаса.

32

Подходя к дому, Киара испытывает теплый прилив гордости. Первое весеннее солнышко. Зацветают деревья. Щелканье ключа в замке. Наш дом.

– Ну что, девчонки, ланч-боксы сразу несем на кухню. Мы будем в саду. Еще что-нибудь вкусненькое? Не многовато?

Шинейд еще не уехала, сегодня последний день, чемодан уже стоит у входной двери. Шинейд ставит на плиту чайник, высыпает из упаковки клубнику и промывает ее под краном, а потом начинает резать на кусочки.

Девочки скидывают желтые курточки и выбегают в сад. «Я ПЕРВАЯ, Я ПЕРВАЯ!» Они начинают по очереди скатываться по пластмассовой горке, отпугивают воробьев от кормушки.

Когда Киара выходит вслед за ними в сад, в нее врезается Элла, потом Софи, они чуть не сбивают маму с ног, и она хохочет от души. Она забывает, какой сегодня день, сколько времени, – и все смеется и смеется. Солнце в волосах, пташки в цветущих вишнях. Киара поднимает взгляд, смотрит внутрь дома через стекло патио. У входной двери стоит Райан и смотрит на них. Приехал пораньше. Он стучит в стекло. Указывает на дверь.

Ей придется заплатить за свой смех.

Так всегда происходит.

Приходится платить за смех.

За слова.

За молчание.

Он всегда чем-то недоволен.

Ей хочется уменьшиться в размерах, стать незаметной. Стать маленьким серым камешком в декоративной штукатурке, которой облицован ее новый дом. Дом, который обещает счастливую жизнь.

Киара идет через кухню к двери, когда Шинейд останавливает ее взглядом.

– Он рано. Пусть подождет.

Райан заходит в дом, и вся энергия до последней капли покидает тело Киары. Ей хочется расплакаться, словно она переутомившийся ребенок. Что бы сделал Райан, если бы она сейчас расплакалась ни с того ни с сего, как Ноа?

Совершенно расслабленной походкой он заходит на кухню.

– Шинейд, – кивает он. – Как дела? Прекрасная погода.

Его тон снисходителен и небрежен, во взгляде, направленном на ее сестру, сквозит насмешка, он будто бы бросает ей вызов, зная, что она не примет его. Шинейд откладывает нож и вытирает с рук клубничный сок. Потом она складывает руки на груди.

– Райан. А тебе не приходило в голову отойти в сторону и дать ей немного пространства?

– Прошу прощения?

Райан, кажется, искренне изумлен.

– Ты прекрасно меня слышал, – продолжает Шинейд спокойно и бесстрастно. – Дай Киаре отдышаться. Тебе не обязательно приходить сюда, в ее дом. Это еще одна форма контроля, которую ты изобрел.

– Прости, конечно, – фыркает он со скепсисом, – но мы с Киарой договорились…

– Райан. Когда ты уже, наконец, отвалишь?

Киара берет сестру под руку, пытается увести ее из кухни в сад. Райан побелел от ярости, кричит что-то вслед. Киара захлопывает дверь у него перед носом.

– Шинейд!

Сердце едва не вырывается из груди, как птица из клетки. Мышцы натянуты так сильно, что почти звенят. Наполовину застроенный микрорайон, кругом мертвая тишина. Черные разинутые рты окон пустых квартир. Темные кустарники на опушке подступающего леса.

– Прошу тебя, Шинейд. С ним нельзя так разговаривать. Ты только все усложняешь.

– Господи, Киара, ты только себя послушай. Ты что, не видишь, чем занимается этот человек?

– Шинейд, умоляю.

– Прекрасно. Знаешь что? Поехала-ка я в аэропорт. Не могу наблюдать снова ту же самую картину. Не могу смотреть, как ты опять к нему возвращаешься. Я так за тебя волнуюсь, что ночами не сплю. И Питеру я сказала…

– Прости меня за бессонницу, мне очень жаль.

– Киара, не надо так шутить.

– Я и не шучу.

– Ты понятия не имеешь, сколько нервов ты нам истрепала.

После отъезда Шинейд Киара не находит себе места. Она буквально вывернута наизнанку, мясом наружу. Райан смеется с девчонками, а она отпрашивается под предлогом, что Ноа пора поспать, и уходит бесцельно бродить с коляской по микрорайону. Только для того, чтобы быть подальше от дома. Ощущение неизбежного наказания витает в воздухе весь вечер, но, прощаясь, Райан ведет себя на удивление доброжелательно.

– Все в порядке, – смеется он. – Не переживай насчет Шинейд. Она не в первый раз так со мной разговаривает, я успел привыкнуть.

Киара вдруг обнаруживает, что извиняется перед ним за поведение сестры. Старается не раздражать его, избегает взгляда. Испытывает облегчение, что все не закончилось еще хуже.

Тем же вечером звонит мама.

– Наша Шинейд очень расстроена, Киара. Все это время она кусала себя за язык. Нельзя винить ее за то, что она сорвалась и высказала все, что думает.

– Я знаю, мам. И ведь она права, я знаю… Но теперь мне приходится иметь дело с… Как сказать. – С последствиями. Почему это так трудно произнести вслух? Почему она не может рассказать маме о своем стыде за то, как она утихомиривает мужа, о страхе того, что может случиться, если она не станет этого делать?

Райан присылает фотографию, которую сделал в саду. Ноа на коленях у Софи, Элла заглядывает ей через плечо. Подбородки в клубничном соке. Счастливые улыбки. Невинные, доверчивые глаза. А потом сообщение:

«Спасибо тебе за терпение и за то, что разрешила мне провести время с детьми у тебя дома. Я безмерно благодарен. Знаю, тебе это не очень интересно, но я продолжаю молиться о том, чтобы мы все-таки смогли найти решение и остались семьей. И еще, мне стыдно спрашивать, но можно я остановлюсь у вас на несколько дней? Я сначала думал, что приеду с одной ночевкой, но жить как в общаге у меня не получилось. Я выехал оттуда, и мне больше негде жить. Вообще-то я уже несколько дней сплю в машине, но не хотел тебя беспокоить. Было бы замечательно, если бы ты разрешила мне поспать у тебя на диване».

Киара сидит на кровати, смотрит на телефон невидящим взглядом. Кажется, что стены обступают ее и вот-вот сомкнутся кольцом. Если она сейчас не согласится, он обвинит ее в жестокости, бессердечии. Она пытается уклониться от удара и пишет:

«Прости, я не уверена, что это хорошая идея. Дети совсем запутаются».

«Отлично, то есть ты вышвырнешь меня на улицу в самый трудный момент. А я-то думал, ты хочешь быть учителем. Мне казалось, учителя должны иметь в сердце хоть каплю доброты и эмпатии к другим людям. Зачем я только спросил».

Киара вся вспотела, в голове шумит. Как его остановить остановить остановить.

Ей казалось, она знает, что она за человек. Она добрая, она старается. Рядом с ним она сама себе чужая. Набирая это сообщение, Киара не слышит собственных мыслей.

«Хорошо. Можешь пожить у нас несколько дней».

Он привозит ворона, привязывает его к забору в саду. Показывает ей фотографии из своей соцсети, на них подробно задокументированы рост и развитие Гонщика. Красивые кадры. Крылья птицы крупным планом. Райан щебечет, так оживленно и расслабленно, словно между ними ничего не произошло.

На ужин он готовит ирландское рагу. Потом купает девочек, пока Киара занимается Ноа. После того как дочери засыпают, он хочет непременно показать ей кое-что на «Нетфликсе». Говорит, это займет не больше десяти минут. Это комедийный сериал, который они смотрели, когда только начали встречаться. Недавно вышли новые серии. Они садятся на разные концы дивана. Следующим вечером Райан подвигается чуть ближе. В пятницу, на третий день своего пребывания в доме, он кладет руку ей на бедро и наклоняется, чтобы поцеловать. Киара резко отстраняется.

Ее отражение в стекле гостиной смазано, руки скрещены, чтобы прикрыть декольте на старой синей кофточке, внезапно такое глубокое.

– Иди сюда, – рычит он и пытается силой поцеловать ее, хватает за грудь. – Мне так повезло, что ты моя жена. Я счастлив, что мы во всем разобрались.

Внутри нее гудит сирена.

Слишком громкая, чтобы действовать. Слишком громкая, чтобы думать.

Тело сжалось, все внутри завязалось узлом. Она борется с порывом встать и убежать. «Не зли его», – говорит она себе. Она знает, как быстро все выходит из-под контроля. Черная ночь глядится в окна. Ливень барабанит в стекло. Никто не знает, что Райан все еще здесь. Все думают, она в безопасности. Дети спят на втором этаже. Софи – в пушистой пижамке с голографической ламой на груди, Элла – в пижаме с уточками. Обе, наверное, сопят, лежат на спине, раскинув руки. Ни о чем не подозревают. Ноа – у себя в кроватке.

Киара отстраняется.

– Слушай. Это птица.

Райан пытается расстегнуть ей джинсы.

– Ворон, – снова говорит она. – Нормально, что он так кричит?

Гонщик на улице каркает во все горло. Райан вздыхает, поднимается, открывает дверь в сад. Встает к ней спиной.

– Я в туалет.

Почему, почему это происходит? Почему?

Он ловит ее на лестнице.

– Ты же сказала, я могу остаться.

– Просто хотела помочь.

Его лицо искажено злобой.

– С ума меня хочешь свести? Жестокая, бессердечная сука.

Вот теперь он точно на грани. За годы осторожного наблюдения она научилась распознавать в нем кипучую ярость. Тогда он становится внимателен и придирчив, так и ждет ошибку с ее стороны, чтобы кинуться в атаку.

Киара спросила, начал ли он искать себе квартиру. Делать этого, разумеется, было нельзя. Он сидит на диване в ее доме, смотрит на развешанное на батареях белье. Она включила радио, чтобы избежать молчания и выводов, которые он может сделать в такой красноречивой тишине.

На радиостанции передача, в которую звонят слушатели. Тема – что из поведения членов вашей семьи бесит вас больше всего. Девушка говорит, что ее сестра вечно выбрасывает ушные палочки в унитаз. Любовь и раздражение, которые слышатся в голосах звонящих, заставляют Киару вспомнить о маме и Шинейд, о том, что они не выходят на связь вот уже несколько дней. Киара выключает радио. Ей есть чем заняться: развесить мокрые легинсы и ползунки, полепетать про погоду. Сдуру она слоняется по дому, заходит на кухню и только тогда понимает, что Райан зашел туда вслед за ней.

Она оборачивается, стоя у раковины, а его лицо уже в миллиметре от ее лица. Он выхватывает у нее из руки легинсы с принтом из звездочек и швыряет на стол. Руки смыкаются замком у нее на талии.

И тогда она все понимает. Этот дом – не тихая гавань. Это ловушка.

В гостинице она никогда не оставалась одна. Здесь же, в микрорайоне, мертвая тишина. Сейчас она что угодно отдала бы за возможность оказаться на шведском столе с богато украшенными фруктовыми тарелками, рекламными плакатами мальчишников и специальных предложений буднего дня. Она мечтает о том, чтобы Лорен, Марко или Изабель влетели сейчас без стука и начали распекать ее насчет просроченной регистрации. Через плечо Райана она видит бесстрастные лица домов напротив с отраженной в окнах чернотой неба, дверями и почтовыми ящиками, похожими на плотно закрытые рты.

В темноте виднеются разве что вишни, не успевшие сбросить цвет. На улице никого. Именно так она чувствовала себя на Ботаник-клоуз ночами. Точно так же сердце колотилось у нее в груди.

Каждый дом – это остров, отделенный от других островов безбрежным океаном.

Никто не услышит, даже если она закричит.

В его глазах сегодня горит какой-то зверский огонь. Взгляд бешено мечется по лицу, словно ищет безвозвратно потерянное. Челюсти щелкают. Руки блуждают по ее телу, хватают, лапают.

– Почему ты не хочешь дать нам еще один шанс?

– Я просто…

И снова она не находит слов.

– Ты мне врала, бросила меня, позволяла сестре меня оскорблять. Как бы ты чувствовала себя, если бы кто-то относился к кому-то из детей так, как ты относилась ко мне? – Он опять так близко. Руки гладят шею. – Я бы убил этого человека. – Он сверлит ее взглядом. Из темного сада доносится скрипучее карканье. – Убил бы к чертовой матери.

Киара прижата к раковине, справа чайник, слева ящик со столовыми приборами. Некуда бежать.

– Я не чудовище, – говорит Райан. – Я уже это говорил. Я не плохой человек. Просто хочу вернуть себе жену и детей.

Отросшие сильнее, чем обычно, волосы торчат потными клоками, просвечивается белая кожа головы. Киара чувствует острый запах его пота. Сердце колотится в груди. Она видит, как пульсируют голубоватые вены у него на лбу. Грубые руки скользят по ее шее, не отпускают. Она добралась до конца тоннеля и обнаружила там тупик, больше ничего. Почему она решила, что сможет сбежать? Что заставило ее поверить, будто ей повезет больше, чем другим женщинам, тем, кто попадает в криминальные сводки? Он тянется, чтобы поцеловать. Когда она отворачивается, он хватает ее за подбородок и поворачивает голову насильно. Кружится голова. Если она поцелует его всего один раз, может быть, он оставит ее в покое?

Дверной звонок сломан, поэтому кошмар прерывается стуком в дверь.

– Пусти, я открою, – слышит Киара свой голос словно со стороны.

Только открыв дверь и почувствовав прохладу весеннего вечера, Киара вспоминает, что сегодня среда. Ну конечно, сегодня среда. Разве Диего не предупреждал ее, что в среду у него выходной? И разве она не пригласила его зайти и еще раз пробежаться по структуре устного экзамена? Масштабы этого осознания так велики, что все вокруг на мгновение замирает. Мир становится слишком реальным. Зеленая прохлада вечера. Свежий воздух, влажный после дождя. Мужчина, стоящий перед ней, улыбается и вынимает наушники. Диего. Облегчение на его лице. Едва взглянув на нее, он спрашивает:

– Киара, что случилось?

Киара закрывает за собой дверь, шепчет:

– Тебе нужно уйти.

– Что?

– Пожалуйста, Диего, прошу. Просто уходи.

33

Следующим утром она вкатывает коляску с Ноа в автоматические двери гостиницы «Парнелл Стрит Отель». Спрашивает у администратора, куда идти, а потом следует ее рекомендациям: через фойе, вниз по пандусу, дальше в студию «Масгроув». Там на двери табличка «Грудничковый массаж с Мирандой».

Мама утром прислала сообщение, напомнила о том, что подошло время массажа. Эмодзи с сердечками и объятиями. «Думаю о тебе, милая моя».

Киара не спала. Всю ночь она просидела на полу в детской, прислонившись спиной к двери и держа Ноа на руках. Тошнотворное чувство дежавю. Элла просыпалась посреди ночи, плакала: «Я хочу спать в мамочкиной постели». Приходилось утешать ее, шептать: «Нет, малышка, мама сегодня не спит в своей кроватке».

Потому что в ее комнате был он. Райан. После нескольких часов упреков она согласилась – хорошо, давай обратно сходиться (все что угодно, лишь бы это поскорее закончилось) – да, да, ты во всем оказался прав – все, что угодно! – и тогда он успокоился и сказал: «Ну вот, другое дело, теперь у нас все наладится, нам нужно регулярно заниматься сексом, нельзя думать, что я спокойно могу жить без секса только потому, что ты вся такая нервная и напряженная». И Киара согласилась, но сначала быстренько отпросилась в уборную, а сама на цыпочках поднялась на второй этаж, взяла Ноа из кроватки и заперлась в комнате девчонок. Голова шла кругом. Как так вышло, что это снова произошло, как? Через сколько тоннелей ей пришлось проползти на коленях такими ночами, как сегодня?

В студии по углам расставлены красные бархатные кресла, а тяжелые занавески с золотистым узором подвязаны, чтобы впустить весеннее солнце. Полдюжины женщин расстилают на полу полотенца, как деления на циферблате, и укладывают на них своих младенцев. Киара находит себе местечко, вынимает Ноа из допотопной желтой коляски, усыпанной крошками от рисовых хлебцев. Он такой красивый мальчик. Она кладет его головку себе на плечо, закрывает глаза и чувствует всем телом его теплый вес.

Одной рукой она придерживает сына, а другой складывает пополам свое бразильское пляжное полотенце и расстилает его на ковре. Она вспоминает флаг, растянутый в комнате Диего, слова любви и поддержки от его друзей, впитавшиеся в ткань. Видит его лицо вчера вечером у двери, когда она прогоняла его. Такое выражение лица ей уже доводилось видеть. У Шинейд, у мамы, когда она отказывалась от их помощи. Когда хотела защитить, отталкивая. Или же на самом деле она все это время защищала только саму себя?

Мгновения затишья после ухода Диего. Она в прихожей, обнимает саму себя, зная, что будет дальше.

Руки, разглаживающие полотенце и укладывающие Ноа, дрожат. Он смотрит на маму, поэтому ей приходится давить из себя улыбку.

– Вот так, мой родной. Маленький львенок. Разве не весело? Ой как нам с тобой будет весело.

Но этого ребенка не обманешь, нет-нет. Он точно знает, что она расстроена. Как там Шинейд говорит? «Некоторые дети – настоящие детекторы стресса».

У Ноа уже дрожит нижняя губка, и, прежде чем она успевает сообразить, чем его отвлечь, малыш разражается громкими, душераздирающими рыданиями. Одиночный протест, безутешный крик. К нему присоединяется еще один ребенок, потом еще и еще, пока едва ли не все малыши в студии не заливаются слезами.

– Так-так-так, – произносит женщина в лиловом костюме для йоги, которая спокойно входит в круг и озаряет всех благостной улыбкой, как будто приехала на семинар по духовному развитию. – Предлагаю нам всем немного настроиться. Давайте закроем глаза, порадуемся этому моменту общения со своим ребенком, представим, как все напряжение уходит из тела через кончики пальцев. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…

Мамины руки постепенно нащупывают бутылочки, застежки на бюстгальтерах, соски, и всеобщий рев стихает, превращаясь в недовольную икоту. Из динамиков уже звучит расслабляющая музыка. Фортепиано. Пение дрозда.

Киара берет на руки Ноа, подносит его к груди, закрывает глаза. Вдох.

Знакомый запах гостиницы. Пылесоса, завтрака, промышленного очистителя воздуха. Выдох. Приглушенные звуки за стеной, ритмы поп-музыки, чьи-то шаги, хлопанье дверей. Вдох. Закрыв глаза, Киара вспоминает тот день, когда они выписались с Ноа из роддома. Как Диего тащил их сумки по пожарной лестнице в «Эдеме». Как она сидела на постели в номере, приложив крошечного новорожденного к груди и пытаясь подавить поднимавшуюся в душе панику. Выдох. Как просматривала сайт для поиска жилья, то и дело заходила в банковское приложение, вздрагивала от каждого звука захлопнувшейся двери, от каждой сирены. Ее успокаивали голоса мамы и Шинейд, благодаря им она держалась на плаву. Вдох. Господи, каким испытаниям она подвергла собственных детей. Вдох. А теперь что? Не может же она снова увезти их из дома. Дыши. Дыши.

– Милая, с вами все в порядке?

Миранда, женщина, которая ведет занятие, присаживается на корточки перед Киарой, кладет руку ей на плечо и едва ли не по слогам произносит:

– Если нужно – возьмите паузу – у вас точно – все хорошо?

Другие мамы у нее за спиной сочувственно улыбаются. У Киары мокрые щеки, она прижимает Ноа к себе, кажется, даже слишком крепко. Теперь она кладет сына на полотенце, где он тут же пытается схватит себя за ножку.

Сколько всего она хотела бы сказать.

Я ушла от мужа и год жила в гостинице.

Я боюсь бывшего мужа и не знаю, что делать.

Я оттолкнула от себя всех. Сестру. Маму. Подругу.

Как-то так сложилось, что теперь мой бывший муж живет в моем доме. Я не знаю. Я просто не знаю, что делать.

Она утирает слезы рукавом.

– Это все гормоны!

Все вокруг едва различимо произносят слова поддержки. Одна женщина протягивает ей пачку салфеток, а та, что расположилась прямо рядом с Киарой, говорит:

– У меня сегодня утром слезы капали в пиалу с кукурузными хлопьями, представляешь? Ничего, ты не одна.

Еще одна участница говорит:

– Мой муж сейчас даже кино со мной не смотрит! Я рыдаю по поводу и без.

Миранда поднимается. Кажется, она испытывает облегчение. Откуда-то появляется кукла-младенец в натуральную величину, Миранда кладет ее на пол перед собой.

– Итак, мамочки, – говорит она. – Положите своих деток на спину, вот так, и возьмите в ладони их левые ножки. Начнем наш массаж с лодыжек.

Когда сеанс заканчивается, Миранда укладывает куклу в большую коробку. По студии продолжают разливаться звуки океанского прибоя, и все участницы постепенно собираются, складывают полотенца и убирают их в сумки. Ноа крепко уснул, наверняка проспит теперь целый час, а то и дольше. Он не просыпается, даже когда Киара поднимает и укладывает его в коляску, тяжелого и расслабленного.

– Пойдем кофе попьем? – предлагает кто-то рядом.

Киара смотрит в незнакомое лицо соседки (это та женщина, которая призналась, что плачет за завтраком), и тело начинает ныть. Ей так хочется согласиться, но часы в голове ведут отсчет. Сейчас одиннадцать часов. Еще пара часов понадобится для того, чтобы забрать девочек из сада, дальше мелькание слайдов: футбол, кроссовки на липучках, сопливые носы и песенки; потом день скатится кубарем к вечеру, когда Райан придет с работы, потом наступит ночь.

– Извини, – слышит она словно со стороны свой на удивление спокойный голос. – Мне нужно кое-что сделать. Нужно позвонить в «Ротунду».

– А. Ты себя плохо чувствуешь?

– Да нет, шрам потягивает. У меня сестра медсестра. Она давно говорит, что мне пора показаться врачу. Столько времени прошло, а я его еще чувствую.

Неожиданно для себя самой она начинает рассказывать незнакомке об экстренном кесаревом сечении, о двух кесаревых перед тем. Когда она завела этот разговор, у нее на самом деле и в мыслях не было обращаться к врачу, но ложь внезапно превратилась в правду.

Киара прощается с другими участницами сеанса. Она вывозит коляску со спящим малышом в фойе, затем на улицу, где пересекает Парнелл-стрит и направляется в больницу. Сегодня в приемной никого. Киара подходит к окошку регистратуры и присаживается, начинает покачивать коляску, хотя в этом совсем нет нужды. Ноа спит глубоким сном, нежно пахнет лавандовым маслом. Киара любуется им, его сладкими щечками, ямочками на пухлых ножках.

Ее вызывают гораздо быстрее, чем она думала. Врачу, должно быть, около пятидесяти лет, стрижка с очень короткой челкой, золотые сережки в форме морских коньков. Киара следует за ней через двойные двери в маленький квадратный кабинет.

– Кое-кто тут крепко спит, – улыбается она. – Полная отключка.

Киара находит место для коляски и начинает рассказывать врачу, что время от времени ощущает боли в нижней части живота. Не всегда, но если, например, слишком резко встает или потягивается.

– Что ж, давайте посмотрим. Ложитесь, – отвечает врач.

Почти полдень, через час нужно забрать девочек.

Куда им пойти сегодня вечером?

Дома оставаться никак нельзя.

Ярость в его чертах. Хуже, чем раньше. Гораздо хуже.

Врач аккуратно нажимает на неровную красную бороздку на животе кончиками пальцев в синих латексных перчатках. Киара закусывает губу и смотрит на лампу дневного света над головой. Ах, если бы время замерло, чтобы она имела возможность подумать.

– Где болит сильнее всего? – спрашивает врач.

Из соседних кабинетов слышится галоп крошечных сердец.

– С этой стороны по всей длине болит. Уже шесть месяцев прошло. Разве может так долго болеть?

С предельной осторожностью врач снова проводит руками по шраму.

– Под рубцом скопилась старая кровь, – наконец говорит она. – Скорее всего, боль связана именно с этой старой кровью. – Она распрямляется, снимает перчатки. – На данный момент я не вижу ничего серьезного. Давайте подождем еще пару месяцев. Если боли не прекратятся, приходите снова. Договорились?

Киара кивает. Снова не знает, что сказать. Не знает, как сказать. Кружится голова. Она снова в «Ротунде», снова на УЗИ, она сидит на высокой кушетке, застеленной белой одноразовой салфеткой. Слова оформляются в голове, она чувствует их живое и ясное присутствие. Слова ждут, пока их произнесут: Я ушла от мужа ради девочек, хотела дать им будущее. Ушла, чтобы они не думали, что жить так, как жила я, нормально. Мне хотелось разбить ту нормальность. Расколотить на куски, уничтожить, и что же вышло? Что у нас за новая нормальность такая?

– Можно один вопрос?

– Конечно, – улыбается врач.

– В начале последней беременности одна врач в вашей больнице спросила меня, не испытываю ли я страх по отношению к своему партнеру. Я сказала, что нет. – Врач кивает. Судя по жалости во взгляде, она уже поняла, что последует. – Все было так сложно. Если бы я захотела с кем-нибудь поговорить, кого бы вы порекомендовали?

– Вы пытались звонить по национальной линии помощи жертвам домашнего насилия? Или обратиться в шелтер?

– Мне не нужна койка в шелтере. Я уже сняла целый дом, не то что койку, сама сняла для себя и детей. Просто я не… Не знаю, как объяснить.

– Почему бы вам не позвонить и не попробовать? – говорит врач. – Моя сестра сейчас проходит через нечто подобное. Шелтер, в который она обратилась, называется «Анна Ливия». Может быть, наберете их?

Киара начинает застегивать куртку, но пальцы не слушаются, а потом просыпается Ноа и принимается плакать. Киара бежит к коляске, вынимает его, пытается успокоить и слышит собственный голос, который говорит врачу: «Простите, мне так жаль, простите, простите».

– Ну вот мы и на месте.

Она паркуется у обочины, глушит мотор. Вечереет. Они провели несколько часов в парке, и все это время Киара собиралась с духом, чтобы позвонить. Она не знает точно, чего ожидать, но шелтер с виду ничем не отличается от других домов на этой улице. Белое бунгало с клумбами георгинов у входа и старыми шинами, из которых выглядывают яркие бархатцы.

Софи отстегнулась и положила оба локтя на сиденье перед ней.

– А почему мы тут сидим, мамочка? И куда мы идем?

Киара не знает, что ответить.

На пороге их встречает женщина с длинными черными волосами. Она протягивает Киаре руку:

– Я Сирша. А вы Киара, правильно я понимаю? Мы разговаривали с вами по телефону. Заходите.

Одна из комнат в бунгало переделана в игровую. Девчонки сразу убегают к деревянному кукольному домику ярких цветов. Киара присаживает Ноа, подложив под спину несколько подушек; он хватает ближайшего к нему медвежонка и начинает жевать ему ухо.

– Располагайтесь и вы, – говорит Сирша, указывая на диван, а потом садится рядом с Киарой и тихо спрашивает: – Вы сказали по телефону, что он живет в вашем доме, так?

– Говорит, ему некуда больше идти. Мне не хочется оставлять его на улице, но и жить с ним в одном доме я не могу, особенно когда он так себя ведет. Вчера вечером он… Это был абсолютный кошмар.

Сирша кивает.

– Знаю, это не так приятно слышать, но, Киара, он просто пользуется вашей добротой. Так и никак иначе.

Киара кивает. Какое-то время они молча наблюдают за играющими детьми. Софи делает большую перестановку в кукольном домике, расставляет мебель по комнатам. Элла нажимает все клавиши по очереди на игрушечном синтезаторе и что-то напевает, а Ноа громко гулит, глядя на нее.

– Про жертв домашнего насилия часто говорят как про людей слабых, – говорит Сирша. – Чего многие не видят, так это нашей силы. Нас подвергают насилию не потому, что мы слабые, понимаете, Киара? Ровно наоборот. Это происходит, потому что мы сильнее. Ваша доброта – это ваша сильная черта. И он пользуется ею по полной. Я знаю, мои слова не так легко понять, но сами подумайте.

Киара снова кивает. Она словно онемела.

Как все это вообще могло со мной произойти?

– Останетесь сегодня здесь? – спрашивает Сирша. – Завтра мы пойдем с вами в суд, попробуем получить запрет на приближение, чтобы выставить его из вашего дома.

– Господи, я не знаю. – Киара проводит ладонями по лицу, потом крепко сжимает пальцы. – Запрет на приближение? Но он так разозлится. Скажет, что никогда не применял ко мне физического насилия, что я неадекватно реагирую. Не знаю. Может быть, все еще не так плохо?

– Милая, не нужно ждать, пока станет хуже. Много женщин погибло в таком ожидании. И это случается все чаще. Эмоциональное, психологическое, сексуальное насилие. Это тоже страшно, еще как. И преодолеть такие травмы бывает нелегко. А по сути, еще и труднее. Почему бы вам не остаться хотя бы на одну ночь? Я знаю, это не исправит положения. Место, где можно провести ночь, – это далеко не решение проблемы. Но мы можем помочь и другими способами. Групповая терапия. Семейное консультирование. Сопровождение в суд. И койка в шелтере может быть началом большого пути. Что думаете?

Вечером, когда дети засыпают, Киара заходит в комнату рядом с игровой. Там все стены усеяны рамочками с цитатами. Когда кто-то показывает свое истинное лицо, верьте ему. Женщина лет пятидесяти со светлыми волосами и в ожерелье из бисера приподнимается, чтобы поприветствовать Киару, и представляется именем Мэйв. Она объясняет, что это всего лишь вводная терапевтическая сессия, необходимая для понимания текущих обстоятельств Киариной жизни. Она не спрашивает про детство, не ищет шрамы на душе. Вместо этого она просто просит: «Расскажите, что с вами происходит».

Киара рассказывает, как они познакомились. Переходит к тем временам, когда жизнь начинает меняться к худшему.

– Он всегда заставлял меня думать, что во всем виновата я сама, – говорит она. – Сначала все было хорошо. Просто здорово, если честно. Но мне никогда не удавалось сделать так, чтобы он был абсолютно счастлив. Плюс этот его вспыльчивый характер. У него было трудное детство. Масса сложных взаимоотношений. Он чуть что срывается.

– Но это его история, – говорит Мейв. – Его слова. Его, а не ваши. Его версия событий. Его голос в вашей голове. Как бы вы себя почувствовали, если бы вместо этого вам удалось услышать собственный голос?

Мейв внимательно смотрит на нее. Когда тебя так внимательно слушают, чувствуешь себя увереннее, и узел внутри Киары постепенно ослабевает. Но в то же время в этом положении она крайне уязвима.

– Извините, – говорит наконец Киара и вытирает глаза. – Я просто очень устала.

– Смотрите, – отвечает Мейв. – Сначала вы впускали его в свой дом, чтобы он проводил с детьми время, предписанное судом. Теперь вы позволили ему остаться. Это из-за того, что вы его боитесь? И беспокоитесь насчет того, что может произойти, если вы дадите ему отпор?

Киара кивает. В горле пересохло.

– Вы позволяете ему жить у себя, постоянно находясь рядом с детьми. Но, Киара, попробуйте уяснить одну важную мысль: детям недостаточно, чтобы вы все время были рядом. Можете мне не верить, но на самом деле им нужно, чтобы вы были в порядке. Возможно, вам кажется, что они слишком маленькие и ничего не замечают. Но это не так. Я не хочу вас расстраивать. Но дети замечают все, и скорее всего, совсем не то, что вы думаете. Они знают, в каком вы состоянии. Знают, когда вы напряжены. Когда он все время проводит у вас дома, как вы себя чувствуете?

– Я чувствую, что в этом моя роль, это я и есть. Мне нужно учиться терпеть.

– И всю жизнь играть роль человеческого щита? Ну конечно. Но все же это важно, Киара, так ведь? Важно, как вы себя чувствуете. Вы важны.

Какая огромная мысль. И сколько еще у нее впереди.

– Вы ушли из дома, – продолжает Мейв. – И я аплодирую вам стоя за этот поступок. Но уйти – это только первый шаг. Необходимо вернуть вам вашу собственную жизнь.

Психотерапевт смотрит на нее еще несколько мгновений.

– Вы хотите что-то еще мне сказать?

Откуда она знает?

– Я об этом никому не рассказывала, – слышит Киара свой собственный голос. – Когда мы еще спали в одной постели… – Как можно это объяснить? Какие слова подобрать? – Звучит ужасно тупо. Но иногда, когда я спала, он меня будил и пытался заняться со мной сексом. Знаю, это…

– А вы говорили «нет»?

– Иногда… Да, иногда я просила его прекратить.

– И он прекращал?

– Иногда. Не всегда. И на следующее утро он начинал мне выговаривать. Обзывал холодной, фригидной, утверждал, что я его не люблю. И этот ад иногда длился несколько дней. Так что мне проще было…

– Проще было согласиться?

– Да.

Лицо Мейв стало как-то по-новому серьезно.

– Киара, вы понимаете, что это означает? Это настоящее применение силы. Особенно если вы в это время спали. Вы не могли дать согласия.

Все это теперь кажется Киаре чьей-то чужой историей. Она словно смотрит на события со стороны. Она думает о женщинах в черных футболках со словом REPEAL[13] на груди. МОЕ ТЕЛО, МОЕ ДЕЛО. Неужели она добровольно отказалась от права выбора? Она позволила манипулятору Райану пользоваться ее телом как пешкой. Как она сможет открыться Мейв, если то, что случалось по ночам, на самом деле не было худшим, что это всего лишь один эпизод в бесконечном колесе наказания?

Она помнит, как однажды открыто выступила против него. Это произошло наутро, она встретила его на кухне в плотно запахнутом халате, перевязанном поясом. Сказала, что произошедшее ночью никуда не годится, но он только озлобился.

– Как, по-твоему, я должен себя чувствовать, если ты не хочешь секса со мной? Можешь представить, как меня это ранит? В какую депрессию вгоняет? Господь всемогущий, в конце концов, ты моя жена. С прошлыми девушками у меня такого не происходило. Скорее наоборот.

Киара содрогается от этого воспоминания. Теребит бусы, покусывает нижнюю губу.

– Я раньше ни с кем об этом не говорила. Извините меня.

Мейв смотрит на нее внимательно, потом говорит:

– Вам совершенно не за что извиняться. Киара, с вашей стороны очень смело – рассказать мне об этом. Признаться в этом самой себе.

– Раньше я думала, проблема во мне.

– Так часто происходит. Факты сами собой мельчают. Только подумайте. В другом контексте. Если бы вы не были за ним замужем, то, о чем вы рассказываете, считалось бы изнасилованием. – И снова она смотрит прямо Киаре в глаза. – А еще вы по-прежнему боитесь его.

Это вопрос или утверждение?

– Он вселяет в вас ужас, – кивает Мейв.

34

Киара расправляет подушки, раскладывает по контейнерам мягкие игрушки, зажигает лампы, когда раздается стук в дверь. Она открывает ее, приложив к губам палец. Приглашает Диего войти, а сама смотрит ему через плечо. Улица пуста, на бархатном темном небе мягкие белые облака, словно ребенок стукнул по нему ладонью, испачканной мелом. Киара делает шаг назад, пропуская Диего, потом аккуратно запирает за ним дверь на двойной замок и щеколду. Диего смотрит на нее встревоженно.

– Все в порядке?

– Да.

Киаре хочется рассказать больше, но она решает ограничиться односложным ответом.

Когда Киара с детьми вернулась домой вчера после обеда, в доме было темно и душно. Сначала она не поверила, что Райан действительно отсюда ушел. Проверила везде: за дверями, под кроватью. Какая нелепость, ругала она себя. Все равно что искать упрямого ребенка во время игры в прятки. Помнишь, как Софи спряталась в сушильной машине, когда ей было два годика? Господи. Его здесь нет, говорила она себе. Дыши. Успокойся. Его нет.

Она открыла ставни, впустив в дом свет, потом распахнула окно, чтобы проветрить. Девчонки носились по всем комнатам, обнимали свои игрушки, скакали по кроватям, как будто не были дома несколько лет, и тогда Киару осенило: Они думали, мы снова остались без дома, боялись, что мы больше не вернемся.

Экстренный запрет на приближение будет действовать в течение восьми рабочих дней. Благодаря тому, что в здании суда рядом с Киарой все время была Сирша, процесс прошел относительно быстро. Киара позвонила Грейс, чтобы сообщить ей о происходящем, оставила голосовое сообщение и была удивлена, увидев ее стоящей у здания суда, когда сами они вышли на улицу. Грейс направила Райану письмо через его адвоката, в котором сообщила, что ему больше не разрешен доступ в Киарин дом. По истечении восьми дней он сможет забирать детей на день, а затем возвращать домой. Ответ от него так и не последовал.

Диего вынимает свой учебник по подготовке к экзамену и кладет его на обеденный стол рядом с банкой джема и запачканными соусом подложками под столовые приборы; Киара открывает блокнот на чистой странице. Ставшая привычной последовательность действий.

Они репетируют устный экзамен, в середине она заваривает чай, открывает пачку шоколадного печенья. Поговорив еще немного, стряхивает крошки с рук.

– Хорошо, давай теперь перейдем ко второй части устного экзамена. Опиши вещь, которая имеет для тебя особенную важность. Необходимо рассказать: как ты ее приобрел, сколько времени ей пользуешься, для чего она тебе нужна, а также объяснить, почему эта вещь тебе важна. Что ж, Диего. Твои пять минут начинаются… прямо сейчас.

Он откашливается.

– Я расскажу про свои часы. Их мне подарила мама, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Я сильно удивился. Было раннее утро… – Диего говорит так тихо и мелодично. Киара слушает вполуха. – …Поэтому я всегда их ношу и, надеюсь, не потеряю. Я свои часы очень обожаю. Фух. – Диего смотрит на экран своего смартфона. – Слишком долго получилось, да?

– Нет, по времени все идеально. Правда, ты молодец. Но запомни одну вещь. – Киара берет листок бумаги и пишет в центре одно слово. – Обожать. Это слово не используется с усилением в виде наречия «очень».

– То есть нельзя сказать «очень тебя обожаю», да? Только «обожаю тебя»?

– Да.

Его рука так близко, протяни – и коснешься, но ни Киара, ни Диего не делают этого движения.

– Я побеспокоился за тебя тогда вечером. Тебе точно ничто не грозит?

– Прости меня. Не надо было тебя прогонять. Я просто не хотела, чтобы он развязал драку и ты как-то пострадал. Да и себе не хотела лишних проблем. Я повела себя глупо, эгоистично.

И снова эти давно знакомые чувства, вина и стыд. Но она не успевает в них погрузиться, потому что Диего отвечает:

– Киара, ты совсем не глупая и не эгоист. Ты сделала то, что должна была сделать. И точка. Самое важное – это ты и твои дети. А я просто студент. Пришел к тебе домой, отвлекаю тебя. И английский мой, кажется, только худше, а не лучше.

Киара качает головой.

– Перестань.

Ей хочется возразить, но что-то сдерживает ее. Страх. Страх быть снова неправильно понятой, нежелание снова увидеть, как мужчина меняется прямо у нее на глазах? Она помнит ту ночь, когда она поцеловала Диего. Как тепло разливалось по ее телу, когда он ее обнимал.

Диего внимательно смотрит на нее, словно находится на пороге какого-то решения.

– Киара, я хотел попросить тебя о помощи.

– О какой? Хочешь притвориться моим мужем?

Он смеется, снимает очки, трет переносицу, на которой остался красный след.

– Может быть, ты решишь, что я глупый или… Как это говорится? Безрассудный? Помнишь моих друзей, Родриго и Луану? Они сняли домик. И я поеду с ними. В Мейо[14]. Знаешь, где это?

– Да, там красивые места.

– Поедем с нами?

– В смысле?

– Я серьезно, Киара. Момент для поездки не самый подходящий. Я знаю, что буду пять дней разговаривать с ними по-португальски. А Родриго тоже хочет на следующей неделе попробовать сдать IELTS. Ему тоже надо готовиться. И вот я решил предложить тебе. Там будет для вас комната. Один парень не сможет поехать. Я спросил Родриго и Луану, они будут только рады вашей компании.

– В Мейо?

– Да.

– Чтобы заставлять вас с Родриго разговаривать по-английски? – улыбается Киара.

– Почему бы и нет? Возьми с собой Софи, Эллу, Ноа, всех возьми. Будут настоящие выходные. Киара, мне кажется, они тебе очень нужны. Разве нет?

Ливень хлещет наискосок, она выезжает из Фоксфорда и двигается по шоссе, которое ведет в Каслбар. Добравшись до места, сворачивает с шоссе направо, на засаженную дубами дорогу. Затем огибает серый особняк восемнадцатого века, потом живописный пруд. Она паркуется возле небольшого коттеджа прямо на берегу, под шепот дождя выходит из машины. Под ногами хрустит гравий. Берег засажен папоротниками, стволы деревьев покрыты шубой из яркого пушистого мха. Поверхность озера рябит от капель дождя. И Киара начинает дышать.

Диего выходит из коттеджа, жует какую-то булочку, улыбается, раскрывает объятия.

– Как вы смогли себе позволить такую дорогую аренду? – спрашивает Киара. – Место просто обалденное.

Диего улыбается с полным ртом, потом прожевывает и отвечает:

– Горячее предложение. Я разве не говорил тебе? Родриго богач. Почему ирландцам всегда кажется, что все бразильцы – уборщики?

Киара обнимает Диего. Его губы касаются ее щеки.

– Дети пока в машине, нужно дослушать историю про Груффало, иначе разразится страшный скандал.

– Хорошо. Иди в дом, Луана там кофе приготовила. Я пока занесу сумки.

Лампы низко висят над длинным сосновым столом, который Луана и Родриго заставили тарелками со свежим хлебом, жареной курицей, сыром бри, руколой, сладкими помидорками черри, песочными яблочными пирогами. За едой они рассказывают, как добрались до места (полчаса тащились за трактором), и когда Киара подхватывает разговор, ее уже не остановить. Слова спешат, спотыкаются друг об друга.

– А я видела лодочки на реке, – вставляет Софи.

– А я видела кита, – добавляет Элла.

Все смеются. Кто-то разливает чай, предлагает молоко.

За последние пять лет жизни она привыкла к тому, что ее обязательно осудят. Дурные ожидания имели обыкновение сбываться. Чувствуя, что ее рассказ вызовет мрачное неодобрение или упрек, она редко ошибалась. Здесь все иначе. Здесь никто никого не осуждает, и благодаря этому не остается места неловкости. Киаре просто протягивают чашку чая, детям – сок. Диего и его друзья как бы говорят ей своей компанией, чаем, смехом, печеньями и объятиями, что нет ничего плохого в том, чтобы принять неправильное решение. Необязательно до конца жизни находиться в тени собственного плохого выбора. Они сообщают, что плохой выбор – это вещь совершенно обыденная, нормальная.

Чуть позже, когда Ноа засыпает в походной кроватке, а девочки усаживаются за мультфильмами перед телевизором, Луана протягивает Киаре бокал белого вина.

– Помочь тебе с готовкой? – спрашивает Киара.

– Вот еще, – отвечает она и прогоняет ее с кухни. – Отдыхай.

Тем вечером коричневые очертания камней у озера напоминают ей кроликов. Киара думает о маме, столько лет работавшей в ночную смену ради того, чтобы дочки могли закончить учебу. Каждое утро она рассказывала им о кроликах, которых видела по пути домой. Представьте себе, прямо посреди города! В эту секунду она понимает, что так скучает по маме, что больно в груди.

Они не ложатся спать до поздней ночи, играют в «Бананаграммы» и пьют ром на заднем крыльце. Игра постепенно становится азартнее и громче.

– Диего, такого слова не бывает!

– Еще одна буква З, черт бы ее побрал!

– Киара, хватит мухлевать.

– Нет, нет, она не мухлюет, она просто английский знает, в отличие от тебя, Родриго.

Она сидит в кресле, поджав под себя одну ногу, как делала, когда была студенткой. Страшно представить, сколько лет она не принимала такой позы. Смех рождается у нее в животе. Удивительное чувство. Какое облегчение.

Мама и Шинейд знают, что с Киарой и детьми все в порядке, поэтому Киара не включает телефон. Из-под древних смоковниц и вязов она наблюдает, как дочери бегают по мягким зеленым лужайкам, не обращая внимания на таблички «ПО ГАЗОНАМ НЕ ХОДИТЬ».

Наступает время обеда, и они всей компанией отправляются в местное кафе, заказывают пиццы, высокие бокалы с водой со льдом и кофе.

Родриго ловит рыбу в озере. Диего сидит рядом и заучивает наизусть полезные фразы. «Это замечательный аргумент. Я хотел бы остановиться на нем подробнее. Он поднимает важный вопрос о… Это очень актуальная тема в настоящее время из-за…»

Третий день в Мейо, Киаре наконец удалось уложить всех троих детей спать, а это уже немалое достижение.

Она снимает резинку, корни волос побаливают. Дыхание успокаивается, она ощущает расслабление. Через несколько минут она спустится на кухню, где еще сохраняется аромат лазаньи, приготовленной Луаной. Поставит чайник. Ее тело уже готово к блаженному отдыху, она физически ощущает отсутствие тревоги. В груди словно стало больше места, и в голове просторнее и яснее.

Раньше она чувствовала себя прикованной к месту, слышала в ушах гудение сирен, видела стремительно несущиеся навстречу фары. Теперь же дела, которые прежде действовали на нервы и тяготили, кажутся до смешного простыми. Она без труда отдается моменту, не обязанная более опасаться грядущей бури.

Мейв учила ее:

– Слушай собственное тело. Все что угодно можно перевернуть и извратить, но тело знает правду.

Теперь Киара дышит глубоко и спокойно, и кислород добирается до тех мест, где прятались ужас и боль.

Она вспоминает мамин дом в Шеффилде. Как спускается по лестнице. Заходит на кухню, где на батарее сохнут носки, а на столе догорает свечка. Мама разговаривает с кем-то по телефону, смеется. Они с Шинейд разграбляют жестяную банку с печеньками, болтая за столом. Новости. И снова новости. Сплетни, анекдоты. Телепрограммы краем глаза.

Поздно ночью Киара включает телефон. Электронное письмо. Она с удивлением читает имя сестры. Шинейд обычно не пишет электронных писем.

Киара, прости, что я послала его подальше.

ПРОСТИ.

Я не хотела. Слова сами выкатились изо рта.

Просто он так улыбался, как будто дразнил меня. Я не сдержалась. Мне очень жаль.

Киара, я тебя так люблю. Я так тобой восхищаюсь. Тем, как легко и радостно ты прыгала на самолет, полмира объехала. Для меня не было ничего лучше, чем прилететь к тебе на выходные. Помнишь, как в Риме, недалеко от фонтана Треви, мы обманули охранников и сказали, что приехали из Америки в турпоездку, и нас бесплатно пустили в тот роскошный клуб? А в Барселоне? Ты только что рассталась с каким-то испанцем и постоянно включала песню Unchained Melody, пятьдесят миллионов раз, пока я не выкинула диск из окна? А потом мы решили напиться в «Текила Баре», только в Испании шоты совсем не такие, как в Ирландии или Англии. Господь всемогущий, помнишь, как мы после этого очутились в каком-то клубе, где танцевали сальсу, а один парень пытался уговорить меня сбежать с ним в Марокко? Обосраться и не жить.

Я до сих пор храню флаеры на те конкурсы чтецов, в которых ты участвовала. Ходила на все твои декламации и была даже на той, в «Лисе и Курице», куда пришли только два зрителя, ты расплакалась, а потом мы перекусили и направились прямиком в клуб «Репаблик» на вечеринку в стиле 80-х, там наклюкались «Ягером» с энергетиком и блевали. Помнишь? Ты была со мной в ту ночь, когда я познакомилась с Питом. Ты тогда сказала, что он тип странненький, но безобидный, и оказалась права. У нас с ним трое детей, и, если не считать Пита, ты была первым человеком, который взял каждого из них на руки. А еще это ты не дала мне назвать Нейтана Принцем (вечная благодарность от его имени).

Мои мальчишки любят свою тетю Киару, им иногда так трудно объяснить, почему тебя нет рядом и ты не та тетушка, которую они помнят. Знаю, ты стараешься, вижу это, и от этого так больно. Я знаю, как ты стараешься.

Помнишь, как ты разбила мамину фарфоровую уточку и решила, что точно сможешь склеить ее клеящим карандашом и скотчем? А как ты увлеклась бегом? Помнишь тот забег в Монсилдейле? Тощие ножки все в грязи, сама вся в слезах, но ты не остановилась. (Кстати, ты думаешь, Софи похожа на маму? Нет. Она похожа на тебя. И упрямство в ней тоже твое. Целеустремленность. Она всегда была в тебе – и есть до сих пор.)

А практику свою последнюю помнишь? Мы тогда до трех часов ночи рисовали с тобой чертовы влажные джунгли Амазонии, а потом вдруг поняли, что ватман не вмещается в твою «Микру», и мне пришлось с утра пораньше будить Пита, чтобы он присобачил его на крышу своего фургона. Помнишь, как мы остановились выпить кофе в «Макдаке» и помчались в Начальную школу Святого Сердца с джунглями на крыше? Лица детей, наблюдавших, как мы их с нее снимали. Как они любили тебя, те дети.

Иногда я чувствую свою вину в том, что ничего тебе тогда не сказала. Когда вы познакомились с Райаном, все закрутилось так быстро, и я за тебя радовалась. Он был такой красивый, помнишь? Смешной, остроумный. И акцент этот великолепный. Ты всегда жила иначе, не так, как я. Всегда следовала зову сердца. Всегда хотела жить в Ирландии, и когда я приехала к вам в первый раз, ты выглядела очень счастливой. С крошкой Софи на руках. Потом я стала замечать, как ты отдаляешься, все чаще молчишь. Нужно было поинтересоваться раньше. Но так трудно понять, что нужно сказать. Мы были далеко, все происходило не у нас на глазах.

Помнишь, как ты его впервые привезла к маме домой на Рождество, сразу после рождения Софи? Боже мой. Он ходил мрачный, ни с кем не разговаривал, а мама еще просила его помочь тебе хотя бы чуть-чуть с младенцем. Потом созвал всех вместе, чтобы обсудить наше поведение. Поучал всю семью. Я чуть со стыда не сгорела. И тогда, у мамы в гостиной, я отчетливо увидела, как сильно ты его боишься. Ты даже не пикнула ему в ответ. Помню, я той ночью плакала, и Пит спрашивал, что не так, что случилось, а я не могла объяснить. Видела, что он с тобой творит, и не могла объяснить словами.

В общем, я просто хотела извиниться, Киара. Прости, если усложнила тебе жизнь. Нужно было помалкивать. Но я готова помочь. Я всегда на твоей стороне. Помнишь, когда-то давно я тебе сказала, что у тебя нет подруг? Так вот, это полная фигня. У тебя есть подруга, понятно? Я твоя подруга, сегодня и всегда.

Люблю, Шинейд

Ветрозащитный экран на пляже – вещь невиданная для бразильцев. Киаре приходится рассказывать друзьям, как его закреплять. Софи и Элла обедают бутербродами, привалившись к плотной непромокаемой ткани. Ноа учится сидеть самостоятельно, но то и дело заваливается на бок, как нетрезвый старичок. Холодная морская вода, сковавшая лодыжки, перекус на пляже – все это воспоминания из ее детства. Когда она делится ими с Диего, он выглядит слегка растерянным. «Вы что, в пальто сидели? И в резиновых сапогах? На пляже?» Киара вспоминает, как сидела на пляже в Карагуататубе на белом песке, обжигающем ступни, а рядом женщины в невозможно крошечных бикини потягивали кокосовый сок через соломинку. Словно читая ее мысли, Диего с улыбкой продолжает: «Пляжи в Ирландии и Бразилии – два разных мира».

Возле вышки спасателя мужчина продает воздушных змеев. Надувные драконы, скаты, принцессы и огромная косатка, колышущаяся на ветру, словно прыгающая по невидимым волнам.

– Смотри, – кричит Элла. – Кит в небе!

Родриго и Диего пытаются убрать надувную палатку. Луана в шутку бранит их по-португальски, вынимает инструкцию: Совместите точку А и точку Б. Затем встаньте на точку Ж и соедините точки В и Г. Теперь палатку можно убрать в сумку.

И снова смех. Снова он идет изнутри. «Идиоты!» – говорит Луана и падает на песок.

Картошка и рыба из вагончика возле супермаркета «Алди» в городке Баллина. «Рецепт, сохраненный в веках»: соль, уксус, чесночный соус. Треска распадается на волокна, тает во рту. Пакетики из крафтовой бумаги открыты и положены в центр стола, чтобы все могли угощаться картошкой. Луана, Родриго и Диего иногда рассказывают истории, которые все уже знают, и они постепенно становятся знакомыми до мелочей, словно это ее собственные воспоминания. И никто не говорит: «Да, ты уже рассказывал». Никто не мычит в растерянности, не зная, как реагировать. Никто не говорит «А, ну да» вялым, незаинтересованным тоном. Вместо этого всего вопросы, подтрунивание, смех.

Никаких больше тревожных звоночков.

Никаких панических атак.

Нет больше вечного забегания вперед, обдумывания заранее.

Есть одно: теперь она снова слышит собственные мысли.

Я возвращаюсь к жизни.

Дети уснули, Киара сидит возле озера с Луаной и рассказывает:

– Я ушла от мужа и девять месяцев жила в гостинице, а потом арендовала дом, который не очень могу себе позволить.

Луана знает, какие вопросы задавать, а какие не стоит. Она интересуется сроками. И не интересуется причинами.

Такой ясный вечер. Бывают ночи, когда воздух свеж, словно прохладная и чистая проточная вода. Сегодня она вспоминает летние студенческие вечеринки, когда ночь бледными пальцами тянется к самому утру. Киара снова ловит себя на этом чувстве «перемотки». Она вернулась назад, пришла в себя. Без синяков, без порезов, после долгих лет жизни в страхе Киара чувствует прилив сил. Чувствует свободу. Наверное, так чувствовали себя люди, высадившиеся на Луну.

Так бывает, когда рассеивается завеса тумана. Капризы и прихоти в порядке вещей, в усталости нет ничего плохого.

Четвертая ночь. Трое детей вопят на разные голоса, отказываются засыпать, и уложить их удается только после десяти. Когда Киара наконец падает на диван рядом со всеми, Родриго протягивает ей холодное пиво и дарит сочувственный взгляд.

Утром Диего варит всем кофе.

Луана и Родриго развлекают девочек смешными и глупыми танцами, и те с удовольствием копируют движения. Диего держит на руках Ноа, пока Киара принимает душ. Луана убирает пляжные сумки в машину. Может быть, это и есть любовь? Когда люди помогают друг другу?

Затертые до дыр строки из «Послания к коринфянам», которые произносились на свадьбе. Любовь долготерпит, любовь милосердствует. Но что, если коринфяне все неправильно поняли? Что, если все ровно наоборот? Доброта есть любовь. В этом вся полнота, весь объем понятия. Больше ничего не существует.

«Я так добр, – часто бросал ей в лицо Райан. – Так чертовски великодушен. Тебе повезло найти такого доброго человека».

Его слова уже теряют силу, растворяются, становятся незначительными в этом круговороте мокрых полотенец, грязных ботинок, прохладного вина, подтаявшего мороженого, спокойных ночей.

В местных горах живут соколы. Рано утром, когда еще не сошла роса, Киара везет дочерей на экскурсию в птичник. Софи слушает с широко раскрытыми глазами. Когда птицевод предлагает желающим подержать на руке сапсана, она первая вскидывает вверх руку. Вся группа смеется, глядя на малышку с сосредоточенным взглядом карих глаз. Птицевод наклоняется, просовывает худенькую руку Софи в огромную кожаную перчатку и сажает на нее птицу. Желтые лапки. Стальные когти. Сокол расправляет бурые крылья, демонстрируя гостям мягкое белое оперение, испещренное черными пятнышками. «Перед вами самая быстрая птица на планете», – говорит птицевод. Софи стоит не шелохнувшись.

Той ночью Софи долго не может уснуть, все говорит и говорит о птицах. Ноа спит в походной кроватке, посасывая нижнюю губку, Элла, как обычно, тихонько посапывает на двуспальной кровати. Киара ложится рядом с Софи на раскладную кроватку среди плюшевых единорогов. Софи ложится головой маме на грудь.

– А что будет, если одна из птичек потеряется? А что случится, если она улетит высоко-высоко, к самой луне? А что было бы, если бы у одной птицы было два гнезда?

Этот разговор обладает целительной силой. Киара чувствует приливы положительной энергии, а Софи переключается на сов и их способность маскироваться в заснеженном лесу. После того как дочка засыпает, Киара перебирается к себе в постель и достает книгу, которую взяла с собой в поездку. Какое счастье – снова вернуться к чтению. Позволить себе перенестись в другие миры.

В последний свой вечер в Мейо они забронировали столик на ранний ужин в ресторанчике под навесом на первом этаже местного отеля. В ожидании еды девчонки выбежали на зеленый склон и принялись носиться и кататься по траве. Ноа у Киары на руках тоже не сидит на месте, жаждет присоединиться к сестрам.

После ужина она приводит деток обратно в коттедж. На этот раз все трое быстро засыпают, и Киара на цыпочках спускается на первый этаж.

Там никого. Наверное, все задержались в баре отеля. Киара наливает бокал белого вина, выходит на улицу, садится на веранду с видом на озеро. Завтра в Дублин. Обратно в реальность.

Ветер стих. Насекомые кружатся в золотистом свете, как летающие угольки. На веранду выходит Диего. На нем белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами.

– Мир и покой, – говорит он и ставит бутылку пива «Брахма» на подоконник. Из его телефона доносится тихая музыка.

– Что это за песня? – спрашивает Киара. – Я часто слышала ее в Сан-Паулу.

Диего смеется.

– О, это самая величайшая песня. Sé диджея Эйвана.

– А какие там слова в припеве? Что-то про учебу?

– Да, что-то вроде: «Легче выучить японский на ощупь, по Брайлю, чем понять, о чем ты думаешь».

Он замолкает. Киара знает его достаточно хорошо, чтобы тут же спросить:

– Что-то случилось?

– Помнишь, я подавал документы на магистерскую программу в Нью-Йорк? Так вот, меня взяли. Сказали, нужно показать результаты экзамена IELTS, и, если балл будет достаточный, я могу начинать. В сентябре.

Укол в самое сердце, мгновенное чувство тоски, которое быстро нейтрализуют доводы рассудка: она знала, что это рано или поздно произойдет, она ведь готовила его к экзаменам, конечно, это должно было случиться.

– Как здорово! – говорит она.

– Да. Неплохо, наверное.

– А ты разве не рад?

– Не знаю, – пожимает плечами Диего. – Если я уеду из Дублина, сама понимаешь…

Всю неделю Киара чувствовала, как их с Диего тянет друг к другу. Он небрежно дотрагивался до ее руки, проходя мимо; она прижималась к нему, когда вечерами они сидели рядом на диване и болтали. Ночами она представляла такие сцены с его участием, что мысли об этом сейчас вгоняют ее в краску. И все же в душе ее прячется страх, который она никак не может преодолеть. Страх неправильно оценить ситуацию, снова потерять себя, снова попасть в ловушку. Нет, нельзя. Она обязана сохранять ясный ум.

Он ждет ее реакции. Пауза затягивается, момент вот-вот бесследно пройдет. Еще немного помолчав, Киара делает шаг к Диего, прижимается к его груди. Не дав прорваться страсти, она создает нечто иное, нечто большее. Диего обнимает ее. Киара слушает его сердцебиение.

Следующим утром, на обратном пути из Мейо, Киара заезжает на гору Три Рок, хочет показать ее детям. На вершине три антенны спутниковой связи, которые она когда-то видела из окна гостиницы. В последний раз она приезжала сюда с Райаном, тогда они стояли, крепко сжимая детские ладошки, словно хотели оградить их от опасности. «Хотя на самом деле настоящая опасность для детей таилась в нас самих, – думает Киара. – Наш брак представлял для них опасность, и он не мог измениться в лучшую сторону».

Сегодня она отпустила ладошки дочерей, позволив им носиться кругами в резиновых сапожках с подсветкой, перепрыгивать покрытые мхом валуны, прятаться за увитыми плющом деревьями и желтоватыми кустами терновника. На глазах у мамы они спотыкаются о корни и камни, поскальзываются на прелой листве, расширяют радиус игры. Ноа уже слишком тяжел для слинга. Он весь ходуном ходит, хочет скорее присоединиться к сестрам.

– МАМОЧКА!

Она обнимает разгоряченные тела, вибрирующие от восторга под этим громадным небом, под этими деревьями-гигантами. Целует их теплые липкие щечки, а потом снова отпускает на простор.

35

– Значит, ты получила мое письмо.

По голосу слышно, что сестра улыбается.

– Шинейд, это было не обязательно. Это я должна просить прощения. Я не должна была…

– Послушай. Все хорошо. Главное – что ты в безопасности. – Шинейд замолкает, и Киара успевает понять, что сестра готовится о чем-то ее спросить. – В общем… Мы с мамой тут поговорили. Почему бы тебе не приехать на денек? И прежде чем ты начнешь сопротивляться… Я знаю, что Софи и Элла приехать не смогут. Но почему бы тебе не приехать одной? Попросишь Кэти посидеть с детьми.

Три дня до снятия запрета на приближение, потом Киаре снова придется встречаться с Райаном и отдавать ему детей. Она может съездить, ничто не препятствует.

– Я даже не знаю…

– Не хотела тебя беспокоить, Киара, – говорит Шинейд, – но мама не очень хорошо себя чувствует… Она снова в больнице на обследовании. Снова что-то с сердцем.

Воспоминание такое живое, что у Киары перехватывает дыхание: Рона сидит за кухонным столом, обхватив голову руками; Киаре шестнадцать, она собирается с друзьями на каток. Мини-юбка в клетку, черные байкерские сапоги. Она проносится к двери через кухню. Видит Рону, но не останавливается. Специально ни о чем не спрашивает. Запрыгивает в шестнадцатый автобус, который увозит ее в центр.

Жесткая кожа коньков. Мозоли на пятках болят все сильнее. Киара нарезала круги по катку, а в груди росла тревога, пока не достигла таких масштабов, что кататься стало невмоготу, и Киара отделилась от компании друзей. Она остановилась в самом центре катка и стояла там в одиночестве, не могла дышать, размазывала по щекам густую тушь. Вокруг нее кружились люди, как по спирографу, который она так любила в детстве. Мама. Что, если она все так же сидит сейчас за столом на кухне? Что, если ей плохо? Нужно было задержаться, обнять маму, поговорить с ней. Вдруг она больше никогда не доберется до нее? Не сможет преодолеть пространство искусственного льда, не упав.

– Алло? Ты еще здесь? – спрашивает Шинейд в трубке.

– Да. Сейчас посмотрю билеты.

Два дня спустя Киара везет чемодан через зал вылета Дублинского аэропорта. Шагает в облаке воспоминаний о том апрельском дне, когда они были здесь с дочками и мешками для мусора, полными белья. Теперь с ней маленький черный чемоданчик для ручной клади, она быстро проходит все уровни контроля, покупает кофе и садится почитать возле выхода на посадку. В руке паспорт, и она незаметно для себя начинает изучать вклеенное в него фото. Печальное фото, сделанное пять лет назад. Она выглядит изнуренной и встревоженной. Имя капслоком: КИАРА ФЭЙ. Нужно вернуть себе девичью фамилию. КИАРА ДЕВАЙН. Если у них с детьми будут разные фамилии, это, конечно, несколько усложнит жизнь. Но избавление от его имени точно стоит того.

Киара вынимает CD-плеер, включает диск Buntús Cainte. Seo duit é. Ní raibh tú i bhfad. Rith me go dtí an síopa agus arís[15].

Начало десятого, объявляют посадку. Киара садится у окна, рядом с ней кудрявая женщина в темном деловом костюме. Урчат моторы, самолет разгоняется, поднимается в воздух, и уже через несколько минут они летят над Ирландским морем.

После приземления в аэропорту Манчестера она долго шагает по траволатору, двигаясь через стеклянные тоннели в направлении железнодорожной станции. Мимо проплывает рекламный щит с яркой афишей недавно начавшейся выставки в музее. «Таинственный мир динозавров». Киару охватывает внезапная тоска по Софи и ее птеродактилям. Как же она без своих деток? Как ей преодолеть этот тоннель, как сесть на поезд, как добраться до своего дома, до мамы – и без них? Но каким-то образом ей это удается. И вот она уже сидит в поезде, который мчится по знакомым до боли йоркширским полям, и сердце ее ноет в груди. Акцент, от которого она успела отвыкнуть. Теперь она чувствует здесь себя такой же чужой, как когда-то в Дублине.

В Шеффилде на платформе Киару ждет Шинейд со старшим сыном Нейтаном. На нем худи с символикой футбольной команды «Шеффилд Уэнсдей», длинная челка спадает на глаза. Когда Киара выходит из вагона, сестра обнимает ее и тут же начинает говорить сквозь слезы:

– Я не думала, что ты приедешь. Ждала, что ты позвонишь и скажешь, что ты передумала или что-то изменилось. Мама вся ходуном ходит от радости, всей больнице рассказала, что ты приедешь.

Так проходит несколько минут, и Нейтан спрашивает:

– Мам, ну мы пойдем?

– Нейтан! Обними скорее тетушку.

– Привет, – буркает Нейтан, шаркая кроссовками по платформе. Он так похож на Киариного дедушку в молодости. – А теперь-то пойдем, ма?

Шеффилд так изменился. Даже вход в здание вокзала теперь весь стеклянный, прозрачный. Шинейд припарковала джип на месте для таксистов и теперь показывает средний палец двоим злым водителям, которые сигналят и активно жестикулируют в ее сторону.

– Поедем сразу в больницу, – предлагает она.

Киаре приходит сообщение. Это Кэти. На фотографии ее дети играют в саду, валяются на расстеленном одеяле. У Киары наливается грудь. Ноа. Его крошечное личико. Как она по нему тоскует. Она взяла с собой молокоотсос, но пока не представляет, как сможет им воспользоваться. Остановившись на светофоре, Шинейд бросает на нее взгляд, видит телефон в руке. Говорит:

– С ними все будет хорошо, милая. Не беспокойся. Это пойдет тебе на пользу. Хорошо немного побыть дома.

В палате пахнет супом. Сначала она видит только целое помещение пожилых людей, лежащих на больничных койках, и только через минуту понимает, что одну из них занимает Рона. В ее голове маме по-прежнему не больше пятидесяти лет. Черное каре, темная подводка для глаз. На самом деле у мамы теперь почти белые волосы. Неужели это такой последний акт любви: отказываться замечать чье-то старение?

Канюля, пузырь капельницы – все это напоминает Киаре болезнь Эллы, ночь в больнице на Темпл-стрит. Кардиомонитор, зеленые горные пики и впадины, что пишутся у мамы над головой. Волосы убраны назад со лба и торчат в разные стороны, как у только что проснувшегося ребенка.

Увидев дочерей, Рона присаживается на постели.

– Подняли такой шум, а из-за чего? Ну ей-богу. Что вы за люди такие? Вот вы хлопочете, а я посмотрите на кого похожа. Да я сама на себя не похожа. Я Шинейд так и сказала. Говорю, передай Киаре, чтобы не приезжала с другого конца света. Я уверена, со мной ничего серьезного.

Шинейд бросает на Киару красноречивый взгляд, качает головой.

– Два дня, – говорит она громким шепотом. – Целых два дня она непрерывно говорила о твоем приезде. Нон-стоп. Каждому встречному и поперечному.

Мама озорно улыбается, и Киара вспоминает, как ворвалась тогда с мороза в кухню, сбежав с катка. Пропахшая выхлопными газами и сигаретным дымом. Поздняя осень, городские огни расплываются за спиной желтыми пятнами. Она влетела в ярко освещенную кухню на Бейт-стрит, ожидая увидеть маму, по-прежнему сидящую за столом, обхватив голову руками. Вместо этого ее встретил фыркающий утюг, мелодичное пение Уитни Хьюстон из радиоприемника. Рона в своем любимом красном свитере с заплатками на локтях складывала наглаженные простыни.

– А вот и ты, моя милая. Ужин почти готов.

В гостиной Шинейд и ее друзья вырывали друг у друга из рук пульт от телевизора, включая попеременно «Вершину популярности» и «Соседей». Киара чувствовала себя так, будто только что разорвала грудью финишную ленточку, и сердце так же колотилось в груди. Она села на узкую ступеньку под громадные, мерно тикающие часы, и все ее страхи растворились без следа, оставив после себя только усталость и зверское чувство голода.

Рона показывает на стул возле своей койки.

– Садись сюда. Ах, Нейтан, какой же ты стал высокий.

В присутствии бабушки Нейтан заметно смягчился. Он улыбается, спрятав руки в карманы.

Шинейд гладит его по плечу.

– Нейт страшно переживает, правда, милый?

На какое-то ужасное мгновение всем кажется, что Нейтан сейчас расплачется. Но он не может. Киара понимает, что он будет сильно разочарован в самом себе, если сейчас поддастся чувствам. Он наклоняется к бабушке, она кладет руки ему на плечи. Шинейд даже не пытается прятать слез. Киара знает, что чувствует ее племянник во время этого объятия. Бабушкины мягкие руки, ее тепло. Наконец Нейтан распрямляется.

– Ну что ж, сходи возьми себе шоколадку, а нам принеси, пожалуйста, три чая, – говорит Шинейд и сует сыну бумажку в десять евро. – Иди, мой дорогой.

Не успел он скрыться за дверью, как Рона заводит свою пластинку.

– Чего вы тут устроили, ей-богу? Глядите, как расстроили мальчишку. Я ж еще не умерла.

Шинейд достает из кармана скомканную салфетку, громко сморкается.

– Знаю, мам, просто…

– И врач говорит, со мной все в полном порядке.

– Ой, мам, будем честными, он совсем не так сказал. Он сказал, что тебе повезло.

– По его словам, у меня перебои в сердцебиении, но половина женщин в моем похудательном кружке жалуются на то же самое. Разберемся с этой проблемой – и я хоть на Луну могу лететь. Полежу еще пару дней, не больше. Так врач говорит. Но что это я. Киара, детка, иди скорее ко мне, – говорит она и берет ладони младшей дочери в свои. – У тебя же все хорошо? Ты его выгнала? Как он ужасно поступил, подумать только. Взял и перевез свои вещи. Кошмар. Ты же больше такого не допустишь?

– Нет, мам. Такого больше не будет. Это окончательно.

Рона внимательно смотрит на нее, будто пытаясь прочитать ее мысли, а потом говорит:

– Милая, мне так жаль, что твоя жизнь так повернулась. Ты этого не заслуживаешь.

Киара держит маму за руку, показывает фотографии девочек и Ноа, а на самом деле ей хочется сказать одно: «Мама, тебя одной всегда было достаточно. Нас было трое – и нам всего хватало». Все эти ложные сомнения и страхи, бережно взращиваемые Райаном, остались позади.

– Тебе нужна еще одна ночнушка, мам. И смена белья, – говорит Шинейд и начинает составлять список необходимого в телефонных заметках. – Мы сейчас поедем и по пути к дому заскочим в «Примарк».

Рона неодобрительно цыкает.

– Вот еще. Деньги тратить. У меня дома полно приличных ночнушек.

– Мам…

– И трусы в верхнем ящике, ты знаешь где. Шинейд, у тебя же есть ключи? Заскочите домой и возвращайтесь ко мне.

Они подвезли Нейтана на тренировку по футболу и направились в Крукс. Прямо от дома ее детства открывается обширная панорама города. Семь холмов, чьи очертания слегка размыты расстоянием. Грязно-белые полоски искусственных горнолыжных склонов. Трубы заброшенных электростанций. Даже летом воздух здесь кажется более холодным и свежим, чем в Дублине. На месте букмекерской конторы «Лэдброукс» теперь элитная студия маникюра, на месте продуктового – сетевой «Спар». Там, где раньше была прачечная самообслуживания, теперь магазин здорового питания. Автобусная остановка осталась на месте, и по улице по-прежнему кружится пыль, и пахнет выхлопными газами. Шинейд открывает дверь на кухню, и в нос ударяет запах свежей краски. Она замечает удивление на лице сестры.

– Мама тут ремонт затеяла.

– Ремонт? Но зачем?

– Скоро увидишь, – закатывает глаза Шинейд.

Поднявшись по крутой лестнице, сестры обнаруживают две абсолютно голые комнаты. Одна когда-то принадлежала Киаре, другая – Шинейд. К задней стене были приставлены кровати-чердаки, стены узких гардеробов украшали постеры музыкальных групп и фотографии. Рона перекрасила обе комнаты в солнечный горчичный цвет. Занавески радужной расцветки. Две односпальные кровати. Матрасы совсем новые, еще в целлофановой упаковке. Рядом с большой кроватью детская кроватка.

– Осталась от Нейтана, – говорит Шинейд и пробегает рукой по стенке из соснового дерева. – Она не новая, но в отличном состоянии. Не хватает только матрасика, купишь. – Сестра поднимает взгляд. – Знаю. Я и маме сто раз говорила, что все не так просто. Ты не можешь просто взять и уехать без его разрешения. Все-таки он их отец. Да и дом у тебя теперь там. Но ты же знаешь маму. Ее не переубедишь.

– Я бы приехала, если бы могла.

– Знаю, милая моя. Плюс ты уже так давно там живешь, – вздыхает Шинейд. – Пойду возьму ночнушки. Ты говорила, тебе надо сцедиться?

Оставшись одна в своей детской, Киара прижимает молокоотсос к груди. Под мерное гудение бутылочка медленно начинает заполняться молоком. Тяжелая, горячая грудь.

Время обеда. Наверное, девочки сейчас едят сэндвичи, поставив локти на стол, шумно втягивают сок через трубочку. Киара надеется, что Ноа взял бутылочку со сцеженным молоком, которую она для него оставила. Так и представляет, как он морщится, беря в рот пластмассовую соску.

Такое ощущение, что этот вид из окна – единственное, что осталось в ее жизни неизменным. Лоскутное одеяло садовых участков. Поросшая плесенью теплица миссис Уоллес. Аллея, за ней – крутые ступени красных крыш, спускающихся в долину. Дальше холмы. Разве может она называть домом какое-то другое место на земле? Но, несмотря на промелькнувшую только что мысль, ей не терпится оказаться подальше отсюда. Хочется выбежать из этой комнаты в радостном возбуждении. Это чувство может сравниться только с трепетом возвращения. Руки Райана на ее бедрах в клубе «Свинцовая мельница». Да, я ирландец. У нее не было шансов устоять.

Раньше она злилась на маму, что она так сильно привязывала ее к себе. Но разве Киара не делает с дочками того же самого? Разве не вынимает из детской кроватки спящую Эллу и не переносит на свою большую кровать? Уговаривает себя, что дочка все равно скоро проснется, но в действительности сама хочет чувствовать во сне тепло Эллиного тела. Не хочет просыпаться одна.

Твоим дочерям нужно, чтобы ты была в порядке. Это их самая главная потребность. В их жизни нет ничего важнее.

Когда она снова оказывается в аэропорту Манчестера, на улице уже совсем темно. Весь день она провела у Роны, сидела возле кровати, прогуливалась с ней по больничной парковке между местом для курения и станцией скорой помощи. Она ощущала бег минут, чувствовала, как неумолимо время. Потом Шинейд отвезла ее на вокзал и снова оставила машину на стоянке такси. На платформе обе расплакались.

– Мы так за тебя волнуемся, – сказала Шинейд. – Мама места себе не находит.

– Все хорошо, – ответила Киара. – Теперь все точно наладится.

Заходя в здание аэропорта, она проверяет телефон. Кэти прислала видео, на котором Софи щекочет Ноа шею, а он икает от смеха. Элла носится кругами в юбочке феи. Киара улыбается, ее сердце наполняется счастьем от одной мысли о том, что они скоро снова будут вместе. В дьюти-фри она покупает каждой дочери по набору заколок и недорогую погремушку для Ноа.

В полете она не опускает шторку. Поездка вышла такой эмоциональной, она подарила ей чувство свободы. Самолет поднимается над облаками, ненадолго набирает скорость и приступает к снижению. Стюардессы едва успевают пройти с тележкой вдоль всего салона. Если заказать чай, то за время полета он не успеет остыть. Два мира Киары, такие близкие между собой. Свет в салоне приглушается, в иллюминаторе показывается Дублин. Огни вдоль залива в форме раскрытых оков.

36

В темных волосах Софи блестят розовые кометы.

– Что это такое? – спрашивает Райан. – У тебя новые заколочки, Соф?

Тон его небрежен, но Киару не обманешь. Вчера иссякли сроки запрета на приближение, и сегодня он нацелился провести время с детьми. Грейс говорит, что при необходимости может запросить продление запрета, но он вступит в силу не раньше чем через месяц. Ей могут назначить дату очередного заседания, чтобы пересмотреть условия общения с детьми, но придется подождать. Софи скачет на одной ножке, пересказывая истории из садика, но Райан настаивает на своем вопросе:

– Откуда эти заколки, Софи?

– Мама подарила! – говорит Софи. – Она летала на большущем самолете к бабушке и тете Шинейд!

Киара стоит в прихожей, держит сумку с игрушками и одеждой на смену, приготовившись отдать ее Райану. Она опускает взгляд, притворяется, что ищет на полке Эллины кроссовки.

– Погоди-ка, – произносит Райан, гневно глядя на нее. – Ты ездила в Англию? И ничего мне не сказала?

– Без ночевки. – Киара старается звучать легко и непринужденно. – Повидаться с мамой. Она приболела.

Райан перешагивает через порог. Он у нее в прихожей, делает шаг и становится еще ближе.

– Пытаюсь разобраться, правильно ли я понял. Сначала ты пошла и установила этот тупой запрет. Целых десять дней я не имел возможности видеть собственных детей. А ты тем временем… Ты даже успела выехать из страны?

– Всего на один день. Я вернулась раньше, чем они легли спать. С ними сидела Кэти.

– Кэти? – И снова этот полный ярости взгляд. – Какая-то случайная баба, которая живет в гостинице? Почему ты не оставила детей со мной? Я их отец!

В этот момент Киара замечает Софи. Она стоит, обнимая маму за талию, и смотрит на нее. Несмотря на то что голос повышает Райан, Софи смотрит на маму. Ждет, что она сейчас все исправит и решит.

– Райан, я не хочу вот так скандалить при детях. Мы можем поговорить в других обстоятельствах?

Райан побелел от злости, щелкает челюстью.

– Где Ноа?

– Спит. Я решила, что лучше его не будить…

– Ну нет, на этот раз точно нет, – отвечает Райан с мрачным смешком. – Мне нужен мой сын.

Они ушли на прогулку всего полчаса назад, но на Киару уже сыплются сообщения.

«Ты плевать хотела на мои отцовские права. Сначала отняла у меня детей, потом оставила их с какой-то сумасшедшей бездомной сукой».

Словно ошпаренная, Киара бросает телефон на диван. Он снова звякает. На этот раз Ассумпта.

«То, что ты делаешь с Райаном-Патриком, – это чистое зло. Мы с его отцом в глубоком ужасе. За свои эгоистичные поступки ты будешь гореть в аду. Бедные дети! Их растит такая злобная мать. Их единственный шанс на спасение – это доброта, любовь и терпение Райана-Патрика, спаси его Господь».

Снова сообщение. Неизвестный номер. Кто это, какой-то из друзей Райана?

«Ты должна быть благодарна, что в твоей жизни есть такой мужчина. Сильный, способный мириться с дерьмом, которое тащишь в его жизнь ты и твоя семья. Ты женила его на себе, использовала как донора спермы. Какой позор. Жестокая тварь. Еще и жертву из себя строишь. Оставь свои страдания для тупых книжек, которые ты так любишь. Думаешь, вся из себя умная, раз училась на литературном? Хотела быть учительницей, но в твоем сердце нет ни капли сострадания. Райан – единственный, кто не позволит твоим детям вести такую жалкую жизнь, как ты и твоя мать».

Киара не может пошевелиться. Слова как яд растекаются по венам. Просто слова, глупые слова. Почему же она чувствует себя так, словно ей только что дали пощечину?

На часах в гостиной стрелки ползут по полю с бабочками вместо цифр. На коврике разбросаны фигурки животных. Домашние тапочки Эллы.

Некоторое время спустя Киара берет себя в руки, присаживается на подлокотник дивана и набирает номер. Едва Шинейд слышит ее голос, как тут же спрашивает:

– Что случилось?

– Он узнал. Что я летала в Шеффилд.

– И что? Киара, ты имеешь право перемещаться, встречаться с семьей. Жить собственную жизнь. Почему он не может с этим смириться?

– Шинейд, послушай. Он в ярости. И в этом состоянии он забрал детей. А потом начал слать мне сообщения, подключилась его семья. Я не могу…

Киара почти уверена, что ее сестра ответит негодованием, в своей обычной манере («скажи им, чтоб шли в задницу» или «кучка идиотов»), но сестра молчит.

– Он чувствует, что ты вырвалась на свободу, – наконец говорит Шинейд. – Сначала влепила ему запрет. Потом несколько дней отдыхала в Мейо. К нам успела сгонять. Он понял, что теряет над тобой контроль.

Сестры замолкают. Мимо дома проезжает машина. Слышны детские голоса. Мама с трудом поспевает за двумя девочками-подростками на велосипедах с развевающимися лентами.

Еще утро, а солнце уже переместилось в гостиную. Киара ходит по дому и ищет себе занятия. Отвлечься было бы проще, если бы вместо этого она сходила на прогулку, но уходить из дома Киаре тоже не хочется. Вдруг он вернет детей раньше. Она вытирает кухонный стол, избавляется от остатков завтрака. Подсохшие рисовые хлопья, лужицы молока. Разобравшись с кухней, она закладывает в посудомойку грязную посуду и запускает ее, радуясь, что ее негромкий гул нарушает зловещую тишину. Она подметает полы. Потом проходится по ним влажной тряпкой.

Сообщения больше не приходят.

Телефон все время у нее в кармане. Беспокойство – это стена, которую она постоянно пытается отодвинуть, но панике она поддаваться точно не намерена.

Время медленно ползет вперед. Грудь твердеет, наливается молоком. Киара пытается сцедиться, но от беспокойства ничего не получается, и она только делает себе больно. Тогда она садится почитать и берет недавно купленную книгу Элис Манро «Беглянка», но слова расплываются перед глазами. Читает, не понимая о чем. Она тянется к плееру. В тридцатом уроке курса ирландского Патрик и Шеймас разговаривают о своих огородиках. Nil na prátaí go léir bainte agam. Bhí an talamh rófhliuch…[16] Бессмысленное занятие. Она даже толком не слушает.

Уже почти вечер. Райан должен вернуть детей в пять. Как бы ей хотелось ускорить время.

Киара выходит в сад и начинает вырывать из клумбы одуванчики. Элла называет их «обдуванчиками». «Посмотри, как много обдуванчиков». Когда урчание в животе больше не получается игнорировать, Киара делает себе бутерброд с сыром, потом берет яблоко. Она обедает на улице, сидя по-турецки на траве, как обычно делает с детьми.

Пять часов. Пять тридцать.

Когда в шесть часов дети не появляются дома, Киара звонит Райану.

Автоответчик.

Нервы не выдерживают. Киара весь день старалась не поддаваться панике, но теперь беспокойство берет над ней верх.

Шесть тридцать.

Она звонит Кэти. Обещает заплатить за такси. Через полчаса Кэти с малышкой Люси уже у нее.

– Я побуду дома на случай, если они вернутся. А ты езжай туда, где он сейчас живет. Наверняка они там.

Киан, друг Райана, открывает дверь. На нем треники и спортивное худи.

– А, Киара, все в порядке?

Ей кажется или на его губах ухмылка? Она вспоминает сообщение с неизвестного номера. Уж не он ли его послал?

– Райан у тебя? – спрашивает она. – А дети?

– Райан? – И снова та же ухмылка. – Мы тут Райана уже несколько недель не видели. А он разве не дома с тобой?

Восемь десять.

Нет, Киара не имеет права сломаться. Но какая-то часть ее хочет лечь на тротуар, царапать ногтями асфальт, орать. Она звонит Кэти, та сообщает, что домой никто пока не вернулся. Шинейд предлагает проверить их прежний дом в Гласневине.

– Он же там не живет, ты забыла? Его выставили, поэтому он и переехал к друзьям. Поэтому он и ко мне заехал. Нельзя было этого делать, нужно было просто…

– Езжай и проверь, – отвечает Шинейд. – Сейчас же.

Дом погружен во тьму. Возможно, здесь теперь живет кто-то другой. Она звонит в дверь. Нет ответа. Пытается вставить ключ, и он подходит.

В холле тихо. Киара щелкает выключателем и не может понять, что за картина ей открывается при свете. Сон наяву. На вешалке у двери висит черная куртка Райана. Кофта Софи, та самая, с пуговицами в форме сердца, лежит на полу с вывернутыми рукавами. Киара поднимает ее с колотящимся сердцем.

– Есть кто-нибудь?

Владелец дома попросил меня съехать. Холостяцкая берлога, детям там не место. Вышвыриваешь меня на улицу в самый трудный момент!

В гостиной обычный бардак. Игрушки, которые она не успела забрать. Грязные тарелки на кухонном столе. Корочки от чесночных гренок. Киара потрясена. Это не может быть правдой.

– Эй, есть кто?

Приглушенный стук откуда-то сверху.

Перепрыгивая через ступеньку, Киара бежит по лестнице и с трудом подавляет крик. Под дверью детской замечает слабое свечение. Две детские фигурки под одеялом с единорогами. Киара отодвигает одеяло, раздается визг, а потом Элла вдруг кричит: «ЭТО МАМОЧКА!» – и девочки бросаются к ней с криками и плачем.

– Мы не знали, что это ты, думали, это монстр! – рыдая, говорит Софи. – Папа ушел, и мы думали, мы думали, мы…

Софи описалась. Киара крепко обнимает ее, целует, шепчет:

– Чш-ш, чш-ш, моя малышка, все хорошо.

Потом ей удается на мгновение улизнуть в соседнюю спальню.

Никого.

Кроватка Ноа пуста.

Когда Киара возвращается обратно к дочкам, они снова забираются ей на руки. Как можно спокойнее она спрашивает:

– А где Ноа? Девчонки, где наш Ноа?

Элла всем телом прижимается к маминому плечу. Киара не может разобрать, что она бормочет, просит Эллу повторить.

– Милая, где Ноа? Где Ноа?

И тогда дочка шепчет прямо Киаре в ухо:

– Ноа с папой.

– С чего бы Райану-Патрику здесь быть? – Голос Ассумпты в телефонной трубке звучит высокомерно. – Не понимаю, как ты могла такое подумать. Господь всемогущий, бедный мужчина, постоянно выслушивать такую чепуху.

Киара представляет, как Ассумпта накидывает халат, сидя на краю кровати, и будит мужа.

– Ассумпта. Он на меня разозлился. А потом взял моего сына…

– Своего сына…

Киара вешает трубку и звонит в полицию.

Думай, Киара, думай. Куда он мог пойти? Куда?

Они лежат с Софи и Эллой в обнимку на обмоченной кровати.

– Все хорошо, все в порядке, – приговаривает она.

В голове мелькают картинки: новый дом, отчий дом, номер сто двадцать четыре. Потом Киара полностью отрывается от реальности. Она парит над землей, оставив далеко внизу дом, уложенную волнами красно-серую плитку и проблески света в кварцевых колоннах у крыльца. Вся улица сжимается до размеров детского макета: крошечные машинки, деревья на равном расстоянии друг от друга, овальная лужайка. Отсюда весь район выглядит таким умиротворенным. Что ни дом, то райский уголок, все так уютно освещены и жмутся друг к другу, словно желая сохранить тепло.

Думай, думай, думай. Куда он мог пойти? Дом превращается в лабиринт, лестница – в бесконечно повторяющийся эскиз работы Эшера. Таким было это место ночами, пока она жила здесь. Сколько раз ей казалось, что она не выйдет из этого дома живой? Худенькие ручки Софи обнимают ее за шею, Элла обхватила талию. Ее дочки в состоянии шока, их молчание говорит громче слов.

Кажется, проехала машина?

Киара вскакивает на ноги, дети по-прежнему висят на ней. Она пытается выпутаться из их объятий, но девочки начинают рыдать: «Мы тоже пойдем!» Втроем они спускаются по лестнице. У Киары сейчас сердце выскочит из груди.

Звонок в дверь.

В матовом стекле входной двери голубое мерцание проблескового маячка.

Двое полицейских стоят посреди гостиной. Мужчина с северным акцентом, бородой и веснушками обращается к Киаре:

– Можно я включу отопление? Деткам же холодно.

Второй полицейский – женщина с короткими, крашенными хной волосами и в очках с черной оправой.

– Как часто ваш бывший муж забирал детей? И такого, как сегодня, раньше не случалось, так? А сколько ребенку?

Слова делают кошмар реальностью.

Женщина присаживается на корточки, чтобы поговорить с девочками. Просит Киару проверить, нет ли на их телах физический повреждений. Белые животики под задранными кверху пижамами. Мокрые штанишки. Растрепанные волосы. Киара ощупывает головы, ищет шишки. Они стоят, широко раскрыв глаза. Не хочется их пугать. Она старается сохранять спокойный тон.

– Милые, куда пошел папа? Может быть, вы догадываетесь? Куда пошли папа и Ноа?

– Ноа плакал, – отвечает Софи. – Ему не нравилась бутылочка, он все время ее выплевывал.

– Ноа нужна титя, – авторитетно заявляет Элла, обнимая Прыгуна.

Первый полицейский сообщает ей, что направил патрульную машину по ее новому адресу, на случай возвращения Райана. Киара звонит Кэти, просит привезти девчонкам чистую одежду и обещает оплатить еще одно такси. Теперь это неважно. Накопления, арендная плата, все это теперь совсем неважно.

Десять сорок пять.

Киара остается дома с дочками, а полицейские выходят на улицу. Через стекло в патио она наблюдает, как они обыскивают сад. Что они там ищут? Не смей. Думать об этом нельзя. Раздвижная дверь осталась открытой, горит уличный сенсорный фонарь. Полицейские осматривают с фонариками заднюю стену дома.

Наступает бледный безжалостный рассвет. Киара звонит Шинейд, просит не говорить ничего маме. Мама звонит через десять минут. «Луиза выехала к тебе, будет через пару часов. Скажи им, пусть объявят по радио. Киара? Ты вообще слушаешь? Пусть несут эту историю на телевидение. Ты дала им фото Ноа? Киара?»

Шинейд уже едет в аэропорт.

Девочки проснулись, они то и дело плачут и виснут на ней, ледяные руки, пижамы с динозаврами. Киара усаживает их перед телевизором.

Всему списку контактов она отправляет одно и то же сообщение:

«Ноа пропал. Его увез Райан. Если увидите Райана или что-то о нем узнаете, пожалуйста, позвоните мне».

Дом начинает наполняться женщинами. Луиза, которой очень идет беременность, берет на себя девочек: усаживает их за кухонный стол, предлагает раскраски, пластилин, куклы Барби. Оливия и Мэгги привозят свежий хлеб, сыр, фрукты и шоколад. Кэти сидит рядом с Киарой, разглядывает полицейских, которые едва слышно переговариваются между собой. Киара продолжает звонить. Продолжает писать сообщения.

«Райан, прошу, скажи хотя бы, что он жив и здоров».

Время обеда.

Перевалило за полдень.

Киара определяет время по ушедшему из гостиной солнцу. Ее больше не беспокоит голод, промокшая футболка липнет к коже, пахнет по́том и кислым молоком.

Приезжает Диего, обнимает ее и целует в лоб, а потом начинает ходить по дому и материться так обильно и громко, что Киара вынуждена попросить его уйти.

– Прости, прости. Но это маленький ребенок. Я всем позвоню. Всем скажу его искать, хорошо?

Он стоит на крыльце и яростно курит, громко разговаривая по телефону на португальском и бешено размахивая руками.

Элла и Софи устали от развлечений Луизы. Они идут к маме, забираются на диван и устраиваются рядом с ней. Киара обнимает дочек. Глаза горят.

Еще одна попытка.

Райан (87 исходящих звонков)

– Поеду прокачусь.

– Киара, ты уверена? – спрашивает Луиза, сидя на ковре в гостиной и помогая девочкам построить домик из детского «Лего».

Киара беспомощно пожимает плечами.

– Не могу просто так сидеть. Я должна что-то делать.

Вечер субботы, начало шестого. Двадцать четыре часа прошло с тех пор, как Ноа должен был оказаться дома.

– Только ни в коем случае не отключайте телефон, – говорит женщина-полицейский. – Если мы что-то узнаем, то сразу вам позвоним.

Софи и Элла не хотят отпускать маму, хватают ее за ноги в прихожей.

– Я скоро вернусь, – говорит Киара. – Мамочка скоро будет дома.

Дороги почти пусты.

Она едет очень медленно, всматриваясь в каждую машину, в каждого высокого мужчину, который идет по улице. Заглядывая в каждый проулок.

Через весь город. Через Бланчардстаун. Неожиданно для самой себя она останавливается возле торгового центра. Магазины уже закрылись, и здание выглядит пустынным. Киара идет, заглядывает людям в лица, но навстречу попадаются только подростки и парочки в ожидании киносеанса.

Тогда она едет в Феникс-парк и катается там по дорожкам, замедляя ход всякий раз, когда замечает мужчину с коляской или младенца в слинге. Но мягкий серый слинг, который так любит Ноа, остался в ее старой спальне. А коляска – на кухне. Как же Райан его носит?

Она снова едет в центр, и хаотичные мысли не дают ей покоя. Те две девочки в Менорке, найденные в спортивной сумке на дне океана. Их родители расстались, и мама только что начала встречаться с кем-то еще. Еще одна женщина из Австралии и ее трое детей. Бывший муж поджег их машину. Ее семья рассказывала, что она едва начала строить жизнь заново. Ты боишься его. Голос в твоей голове – это его голос. Малыш Ноа, прижавшийся теплой щечкой к ее груди. Мамины руки, дарящие успокоение.

Она останавливается на обочине возле Здания четырех судов.

И начинает плакать. От бессилия. От предельного отчаяния. Паника скрывает ее с головой. Еще немного, и ей нечем будет дышать.

Звонок телефона.

– Киара, у нас новости. Машина Райана замечена в переулке недалеко от Эйнжер-стрит. Мужчины и ребенка рядом не видно.

– Я знаю, где он.

Она оставляет машину там, где парковка строго запрещена.

Церковь кармелитов на Уайтфрайар-стрит. Место, где похоронено сердце святого Валентина.

Вход охраняют позолоченные статуи. Босые ноги женской фигуры обвивает змей. Киара заходит в длинный холл, оставляет в стороне распятого на кресте Иисуса, окруженного стоящими на коленях святыми, и ощущает на себе внимательные взгляды священнослужителей с фотографий и изображений на стенах. Обеими руками она распахивает двойные двери, и те захлопываются у нее за спиной.

Тяжелый запах оплавленного воска.

Высокие сводчатые потолки. Священник у алтаря держит руки над золоченой чашей и гулким голосом читает: «Ибо от щедрости Твоей мы получили хлеб – плод земли и трудов рук человеческих, – который приносим Тебе…»

Когда-то они приходили сюда каждым воскресным вечером. Она помнит, как тайком изучала профиль Райана во время мессы. А потом они вместе выходили на темную улицу, держась за руки. Шли по Камден-стрит, болтая и смеясь, флиртовали и подшучивали друг над другом над пиалами горячего супа с лапшой, а иногда ужинали в дружелюбном молчании, но лучшим было то, что после прогулки они всегда шли домой. Туда, где царила любовь и безопасность, где еще не было места критике и обвинениям, где ночами ее не будили грубые руки, где никто еще не отправлял ее на три буквы прямо при детях.

Внезапная волна ярости накатывает на Киару.

Слева часовня Непорочного зачатия. Справа указатель к раке святого Валентина. Сквозь высокие витражные окна в церковь проникают столпы вечернего света. Киара знает, что в таких местах строгие правила. Если опоздал на мессу, нужно тихонько прокрасться вдоль бокового прохода и преклонить колени у алтаря.

Широким шагом Киара выходит на середину центрального прохода и идет вперед. Ряды прихожан по обеим сторонам. Красно-белое мерцание свечей. Священник хмурит брови, но продолжает шевелить губами. «Накануне предательства Иисус взял вино и молвил: се кровь моя…»

Ноа где-то здесь. Она точно знает. Никогда и ни в чем она не была так уверена.

Она осматривает каждый ряд скамеек из красного дерева, красные кожаные подушечки для коленопреклонения.

Гипсовые статуи умиротворенно следят за ее движениями. Неестественно спокойные улыбки на губах. Святой Валентин вселяет ужас. Белые волосы, мясистые руки, в которых – что это? Роза? Он словно сверлит Киару взглядом.

Она подошла так близко к алтарю, что видит тонкие пальцы священника, которые держат белую облатку. Мальчики-алтарники ерзают от нетерпения на скамье.

Райан наверняка выключил звук на телефоне. Разумеется. Но Киара все же вынимает смартфон, находит его в списке контактов и прислушивается.

Телефон начинает звонить на весь храм. Все как один поворачивают голову туда, откуда раздается мелодия.

Ноа. Киара понимает, что он там, по теплым улыбкам прихожанок. Какое облегчение.

Она быстро проходит мимо алтаря в боковой проход и видит его. Райан держит на руках Ноа, шарит по карманам в поисках телефона и шепотом извиняется перед пожилой парой, которая сидит рядом с ним.

Он поднимает глаза и видит Киару. Он явно обескуражен. Ей кажется или в его взгляде мелькнуло чувство вины? Через мгновение в нем только открытый вызов.

– Отдай его.

И снова эта ярость. Она не собирается понижать голос.

Лицо Райана приобретает пепельный оттенок. Он крепко прижимает Ноа к себе. Киаре видна только макушка. По ее щекам текут слезы.

Райан начинает шипеть, избегая ее взгляда.

– А чем это отличается от того, что сделала ты? Ты отняла у меня детей.

Он вообще дышит? Ноа дышит?

– Ты не хотела этого ребенка, – говорит Райан.

– Неправда.

– Тебе было все равно. Ты принесла его из роддома в грязный отель. Как ты посмела?

– А куда еще я могла его принести? Мне некуда было идти.

– Да ты что, правда? Ты сама сделала выбор. Могла бы жить дома, но нет, там тебе было недостаточно хорошо.

– Немедленно замолчи…

– Со мной ему будет лучше. Я его отец. Девочек забери себе. И я оставлю тебя в покое. Просто отдай мне сына.

Кто-то громко говорит у Киары за плечом:

– Просим прощения, но мы вынуждены попросить вас покинуть церковь. – Краем глаза Киара видит юного алтарника и решает игнорировать его просьбы, но он настаивает: – Не могли бы вы выйти на улицу и продолжить разговор там?

– Нет.

Все взгляды теперь направлены на нее. Она снова поворачивается к Райану. Орган своим низким гудением заполняет все пространство церкви, Киара тонет в этом звуке.

– Ты думаешь, я этого хотела? Думаешь, я ушла из дома без причины? Никто так просто не уходит. Никто. И ты прекрасно знаешь, почему я ушла.

– Что? О чем ты вообще…

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

Она смотрит на него долго и пристально, пока Райан не отводит глаза.

Он начинает оглядываться, презрительно усмехаясь и явно испытывая неловкость.

– Ты сошла с ума.

Райан? Да иди ты к черту.

Чей это голос у нее в голове? Голос такой громкий, что Киара не знает точно, то ли произнесла эти слова вслух, то ли только подумала. Она не сразу, но понимает. Это же мой собственный голос.

Она подходит к Райану вплотную. Так обычно делают люди, которые любят друг друга. Она обнимает Райана, вдыхает запах кислого пота, которым пропиталось его старое худи. Щетина касается ее щеки. Открытка по мотивам Рождества Христова. Мать, отец, младенец. Райан склоняет голову. Киара подставляет руки под тело Ноа и берет его. Борьба двух неповиновений. Борьба двух сил воли. Она сильнее, чем он догадывался все эти годы. Киара берет Ноа и уносит прочь, как ночные медсестры делали с ее детьми в роддоме. Софи. Элла. Ноа. Она чувствует, что Райан не удерживает его.

Он гневно смотрит на нее. А потом отталкивает ее и уходит прочь из церкви.

Качая сына на руках, Киара присаживается на скамью. Люди встают и медленно, по очереди подходят к алтарю, чтобы причаститься. Орган постепенно становится тише, и теперь церковь наполняют песнопения о любви Господней. Справа от Киары статуя Мадонны с младенцем, их гладкие лица вырезаны из цельного дуба.

Она нагибается над сыном. Глазки закрыты, тело совсем вялое. Щечки теплые, но крошечные ладони совсем ледяные. Телефон дрожит в ее руках, и тогда она просит сидящую рядом женщину набрать номер и сказать, где они находятся, а еще попросить подождать у выхода из церкви и сообщить полиции их локацию. Также она просит набрать номер скорой. Вокруг нее собирается толпа, женские голоса, мужской бас, священник в зеленом, белом и золотом. Все спрашивают, чем они могут быть полезны. И Киара целует лицо сына, пытаясь разбудить его, волосы спадают ему на лицо, и этого не может быть, это невозможно, и Киара испускает отчаянный крик и наконец чувствует, что ее малыш просыпается.