Осень 2018 года

20

Номер сто двадцать четыре будто бы уменьшается в размерах. Осень только вступила в свои права, но ночами уже холодно. Отопление еще не дали. «В середине октября, – говорит Марко скучающим тоном. – Это самое раннее».

У дочерей уже под носом блестят сопли, на толстовках – розовые капли сиропа от кашля, а в карманах – аккуратно сложенная туалетная бумага. Вытирайте этими салфетками, а не рукавом. Киара надеется, что Мейрид не позвонит ей на работу и не попросит забрать девочек домой. Если она не будет работать, ей не будут платить зарплату. Окна в машине запотели. Элла сильно плачет, слезы брызгают из глаз, прямо как у куколки, которая умеет мочиться и плакать. Когда-то они играли с такой куклой в ванной: надавишь посильнее на оранжевый животик – и слезы буквально выстреливают из глаз.

– Удивительные животные, – говорит Киара. – Сейчас мама расскажет вам об удивительных животных Ирландии. Например, о ласточке! Ты вот знала, Элла, что они на зиму улетают в Африку? Долгий-долгий перелет. И не возвращаются они до следующего лета.

– ЕЩЕ!

Софи спрашивает:

– Мам, а почему ласточки забирают с собой лето?

– В каком смысле, малышка?

Сейчас так рано, а она спала не больше трех часов. В таком полусонном состоянии несложно представить себе ласточек, которые стаскивают с небес марлевый покров лета. Где мы с вами будем, когда ласточки вернутся?

После обеда, когда они возвращаются домой с работы и из детского сада, на улице льет как из ведра, поэтому Киара решает погулять с дочками по отелю. Медленно прохаживаясь по коридорам, она натыкается на Диего, который убирается на третьем этаже. Он выносит из одного номера гору грязных полотенец, сует их в холщовую сумку, а другие женщины из обслуживающего персонала что-то ему кричат. «Диего, отвали, а!» – дружелюбно смеются они. Из его телефона звучит ритмичная музыка регги.

– Ты говоришь по-испански? – спрашивает Киара, прислушавшись к словам.

– А, привет, – улыбается он. – Да, моя мама, она родом из Боливии. На самом деле я надеялся тебя увидеть. – Он шарит по карманам и вынимает чайный пакетик. – Вот, смотри. Подойдет такой?

Киара читает, поднимает на него взгляд.

– Ты специально выбирал?

– Специально? А, deliberadamente. Нет, богом клянусь.

– Dá fhada an lá tagann an tráthnona. Каким бы долгим ни был день, вечер все равно наступит.

– Хорошие слова.

Киара ищет, что ответить, но Диего уже ушел вперед по коридору.

Вдоль набережных начинают желтеть верхушки лип, а над головой собираются темные сентябрьские дождевые тучи. Шквалистый ветер топорщит поверхность реки, делая ее похожей на грубую серую шкуру. Киара едет по Гласневин-авеню, где среди темных листьев висят каштаны, готовые вот-вот упасть.

Высадив детей возле детского сада, Киара целует их в лоб и крепко прижимает к себе. Бесконечный поток сообщений от Райана. Особенно ночью, одно за другим, десятки эсэмэсок. Поберегись. Посмотрим, как ты заговоришь на суде. Ты все потеряешь. Как тебе не стыдно. Ты заслужила худшего исхода, посмотри, как ты обращаешься с мужем, как с грязью. Дети должны жить со мной. Киара старается не впускать в себя эти слова, проглатывает собственный стыд. Ей хочется проплакаться, для этого нужно выбрать специальное время, как когда-то давно она планировала покраску волос.

Вчера звонила Грейс, сообщила, что Райан отклонил их предложения. После нескольких недель переговоров адвокаты все-таки зашли в тупик. Теперь их ждет суд.

Ожидая, пока Мейрид откроет ворота, Киара едва сдерживает слезы. Не желая показывать свое состояние другим родителям, она наклоняется и застегивает дочкам курточки. Элла успевает увернуться.

– Пожалуйста, Элла, дай я застегну, так будет теплее и уютнее. Иначе ты заболеешь, расстроишь мамочку, и она заплачет.

Софи, которая пытается сделать стойку на руках на подъездной дорожке, оглядывается с заинтересованным выражением лица. «А мы никогда не видели, чтобы мамочка плакала», – говорит она так, словно это стоящая идея вроде того, чтобы подтолкнуть вперед улитку или бросить мокрицу в надувной бассейн.

Служба размещения сообщает, что она по-прежнему в листе ожидания. Она объяснила ситуацию, рассказала про дело об опеке, но мужчина скучающим тоном посоветовал ей еще подождать. Сегодня придется снова звонить и подтверждать необходимость гостиничного номера.

– НЕТ, НЕ ЗАСТЕГИВАЙ, НЕТ!

Киара трогает Эллин лоб. Горячий, даже слишком. Нельзя отправлять ее в сад, но работать обязательно нужно. Она убеждает себя, что Элла просто перегрелась в машине, старается закрыть глаза на ее бледность.

Мейрид открывает ворота и говорит:

– Доброе утро, добро пожаловать.

Преподавание сегодня дается с трудом. Ей нравится класс: Си из Шэньчжэня, Артур из Милана, Никита, Акейо и Юри из Киото, Чань, Никки и Хан из Сеула, Лаура и Филипп из Парижа, Марчелло и Тадеу из Сан-Паулу, Мухаммад из Джидды. В некоторых классах царит неловкое молчание и напряжение, но эта группа сразу хорошо поладила. Киара хочет дать им лучшее, но так сложно сосредоточиться. Она переживает за Эллу, каждые несколько минут проверяет телефон, боится пропустить сообщение от Мейрид.

Сегодня она выбирает свое любимое упражнение для разогрева. Найди того, кто!

– Итак, ребята, давайте перемешаемся. – Она делает руками круговые движения. Начинают скрипеть стулья, ученики бочком подходят друг к другу. Найдите того, кто любит есть то же, что вы. Найдите того, кто вчера вечером смотрел кино. В голову лезут и другие вопросы. Найдите девушку на большом сроке беременности. Найдите того, кто живет в гостинице.

Затем она рассаживает ребят по группам и просит рассказать друг другу про праздники в своем родном городе.

– Танабата, фестиваль звезд, – рассказывает Юри Бьянке, Акейо и Артуру. – Мы празднуем встречу Орихиме и Хикобоси на Млечном Пути. Мы пишем свои мечты на – как это называется? На шелке? А потом вешаем – вот так – на бамбуковые ветки.

В конце занятия она раздает ежемесячные анкеты обратной связи.

Юри, Никки и итальянцы – все ставят галочки в колонке «совершенно согласен». Учитель хорошо знает предмет. (Совершенно согласен? Согласен? Совершенно несогласен?) Учитель дружелюбен и увлечен предметом. Уроки полезны. Киара наблюдает, как ребята ставят пометки, потом стирают их, переставляют в другую колонку, ближе к «совершенно несогласен». Прикрывают локтем написанное, прячут ответы.

Ночью кашель Эллы ухудшается. Громкие хрипы в груди. Киара очнулась ото сна, в котором находилась на белоснежном пляже, шла к морю, но море отступало назад. Проснувшись, она включает прикроватную лампу и трогает лобик дочери. Горячий. Дополнительных подушек в номере нет, поэтому Киара скручивает в рулон несколько полотенец и подкладывает под спину Эллы, чтобы она лежала повыше. Это не сильно помогает. Элла кашляет, говорит что-то бессвязное, давится мокротой. Киара берет ее на руки и начинает ходить по узкому проходу между кроватью и окном, она качает и успокаивает ее, коротая время до рассвета.

При первых лучах солнца она аккуратно приподнимает ставни, стараясь не разбудить Софи. Небо над городскими крышами сияет ярко-розовым, как будто кто-то тронул облака фломастером. Стены номера сто двадцать четыре становятся коралловыми, затем цвета фуксии.

Время сжимается. В будущем – пустота, которую невозможно представить, прошлое с Райаном – трясина. Она не видит ничего за пределами этой комнаты. Весь мир сжался до размеров горячего ребенка на руках. Киара в крепких тисках своей тревоги. Элла снова начинает беспокоиться. Киара ищет термометр на дне косметички. Вставляет его в ухо дочке. Он начинает пищать в считаные секунды. Экран загорается красным.

Киара дает Элле парацетамол, потом «Нурофен» – и жар на полчаса ослабевает.

Она отправляет сообщение Веронике, объясняет, почему не сможет сегодня явиться на работу. Потом звонит Шинейд. И в то же мгновение жалеет об этом. Сестра слишком много знает о том, чем болеют маленькие дети.

– Ты ее поишь? – спрашивает она. – А сыпь какая-нибудь есть?

– У нее кожа такая красноватая. На животе.

– Что значит «красноватая»? Красная с волдыриками? А побеления нет? Черт, жаль, что я не рядом. Нужно показать ее врачу, Киара. Сейчас ходит менингит. Нельзя рисковать.

Звонить педиатру пока рано, так что Киара набирает дежурного врача. Сначала она разговаривает с администратором, потом с медсестрой и, наконец, с врачом, который задает вопросы о симптомах по списку. Его голос очень спокоен, и Киаре начинает казаться, что сейчас он посоветует ей продолжить давать парацетамол, однако доктор говорит: «Такой маленький ребенок? И такая температура? Ей срочно нужно в больницу».

Проснулась Софи, ищет, чем позавтракать. Запасы постепенно иссякают. Придется ей довольствоваться овсяным батончиком и помятым бананом. Через полчаса Киара выезжает с парковки гостиницы и тут же попадает в пробку. В детской больнице на Темпл-стрит они подходят к регистратуре, после чего оказываются в приемной, где по стенам прыгают диснеевские герои. Винни Пух. Эльза и Анна из «Холодного сердца». Пластмассовая рыбка плывет то вверх, то вниз по трубке с пузырьками, вода гипнотическим образом меняет цвет. На маленьком плоском экране показывают мультфильм про миньонов. Девочка лежит головой на папиных коленках. Малыша не старше полугода, который не прекращая плачет, по очереди укачивают родители. У подростка рука обернута пакетом с замороженным горошком. «Кровать-чердак, – сообщает Киаре его мама. – Чтоб ее черт побрал».

Жар у Эллы все не спадает. Доктор подозревает пневмонию. Придется оставить ее в больнице. В глазах девочки страх: «ХОЧУ К МАМЕ ХОЧУ К МАМЕ К МАМЕ».

При виде канюли в крошечной ручке дочери у Киары все содрогается внутри. Медсестра проводит их в детскую палату на втором этаже. Говорит, у них есть в наличии семейная палата. Небольшая комнатка с высокой койкой, раскладной кроватью и занавесками с узором из букв алфавита. Время идет непривычным образом, границы часов тают, сливаются. Они втроем сидят на неширокой раскладной кровати, смотрят «Холодное сердце» с экрана смартфона. Каждые несколько часов заходит медсестра и проверяет Эллину температуру.

Элла ни в какую не хочет спать на больничной койке, и Софи тоже. «Наверное, там всякие чудовища», – стонет Софи. Элла цепляется за маму, тянется к ее округлому животу. Таким образом они все втроем ложатся вместе на узкую раскладную кровать и засыпают под мерное бульканье лекарства в капельнице. Ночью в палату заходят медсестры, проверяют состояние Эллы.

– Почему бы вам не положить ее на койку? – спрашивают они.

К утру, после двенадцати часов под капельницей, Элла заметно оживает. Теперь она пытается забраться на высокую больничную койку и спуститься с нее по веревке.

– Мы не можем вас выписать, пока доктор не сделает обход, – говорит медсестра. – Может быть, они хотят мороженого?

Мороженое приносят в маленьких ванночках с отдельными ячейками для клубничного желе, которое девчонки жадно проглатывают. Сладкое добавляет им столько энергии, что Киаре с трудом удается контролировать ситуацию и не дать дочкам набить себе шишки в тесном пространстве палаты.

– Умоляю, только не кувыркайтесь колесом, – повторяет она. – И стойки на руках, пожалуйста, не делайте. Слышишь меня, Софи?..

– Прошу прощения? – В палату заходит врач. Светлые волосы, румянец на щеках. – Это, должно быть, Элла? Ну что же, хорошая новость в том, что пришли результаты анализа ее крови, пневмонию можно смело исключить. Она реагирует на лечение антибиотиком, видимо, мы имеем дело с бронхитом не в самой плохой форме, так что его можно лечить в домашних условиях. Я выпишу вам рецепт на антибиотик, а на сегодня могу выдать небольшую бутылочку. Лекарства нужно будет хранить в холодильнике.

– В холодильнике? Ну, конечно. Никаких проблем, – обманывает Киара.

Снова оказавшись в «Эдеме», девчонки забираются на двуспальную кровать. Подоконники кажутся самым холодным местом в номере, поэтому Киара отправляет лекарство именно туда. Отель шуршит и поскрипывает вокруг них. У нее внутри кувыркается и работает локтями малыш, отвоевывающий себе пространство. «Гугл» сообщает, что на этой неделе у него открываются глазки, он учится моргать. Полностью развиты уши. Плацента приглушает звуки внешнего мира, делает их размытыми и смазанными, как разговор за закрытой дверью в соседнем помещении. Тон и тембр узнаваемы, чего нельзя сказать об отдельных словах. Более глубокие и низкие звуки легче достигают слуха малыша. Барабанная дробь из расположенного рядом номера, когда Кэти уходит, и Адам и Лайра погромче включают музыку. Грохот транспорта на набережной. Низкое гудение пылесоса, которым пользуется обслуживающий персонал гостиницы. Слыша такие звуки, Киара ощущает радостную дробь маленьких пяточек внутри живота.

– Мамочка, сделай домик! – говорит Софи.

Киара сгибает ноги в коленях, покрытых одеялом, и дочки забираются в эту импровизированную палатку, устраиваются поудобнее, пререкаются из-за пустяков.

– А давай мы будем единорожками?

Кроме этой комнаты нет ничего на свете.

На черных плечах горы Три Рок блестят диски антенн. Мы в безопасности, говорит себе Киара. Элла и Софи в порядке. И малыш слышит ее голос лучше всех других звуков в мире. Как она там недавно прочитала в интернете? По результатам исследований, сердцебиение плода усиливается, когда он слышит мамин голос. Она отключает телефон. Закрывает глаза. И только тогда впускает в себя это ощущение. Ощущение мира и покоя.

21

Студенты покидают аудиторию, Киара стирает с доски, когда Вероника в пиджаке с тигровым принтом заходит и присаживается на одну из парт. Уже через неделю после выписки из детской больницы жизнь снова вошла в свое русло. В режим отчаянного ожидания. Вероника несколько минут поддерживает легкую дружескую беседу, потом скрещивает руки на груди.

– В последнее время анкеты обратной связи твоей группы показывают очень неоднородные результаты, Киара. У тебя же с собой сегодняшний план урока?

Черт, вот зачем она пролила на него апельсиновый сок сегодня утром? А потом еще и сунула в сумку вместе с открытым пакетиком изюма, который прилип к загнутым уголкам листа, как козьи какашки.

Если бы она могла рассказать обо всем Веронике. О жизни в гостинице, о больнице, о службе размещения. О суде, назначенном на ноябрь. О колоссальных усилиях, которые требуются от нее только для того, чтобы каждый день приходить на работу в эту аудиторию. Чтобы просто стоять перед этими ребятами. Чтобы заставлять себя говорить.

Она стоит перед Вероникой и ломает пальцы.

– Вероника, мне так сильно нужна эта работа. Пожалуйста. Я исправлю и улучшу планы уроков. Я буду лучше стараться.

– Хорошо, Киара, – говорит Вероника, просматривая протянутый ей план и поджимая губы. – Но я, возможно, загляну как-нибудь, посижу у тебя на уроке. Просто эта обратная связь… Менеджеров она может сильно обеспокоить.

Вероника выходит за дверь, цокая каблучками. Когда несколькими минутами позже Киара выходит из аудитории, она сомневается, что сможет дойти через весь кампус до парковки. День холодный, небо в перистых облаках. Солнце блестит на безупречных газонах. Вдоль дорожек скачут вприпрыжку опавшие листья: рыжевато-коричневый, абрикосовый, красный. Прямо перед ней на тропинку усаживается птица. Сколько кругом ворон теперь, когда она обращает на них внимание. Острые клювы, внимательный взгляд. Киара думает о Гонщике, который летает по прихожей, когда она привозит к Райану девочек.

Возле магазина «СПАР» Киару нагоняет Мэгги.

– Киара! Сколько лет, сколько зим. Где это ты пряталась?

– А, слушай. То дети, то еще чего. А еще Вероника придет ко мне на открытый урок.

– Господи мой. Уймется уже она когда-нибудь? – Мэгги берет Киару под руку. – Пойдем. Угощу тебя кофе.

А потом начинается ливень. Хлещет так, будто забывал приходить несколько месяцев подряд и теперь пытается наверстать упущенное. В приемной «Ротунды» на телеэкране показывают заборы с колючей проволокой на границе с европейскими странами. Репортер рассказывает о тех, кому не удается благополучно пересечь Средиземное море. На острове Лампедуза есть место, которое называют «Кладбищем кораблей»: сплошь обломки лодок и детские ботиночки.

Репортаж с Лампедузы заканчивается. На экране возникает фотография гостиничного номера. Белые простыни. Мини-чайник. Киара вздрагивает. «Рекордное количество людей обратились за временным убежищем в сентябре 2018 года. Увеличивается число ходатайств в правительство для предоставления альтернативы номеров в отеле, которые активисты называют непригодным для длительного проживания. В Дублине группа активистов…»

– Киара Фэй? Пройдите к врачу.

В кабинете Киара снимает легинсы, потом забирается на высокое кресло и откидывается назад, пока доктор с темными волосами с проседью и теплыми руками прижимает датчик к низу ее живота. На экране появляется малыш, он вздрагивает, словно испугавшись, и уворачивается от датчика, как человек, которого пробудили от глубокого сна, а ему так не хочется просыпаться. Доктор водит по животу круговыми движениями, выхватывая из темноты ее утробы изображение ребенка под самыми разными углами. Пальцы на руках и ногах, темные окружности глаз, силуэт носика. Сердцебиение, которое раньше, казалось, сотрясало все крошечное тельце, теперь локализовалось внутри грудной клетки.

Закончив исследование, врач протягивает Киаре рулон бумажных салфеток. Она стирает с живота гель, не без труда натягивает легинсы для беременных.

– Эта беременность, – заговаривает врач, – у вас третья?

– Четвертая.

Врач смотрит в анкету на экране компьютера. Хмурит брови.

– Ребенок, да, будет третий, – поясняет Киара. – Но был еще один выкидыш.

– А, я понял. – Доктор что-то записывает в медкарту. – Два кесаревых сечения, так? Экстренных? В таком случае нам придется запланировать операцию на срок в тридцать шесть недель.

– Тридцать шесть? Так рано?

– Мисс Фэй. У вас осложненная беременность. Серьезное многоводие и давление существенно выше нормы. Ни в коем случае нельзя допустить спонтанные роды. Это небезопасно.

– Но сейчас все в порядке? С ребенком? – Киара чувствует, как возрастает напряжение в груди. Она всегда чувствовала, что что-то не так. Эта беременность сильно отличается от прежних.

– На данный момент малышу ничего не угрожает, – отвечает врач, – но вам обоим необходимо постоянное наблюдение.

Вечером Киара показывает Софи и Элле распечатку нескольких кадров узи. Поза малыша – как у неваляшки. Над головой – светящийся нимб. Киара вспоминает фразу из стихотворения Сильвии Плат. «Ноги – к звездам, голова – луна»[4].

– Смотрите, – говорит она дочерям. – Это наш новый малыш.

Софи смотрит на фото, сощурившись и пожевывая кончик косы.

– А почему она черно-белая? И где ее игрушки?

Осеннее солнце висит низко, отражается в окнах домов вдоль Лиффи, превращая их в полыхающие топки. Лужи расписывают тротуары прожилками света. Ранний вечер, Киара гуляет с Эллой и Софи, их тени длинноноги, словно они шагают на ходулях, как каталонские гиганты, которых она видела в Барселоне.

Оглянувшись, Киара замечает Диего. Он шагает по набережной в направлении гостиницы, взгляд сосредоточен на смартфоне. Неподалеку покачивается на волнах «Джини Джонсон», на гранитном парапете позирует тощая цапля. В офисных зданиях, просматривающихся насквозь, люди сидят за столами, смотрят в экраны компьютеров. А что, если бы в «Эдеме» были такие же стеклянные стены? Пятый этаж, шов на гладкой ткани, который не скроешь. Плюшевые мишки на подоконниках. Фотографии с дней рождения в дверцах гардероба. Школьные формы на вешалке за дверью. Рисоварки, спрятанные под кроватью. Яркая, толстая прожилка.

Поравнявшись с Киарой, Диего улыбается.

– Tudo bem? Давно тебя не видел. Все хорошо?

– Да, нормально, – отвечает Киара. – Ты на работу?

– Ага, – стонет он и подстраивается под ее шаг. На нем мягкий джемпер овсяного цвета с поднятым воротом. – Слишком много работы.

– Ты и учишься в Дублине, да?

– Да-а, я все время учусь. Каждую минуту мне кто-нибудь говорит: «Диего, хватит, ты слишком много учишься! Пожалуйста, отложи книги».

Когда он улыбается, Киара замечает отколотый зуб, который немного наехал на соседний.

– А если серьезно, – продолжает Киара, – что ты здесь делаешь? Ты же не затем приехал в Ирландию, чтобы пылесосить гостиницу «Эдем»?

Диего стонет, трет ладонями лицо.

– Собирался быть физиотерапевтом, работать в больнице. Магистерская программа в Нью-Йорке… Да. Не смотри так. Знаю, нужно хорошее учить язык. Просто английский такой, блин, трудный. Сегодня ходил на урок. Трата времени. Учитель говорит: «Притворись владельцем магазина». – Диего качает головой. – Мне нужна семерка по IELTS, понимаешь?

Киара вся съежилась от стыда и неловкости.

– Кажется, я тоже даю на уроках такое задание. Про владельца магазина.

Они дошли до скульптур, посвященных Великому голоду. Изможденные лица, мгновенно западающие в душу. Худощавые тела, наклоненные вперед, словно шагают против ветра и причитают. Ноги, тощие, как палочки, спотыкаются на ходу. Элла гладит грязного и покрытого коростой бронзового пса.

– Хороший песик.

– А из какой ты части Бразилии? – спрашивает Киара Диего.

– Из Сан-Паулу, но не из самого города. Там бешеная жизнь. Я из маленького городка, называется Карагуататуба.

– Не может быть! – смеется она. – Ты из Карагуа? Красивый пляж. Недалеко от Убатубы, да?

– Ты знаешь это место? Боже мой.

Трудно описать, насколько он вдруг показался уязвимым и незащищенным. Очевидно, виной тому удивление, а еще ощущение, будто его поймали на чем-то дурном. У Киары в сознании возникает образ: ее мама на кухне в Шеффилде, она пристраивает радиоприемник на подоконник, наклоняет антенну так, чтобы та ловила ирландские станции. Она помнит, как сама жила за границей. Как чувствовала себя, услышав шеффилдский акцент в метро Барселоны. Произношение, свойственное жителям Дерри, в автобусе Сан-Паулу, в самом неожиданном месте. Она помнит, как однажды заметила билборд «Открой для себя Ирландию» на съезде с эскалатора в большом торговом центре на окраине Сантуса – и остановилась как вкопанная. Тоска по дому – словно земля качнулась под ногами. В животе переворачивается малыш.

– Я преподавала в Убатубе, – говорит она. – Найду фотографии, посмеемся вместе. Я там очень загорелая.

– Не представляю тебя в тех местах, – отвечает Диего. – Боже, я должен рассказать Родриго. Моему другу. Прости. Не хотел тебя смущать.

Сколько лет она провела, перепрыгивая с континента на континент! Скользила между жизнями, между наречиями. Симпатичная приблизительность жизни, переведенной с другого языка. Города на экваторе, где бледная кожа и веснушки выдавали ее ирландское происхождение, и необязательно было все усложнять и рассказывать, что на самом деле она родилась в Англии. Свобода, которую она ощущала. Никогда она не чувствовала себя настолько собой. Но и одиночества было не избежать. Португальский Киара знала плохо, а без языка чувствовала себя в ловушке, жаждала общения, взаимодействия с людьми. Только в браке несколькими годами позже она ощутила одиночество такой же глубины.

– Слушай, – говорит она. – Может быть, я могла бы тебе помочь? С языковым экзаменом, я имею в виду.

Он остановился, скрестив руки на груди.

– Тоже будешь делать из меня владельца магазина?

– Нет, – улыбается она. – Обещаю, не буду.

22

– Помоги, бабуля. Меня взяли в плен две маленькие ведьмы.

Киара отодвигает телефон от лица, чтобы мама могла увидеть костюмы, которые отправила девчонкам на Хеллоуин.

– Ах ты боже мой. А размеры подошли?

– Привет, бабуля! Мы плохие и злые ведьмы!

– Какая милота. – На экране появляется лицо Шинейд. – Разве они не куколки?

Софи и Элла начинают кувыркаться на кровати, в кадре мелькают остроконечные шляпы и черные сетчатые платья.

Когда чуть раньше они регистрировались на ресепшене, Лорен и Марко приклеивали к колоннам паучков из фольги. Изабель развешивала мягкую белую паутину и приделывала бумажные скелетики к оконным рамам. Надувной вампир дрожал и покачивался возле входной двери. Киара случайно подслушала разговор какого-то туриста из Австралии со своим сыном; он сказал, что зомби – это старинная ирландская традиция.

Мамино лицо на экране смартфона исказилось от волнения.

– Ты такая худенькая, милая моя, – говорит она.

– Мам! Да я же как слон! – Она отодвигает телефон еще дальше, чтобы влез живот.

– Я имею в виду лицо. Ты выглядишь истощенной. Изнуренной. Ты вообще спишь?

– Немного сплю. Трудно расслабиться. Не получается отключить мозг.

Каждую неделю она звонком подтверждает необходимость в гостиничном номере. Иногда ее переводят в режим ожидания, и, пока она висит на линии, мысли носятся в голове по кругу. А если их сейчас выгонят на улицу, куда они пойдут? Грейс постоянно напоминает, что ей важно подыскать более подходящее жилье. Во время кратких встреч с Райаном, чтобы отдать или забрать детей, он ведет себя резко, пренебрежительно, так, словно он уже выиграл.

Все ее мысли вращаются вокруг предстоящего суда. Почти каждый вечер, уложив дочек спать, она садится на закрытую крышку унитаза и перечитывает то, что собирается сказать, снова и снова. Грейс посоветовала ей поискать какие-то доказательства в подтверждение своих слов, поэтому она провела несколько часов, перечитывая старую переписку с Райаном. Сообщения засасывали ее, как зыбучие пески.

«Я совершенно разрушен, понятия не имею, что происходит. Ты уничтожаешь нашу семью без малейшей на то причины».

«Я так тебя люблю, ты лучшее, что случилось со мной в жизни».

За последние два месяца она получила от Райана тысячи сообщений, они текут непрерывным потоком. Киара листает их, делает скриншоты, снова листает, пока не начинает болеть голова. Его поведение будет так трудно доказать. Некоторые из этих сообщений могут показаться милыми любому человеку вне контекста.

Иногда Киара звонит Шинейд, и та принимается играть роль адвоката дьявола: «А что ты сделаешь, если он скажет это? А если он скажет то?»

Последнее электронное письмо от Грейс было совсем коротким:

«Киара, я знаю, это непросто, но нам необходимо показать, что ты, по крайней мере, начала процесс переселения в более подходящее жилье. В противном случае я переживаю, что ему будет слишком легко выиграть дело. Что еще мы можем сделать, чтобы тебе помочь?»

– Тебе необходимо заботиться о себе, – говорит Шинейд. – Ты подумала о том, что я недавно сказала? Почему бы тебе не обратиться к психотерапевту, Киара?

– Это ни в коем случае нельзя делать публично и официально заносить в карточку. Он использует это против меня. Я в порядке. Просто устала – и все.

– Ты в этом уверена? – спрашивает Шинейд. – По-моему, ты накручиваешь себя, Киара. Не думаю, что в суде тебя раскритикуют за психотерапию.

– Не знаю, – отвечает Киара.

Суд – пространство неизвестного, это и пугает ее сильнее всего. Ей придется полностью обнажить перед ними свою жизнь. Придется отдать себя на милость незнакомого человека и его суждений.

Сегодня Хеллоуин. Старшие дети Кэти нарядились школьниками-мертвецами, а Люси – снеговичком из «Холодного сердца». «А вы-то какие классные!» – говорит Кэти, увидев Софи и Эллу, но в ее голосе не слышно привычного энтузиазма, а улыбаются только губы, но не глаза. Киара заплела дочкам косички и нарисовала на щечках пауков своей подводкой для глаз. Полосатые колготочки под платьями ведьм, розовые ведерки в виде замка вместо сумочек для сбора конфет.

– Ужасно миленькие, – продолжает Кэти. – Пойдемте я покажу вам, куда мы ходили в прошлом году. На этой улице нет домов. А там, возле Тринити-колледжа, живут одни студенты-крохоборы. У них и мусора со двора не выпросишь. Там мы только время зря потратим.

Дети с грохотом несутся по запасной лестнице, но переулок затоплен, на улице в нос им ударяет вонь. Возле мусорных ящиков плавает дохлая крыса.

– Господь всемогущий. Тут мы выйти не сможем.

Кэти открывает дверь, и вся процессия с пятого этажа заходит в фойе.

Вечернее небо расцвечено фейерверками, группы подростков в ярких костюмах проходят мимо центрального входа в отель. Едва уловимо пахнет опавшей осенней листвой.

Кэти ведет их мимо станции «Пир-стрит» в сторону Гранд-Канал-Док, потом по Бэрроу-стрит, Хоуп-стрит, Джой-стрит, где дети весело пинают собранные в кучу листья. Они звонят в двери домов с кирпичными террасами, низкорослых бунгало, окрашенных в серый, голубой, кремовый цвета. Когда распахиваются двери, ей на мгновение открываются картины чужой жизни. Перила лестниц, обмотанные мягкой паутиной, банки с маленькими упаковками мармеладок «Харибо» возле двери, целые полки кроссовок и резиновых сапожек. Дома, в которых готовят ужин. Рыбные палочки. Паста. Сработавшая противопожарная сигнализация. Мамы кричат своим детям: «Радость или гадость, спуститесь посмотреть!»

Девочки стоят на пороге у незнакомых людей, как молнией пораженные. Чудеса.

Пожилая женщина с целой корзинкой чипсов «Тайто» и батончиков «Марс» умиляется деткам.

– Какие вы славные, какие симпатяги. Дайте-ка я посмотрю. Мамочки мои. Да я чуть богу душу не отдала, такого вы ужасу на меня нагнали.

– Им весело, – говорит Кэти тихим голосом, а в глазах печаль.

И тут Киару осеняет.

– Как дела у Алекс?

– Ой, не спрашивай, – отвечает Кэти и смотрит в землю. – Вернулась к своему, конечно же. Я звонила на прошлой неделе домой ее маме, она мне и сказала, что Алекс снова сошлась с Гэрри. Он так ее обижает, так жесток, я когда услышала, я…

– Кэти, мне очень жаль.

– Нет, я, кажется, понимаю, почему она так сделала. Он ей проходу не давал, дышать не давал. Наверное, она подумала, что так будет проще. Что так она его остановит.

За две недели до назначенного судебного заседания с разбегу наступает ноябрь. Еще неделю назад листья на О’Коннелл-стрит были желтыми, теперь же голые ветки паутиной укрывают белесое небо.

Элле исполнилось три года. Она задувает полосатые свечки на шоколадном рулете из супермаркета в гостиничном номере, забитом до отказа. В гости пришла Кэти с детьми. Все поют, восхищаются подарком: подержанным самокатом, который Киара нашла на сайте объявлений.

Ледяной ветер срывает последние листья с кудрявых рябин рядом с «Эдемом», ветки остаются голыми, как косточки. Первый мороз в центре города – явление скоротечное и эфемерное, не то что в пригородном саду, где земля покрывается приятным снежком или инеем. Кормушки для птиц. Хрустящая под ногами трава. Белые узоры на окнах. В городе снег тает в течение полутора часов, как будто здесь тротуары с подогревом, а здания источают металлическое тепло.

Дублинские горы, видные из окна номера сто двадцать четыре, сегодня присыпаны белым. Спустившись на первый этаж, Киара видит, как два штатных носильщика отеля посыпают тротуар возле главного входа рыжевато-черной каменной крошкой. Софи пинает ее ногой, поскальзывается, падает на попу и принимается реветь. Через десять минут они возвращаются в номер, чтобы переодеться.

В сто двадцать шестом новая семья. Младенец постоянно плачет, а его мама ходит туда-сюда по коридору, воркует, пытается утихомирить его. Детский плач просачивается через стены. Этот звук буквально вынимает из Киары душу.

Накопления: семьсот сорок три евро.

Мне необходимо выбраться отсюда. Чертова жизнь. Как с ней такое могло произойти?

Не успели Лорен и Марко снять украшения к Хеллоуину, как наступила пора новогодних елок. Всякий раз, когда Киара замечает в витрине магазина покрытую блестками еловую лапу, ужас пробирает ее до костей, мир плывет под ногами.

Малыш внутри нее размером с мускатную дыню. Теперь его движения стали сильнее: упругие бока подводного жителя, вздымающие гладкую поверхность ее кожи.

Кэти встречает в «Эдеме» второе Рождество.

– Тут все хорошо устроено, – говорит она. – И Санта-Клаус, и все, что любят дети.

Киара чувствует себя неуклюжей, как слониха. Словно едва научившийся ходить ребенок, она ударяется о дверные косяки, задевает раковину в ванной, каждый раз недооценивая свои габариты. В аудитории у нее вечно падают из рук книги и бумаги. Когда очередной листок выскальзывает из опухших пальцев на серое ковровое покрытие, ученики бросаются на помощь. Однажды вечером, пытаясь заварить лапшу в номере сто двадцать четыре, она опрокидывает чайник с кипящей водой прямо на тумбочку. Лампа пару раз моргает и гаснет. Киара приказывает Элле и Софи немедленно отойти. «Осторожно, осторожно, осторожно».

Однажды посреди недели во время завтрака ее накрывает волна злобы. Серебряные колокольчики. Ленточки-завитушки. Сраные рождественские елки. Этого она не ожидала. Даже не догадывалась, что у нее внутри столько ярости, что в палитре ее чувств имеется такой гнев. Теперь он держит ее мертвой хваткой. Скрежещет зубами. Сжимает челюсти. Это чувство, как воздушный шар, наполненный гелием, сжимает грудную клетку. Пытаясь сдержать внутри скворчащую ярость, она мечтает выпрыгнуть из собственной кожи. Ночами Киаре не спится. Она лежит на боку в зернистой темноте и слушает, как пересобирается перед началом нового дня отель, в котором она живет.

Все дни похожи друг на друга.

Всем доброе утро, открываем страницу двадцать шесть.

Это ботинок с другой ноги, малышка.

Да, шевеления регулярные.

Здравствуйте, я звоню подтвердить, что все еще нуждаюсь в гостиничном номере.

Но трещины начинают проступать.

Ей никогда не хотелось становиться мамой, которая кричит, использует подкуп или угрозы. Две девчонки снова ссорятся в номере, колотят друг друга и выдергивают вещи друг у друга из рук («МОЕ, НЕТ, МОЕ!») – а Киаре вовсе не хотелось кричать. Она чувствует, что и стены здесь имеют уши. Она дышит совсем поверхностно, малыш забирает себе весь кислород по капле. Боль в промежности и бедрах становится сильнее, что-то будто расширяется, расплавляется внутри, потом сжимает ее тисками. На последнем приеме медсестра сказала, это схватки Брекстона-Хикса и не о чем беспокоиться. Приближается дата судебного заседания.

– Прости за опаздывание!

Диего подходит к ее столу в фойе, пытается отдышаться.

– Ты опоздал на час, – отвечает Киара и встает, чтобы уйти.

Все это время Кэти присматривала наверху за девчонками, пока сама Киара ожидала его внизу, сидя в одном из кресел, отпивая по глотку воды из-под крана и избегая взглядов менеджеров. Ей нельзя здесь находиться, она сильно рискует, приглашая его на урок с целью заработать еще немного денег.

– Я знаю, виноват, мне очень стыдно. Полы в трех комнатах сегодня покрасил. – Покрасил. Вот почему он весь забрызган краской. – Может, все-таки чуть-чуть позанимаемся? Хочешь кофе?

– Диего. Урок должен был продлиться всего час. Ты его пропустил. Я не могу остаться. Няня ушла, ей пора на другую работу. Ты принес мне эссе на проверку?

– Ой. – Диего чешет затылок. – Оставил на кровати. Какой стыд. Виноват.

Киара поднимается.

– Первое занятие. Я не сомневалась, что ты придешь вовремя. А так это совершенно бессмысленно. Смысла ноль, Диего. Ничего не получится. Мне нужно немного подышать, а потом я вернусь обратно в свой чертов номер.

Она выходит на улицу через вращающиеся двери, но он догоняет ее бегом, рюкзак подскакивает на плечах.

– Киара, прошу, давай поговорим. – Он говорит что-то по-португальски, они ходят кругами, то оказываясь в отельном лобби, то на жаркой, пропахшей выхлопными газами набережной. У нее щиплет в глазах, когда в голове начинает звучать голос Райана. Я пытаюсь сохранить нашу семью. Почему ты не позволяешь мне это делать?

Она выходит на гранитную набережную Лиффи. Нужно подышать. Чернильный блеск реки, огоньки, пляшущие на поверхности воды.

Диего встает рядом.

– Прости, я ужасный ученик.

– Худший.

– Знаю. Знаю. Катастрофа ходячая. Но смотри. Я что-то сделаю. Вот. Смотри.

Он достает из рюкзака пластиковую упаковку с какой-то едой.

Она открывает ее.

– Мисто кенти?

– Знаешь такое?

– Да. Бутерброд с сыром и ветчиной. Самая вкусная еда в мире.

Она вспоминает, как прилетела в Бразилию, как самолет прокладывал себе путь между небоскребами. Первое утро в Сан-Паулу, завтрак в придорожном кафе. Мисто кенти, горячий тягучий сыр.

– Так, еще немного, и ты заплачешь. Пожалуйста, Киара. Видишь список чертовых фразовых глаголов? Их мне нужно выучить. Хотя бы две минуты. Английский на свежем воздухе. Вдолби мне что-нибудь в голову. – Он жмурится, как будто готовится к удару по голове.

Киара невольно начинает смеяться. Она берет из его рук листок, проверяет несколько выражений по списку. Диего не знает ни одного.

– Вот дерьмо, – говорит он, – какие они, блин, сложные. Смотри. – Он вынимает из пачки сигарету и протягивает ей чайный пакетик. – Этот я сегодня нашел.

– Is ait an mac an saol. Жизнь – странная штука.

Он кивает, выдыхает дым в противоположную от нее сторону.

– Можно я этот себе оставлю?

– Ты даже хуже меня.

Она идет по району Темпл-Бар, свет отражается в шариках незажженных елок, и те светятся мягко и приглушенно, как пушистые головки одуванчиков. Она останавливается около Дома с дельфинами на улице Ист-Эссекс-стрит. Никаких дельфинов на фасаде не видно. Господи, о чем только думает человек, который почти все свое время проводит в компании маленьких детей? Она ходила мимо этого здания, наверное, несколько сотен раз. Вылазки в пабы в студенческие годы. Прогулки с Райаном, еще в те времена, когда он держал ее за руку. Сколько раз она шагала по этим мощеным улицам, но никогда не обращала внимания на Дом с дельфинами. Угловое здание из красного кирпича рядом с центром искусств «Проджектс Артс». Небольшая золоченая табличка возле тяжелой двери красного дерева. Окружной суд.

С колотящимся в груди сердцем она поднимается по лестнице и открывает стеклянную дверь. Вестибюль в старомодном стиле. Пыльный запах давно хранящейся бумаги. Ряды стульев с оранжевыми подушечками. Охранник в черной рубашке указывает ей на диспенсер талонов. В его руке шипит рация.

Киара садится на стул возле прохода. Проверяет телефон. Мейрид отправила в группу «Веселых дней» в мессенджере несколько фотографий. Детки делают елочные игрушки из бумажных салфеток и клея с блестками.

В вестибюль заходит Грейс, расстегивает длинный черный плащ, снимает кашемировый шарф, кивает охраннику в знак приветствия. Она чувствует себя здесь в своей тарелке, знает, как все здесь устроено.

– Как ты, держишься? – спрашивает Грейс, присаживаясь рядом с Киарой. – Надеюсь, нас пустят в первой половине дня. Его пока не видно?

– Пока нет.

– Держись. Попробую поговорить с секретарем. Узнаю, сколько пар сегодня в списке.

Грейс подходит к столу и вскоре глубоко погружается в беседу.

На колонне рядом с Киарой висит плакат, на котором изображена женщина, свернувшаяся на боку в позе эмбриона и прикрывшая руками голову. Нуждаетесь в помощи по вопросам домашнего насилия? На стене – постер с фотографией женского лица. Дерзкое, без следов рукоприкладства. Не все синяки видны. Есть и другие постеры. Горячие линии «Помощь женщинам» и «Бесплатная юридическая консультация». Киара старается не слишком пристально рассматривать людей, которые сидят рядом с ней. Несколько мужчин. Адвокаты в строгих костюмах. Возле Киары молодая женщина, которой явно не больше восемнадцати лет, притворяется, что не плачет. У нее в руках салфетка, и она то и дело опускает голову, чтобы вытереть нос. Есть в ней что-то хрупкое, худоба, особенно подчеркнутая лайкровым топиком и пиджаком по фигуре. Перед ней – две женщины, скорее всего мать и дочь. Похожие профили, у обеих сумочки на коленях. Молодая женщина держит ладонь той, что постарше.

Киара про себя повторяет показания, которые собирается сегодня дать. Я хорошая мать. Все четыре года я была и остаюсь единственным человеком, осуществляющим уход за детьми. Я много работаю, чтобы иметь возможность подарить им дом.

Стрелка белых пластмассовых часов над столом медленно ползет вперед. Уже почти одиннадцать. Грейс возвращается и садится рядом с Киарой. Впервые за все время их общения она кажется взволнованной.

– Его нет. Больше ждать не будут. Список полон.

– И что теперь будет?

– Теперь мы спустимся на последнюю позицию в списке на следующую дату судебного заседания.

– Не понимаю. Зачем он так сделал?

Грейс наклоняется к Киаре.

– Потому что голову тебе морочит, моя дорогая. Он знает, что это выведет тебя из строя. Манипулирует тобой.

Софи машет желтой пушистой игрушкой над головой, стоя возле «Веселых дней». Элла широко улыбается, прижимая к груди альбом.

– Мамочка, смотри, что у нас есть!

Мейрид улыбается Киаре.

– Господи, вы сияете изнутри! Долго осталось?

Киара поглаживает живот.

– Всего пара-тройка недель.

– Замечательно. Девчонки так рады. Вы знаете нашу затею с Мишкой Билли? Вам нужно будет сделать несколько фотографий с этой игрушкой. Любые, какие угодно, вы же будете делать что-нибудь веселое на выходных, так? Сделаете – и приклейте в альбом.

– Конечно, без проблем. Девочки, попрощайтесь с Мейрид!

Сегодня день Райана. Она подвозит Софи и Эллу к их прежнему дому, сама вылезает из машины, идет по подъездной дорожке к двери. Когда она открывается, Киара спрашивает Райана:

– Что произошло? Мы сегодня должны были встретиться в суде.

Он игнорирует ее, наклоняется, чтобы обнять дочерей.

– Папочка, у нас есть Мишка Билли!

– Райан? Где ты сегодня был?

– Ах, да. Форс-мажор на работе.

Он распрямляется, пропускает девчонок в дом. Над его плечом порхает черная тень. Гонщик. Зачем ему дома эта птица? Она стала непропорциональных размеров, черный клюв и серые когти слишком велики для маленького туловища. Клочки пуха торчат из-под перьев на груди. Ворон каркает, снова начинает порхать над Райаном. Киара вздрагивает.

Райан внимательно изучает ее.

– Тебе нужно успокоиться, – говорит он. – Назначим другую дату. Ничего критического не произошло.

Киара отворачивается, возвращается к машине и уезжает. Она паркуется возле «Мыльных пузырей» под платаном, низко опустившим свои ветви, и выгружает из багажника мусорный мешок с грязным бельем. Захлопнув дверь, она ловит собственное отражение в окне соседней машины. Застывший кадр. Выцветшее серое худи, огромный живот, растягивающий эластичную резинку джинсов для беременных. Она едва не плачет. Вот зачем он все затягивает. Чем дольше это продолжается, тем более изможденной она будет становиться. Тем сильнее будет страх, пожирающий ее. К тому времени, когда суд все-таки состоится, она едва ли сможет произнести хоть слово, не то что защищать свои позиции.

В прачечной она засовывает все белье в барабан, скармливает несколько монеток в аппарат и тяжело опускается на деревянную скамью. Она взяла с собой альбом Мишки Билли и теперь просматривает его в поисках каких-нибудь свежих идей. В богатстве он мог бы посоревноваться с самой Келлской книгой[5]. Тут и наклейки. И иллюстрации. Подробнейшие дневниковые записи, рассказывающие о выходных Билли, одна увлекательнее другой. Фотографии счастливых детей, счастливых семей. Выпекают торты. Строят в гостиной крепости из подушек. Высаживают рассаду в саду. Дети сидят в обнимку с Билли в своих детских.

Что ты делаешь? Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Киара опускает голову на руки, разрешает себе расплакаться. К счастью, эта прачечная – такое место, где можно тихонько развалиться на части, и никто не обратит на тебя внимания. Выплакавшись, она восстанавливает дыхание. Стиральные и сушильные машины гулко работают, и этот звук чем-то напоминает биение сердца в материнской утробе. В запотевших окнах встает темнота.

Киара закрывает альбом, промакивает глаза рукавом и переводит внимание на объявления на доске из древесной стружки. Подержанные ноутбуки и домашняя техника. ВЕЧЕРИНКА ДЛЯ ОДИНОКИХ. Два носка от разных пар танцуют под диско-шаром. Ниже объявление чуть меньшего размера: СОТРУДНИКИ ИМЕЮТ ПРАВО РАБОТАТЬ В БЛАГОПРИЯТНОЙ, ГУМАННОЙ АТМОСФЕРЕ. ЛЮБОЙ ЧЕЛОВЕК, ПРОЯВЛЯЮЩИЙ УГРОЖАЮЩЕЕ ИЛИ ЗАПУГИВАЮЩЕЕ ПОВЕДЕНИЕ, ВЫНУЖДЕН БУДЕТ ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЕ.

Киарин взгляд постоянно возвращается к этой табличке. Угрожающее или запугивающее поведение. Эти слова звучат у нее в голове по кругу, превращаясь в мантру. Как слова книг, которые она когда-то любила. Тони Моррисон. Майя Анджелу. Ты можешь втоптать меня в грязь, / Но с пылью я поднимусь. Вновь почувствовав силу, она вынимает влажную одежду из машины, убирает в мешки для мусора, несет обратно в багажник. Ради экономии она не пользуется сушильными машинами. Просто развесит все дома на краю ванной и на дверях. Она включает радио и едет за детьми.

На этот раз Диего приходит раньше. Сидит и ждет ее у окна в фойе гостиницы, смотрит на дождь. Всю неделю ее студенты с отвращением отзывались о погоде, но Диего, кажется, относится к ней с веселым изумлением. Он делает жест в сторону окна: «А зима в Ирландии всегда такая? Не бывает – как это называется – потопов?»

Это все дело рук Кэти. Киара не хотела больше с ним заниматься после первого опоздания, но Кэти настояла на том, что ему нужно дать второй шанс, пообещала присмотреть за девочками и едва ли не выпихнула Киару за дверь.

Устная речь Диего звучит мягко и легко с вкраплениями аккуратно заученных устойчивых выражений; письменная же производит такое впечатление, как будто по всем его словам и мыслям проехался каток. Киара делает вывод, что он дословно переводит с португальского на английский, поэтому все строение предложения выходит шиворот-навыворот. И щепотка гугл-перевода, куда же без нее.

– Слушай, Диего, нельзя все время начинать предложение с союза «и».

Он отвратительный ученик. Но общаться с ним очень приятно. Он умеет слушать. Его легко рассмешить. Кажется, ему нравится ее чувство юмора, и она этому очень рада. Раньше она всегда всех смешила. Сидела вместе с другими за длинным столом в подвальном баре на кампусе, пила водку со вкусом черной смородины, от которой наутро едва ворочала языком. Обычно за столом она помалкивала, но одной случайной истории было достаточно, чтобы все сокурсники упали под стол от смеха. Интересно, где они сейчас? Ее подруги и друзья по Тринити-колледжу. Наверняка немногие сидят сейчас на продавленном диване в фойе гостиницы, перечисляя неправильные глаголы вслух небритому и лохматому бразильцу, а потом бегут по пожарной лестнице «Эдема» в номер, где спят их дочери.

23

Киара прикрепляет к доске три карточки: SHOULD HAVE – COULD HAVE – WOULD HAVE. Вероника приготовилась записывать, сидит в уголке.

– Итак, ребята, – говорит Киара. – Настало время сожалений и раскаяний.

Кто-то в аудитории начинает смеяться. Али качает головой: «Черт, только не это».

– Я предлагаю каждой группе свой сценарий, – продолжает Киара. – Хочу, чтобы вы рассказали мне о трех вещах, которые вы сделали и сожалеете об этом, при помощи конструкции should’t have, и о трех вещах, которые вы не сделали, но тоже сожалеете. Это при помощи конструкции should have.

Киара пишет на доске: Подлежащее + should + have + инфинитив без частицы TO + дополнение.

Читая предложенные сценарии, некоторые снова смеются. Вероника ходит по аудитории, заглядывает ученикам через плечо.

Сценарий первый: Парень и девушка решили пойти в поход в лес, но забыли дома фонарик и карту. Когда спустилась ночь…

Сценарий второй: Мужчина приехал в Лондон, чтобы встретиться с бывшей возлюбленной, но понятия не имел, как она теперь выглядит, поэтому…

Сценарий третий: Женщина полюбила мужчину, который показался ее второй половинкой, поэтому она не сразу заметила, что…

Пока ученики разговаривают друг с другом, Вероника подходит к Киаре и говорит:

– Это очень хороший ход, Киара. Остроумно. Смешно. И цепляет. Ты хороший учитель.

– Ты как будто бы удивлена этому?

– Нет, нет… Просто никогда не знаешь, чего ожидать. Я видела у тебя в резюме, что у тебя есть диплом учителя начальной школы? Почему же ты не попробовала податься на конкурс в какую-нибудь приличную школу? Преподавать английский – дело, конечно, хорошее, но ты же знаешь, как бывает.

Киара кивает. Учителям английского трудно рассчитывать на постоянную занятость, все зависит от количества студентов. Им не дают государственные пособия по болезни, не дают пособия по беременности и родам. Только бесплатная медицинская помощь. И никакой пенсии.

– Я собираюсь, – отвечает Киара. – Осталось заплатить за регистрацию в Педагогическом совете. И ирландский надо учить.

Вероника что-то записывает себе в блокнот.

– Ну хорошо, проверку ты прошла блестяще. Ты очень хорошо подготовлена. Мы счастливы, что ты часть нашей команды. Хотя ведь недолго осталось, да?

– Да, всего неделя.

Горячая боль стискивает бедра. Ползет по пояснице. Малыш внутри совсем затих. Киара пьет ледяную воду стакан за стаканом, лежит на левом боку и ждет, что он шевельнется.

Все кругом покрыто инеем. Крыша дома напротив – сверкающая зимняя мозаика.

Оживает экран телефона. Райан.

«Я тебя так люблю. Не нахожу себе места. Вечером пойду к врачу. Вчера ночью чуть скорую не вызвал. Это все меня убивает. Как ты можешь так со мной поступать?»

Снова это болезненное ощущение в бедрах. И какая-то новая боль в промежности, резкая и глубокая. Киара вспоминает, как, беременная Эллой, сидела в машине у заправки «Тексако» на Дублин-роуд, сжимая круглый как глобус живот, а теплая волна очередной схватки накатывала на крестец. Боль усиливалась, а она все смотрела на магазин перед заправочной станцией. Райан двигался по ярко освещенному залу к кассе, где собирался оплатить бензин. Она умоляла его залить полный бак заранее, он же только фыркал: «Ты как твоя мать. Вечно суетишься и беспокоишься по пустякам. У нас будет куча времени».

«Я просто пытаюсь спасти нашу семью, – пишет Райан в сообщении. – Это все, что я пытаюсь сделать».

Диего хочет бросить курить и вместо курения теперь пристрастился к чаю. Он наливает воду себе в чашку в фойе «Эдема». Киаре он говорит, что это один из шагов культурной адаптации к жизни в Ирландии.

– Если долго пытаться, может, и понравится. – Он прихлебывает и корчит гримасу. Он поднимает крышку чайника, помешивает заварку, выжимает пакетики. Потом поднимает взгляд на Киару и говорит: – Ты не в форме?

– О, где ты выучил такое выражение?

– Так правильно спросить? Ты не в форме?

– Да.

– Сегодня ты на мели, да?

– В каком смысле?

– В смысле устала? Говорят же так: «Боже, я на мели»?

– Выжата как лимон. Так можно сказать. А «на мели» нельзя, у этого выражения другой смысл. Оно означает, что денег совсем нет.

– А. То есть можно сказать так: «Боже, я сегодня не в форме, потому что выжата как лимон и совсем на мели».

Киара кивает. Диего, кажется, доволен собой, записывает выражения в тетрадь. Киара делает глоток, и ее всю передергивает.

– Господи, ну и гадость. Если стереть в порошок чайные листья, кофе все равно не получится, так?

Они пьют чай молча, с мрачными лицами. Между ними появилась какая-то неловкость. Он прав: она совсем не в форме. Устала, вся напряжена.

– У меня распалась семья, Диего, – выпалила она.

Он поднимает глаза.

– Как? Это произошло прямо сегодня?

– Нет, нет, несколько месяцев назад. Поэтому я тут и оказалась.

– Киара, мне так жаль.

Она опускает голову на руки, и вот уже Диего рядом с ней, рука на ее плече, но она не может сосредоточиться на его словах. Он рассказывает о том, как его вырастила мама, иммигрантка из Боливии, в сорокаэтажном доме в центре Сантуса, а потом они переехали в Карагуа. «Моя мама, она удивительная женщина», – говорит он. Его тепло оказывает на нее снотворный эффект. Закрыв глаза, Киара вспоминает, как резко наступает ночь в городах на экваторе, как небоскребы Сан-Паулу загораются огнями, словно огромные фонари. Кажется, это мгновение будет длиться вечно, но Диего отстраняется, Киара вытирает слезы, прячет смущение за открытым учебником.

Он надевает очки, смотрит в экзаменационные задания, нахмурив лоб, щелкает ручками, ищет ту, которая пишет, быстро расписывая каждую по очереди в уголке листа.

Все тело распухло и отекло. Боль в бедрах не затихает ни на минуту.

На перемене в кафе Оливия и Мэгги не попадаются ей на глаза, а идти куда-то на поиски она физически не может. Грачи разлетаются из-под ног, когда она возвращается обратно в аудиторию через кампус. Растрепанные крылья, острые клювы. Даже мозг кажется тяжелым, как гиря, погруженная под воду. Каждый шаг дается с неимоверным трудом. Необходимо снова позвонить в скорую, ненормально, что все так болит.

Киара начинает урок чтения, говорит студентам, что им предстоит прочитать текст и ответить на вопросы.

– Мартин Лютер Кинг произнес свою речь… – читает вслух Чжан.

У Киары вдруг начинает кружиться голова, она опирается руками на стол. Она даже до конца страницы не дочитала. И плана урока нет, только игра «Кто на меня похож?», которую она схватила в кабинете для преподавателей, и этот текст про речь Мартина Лютера Кинга. Теперь ей кажется, что он для них слишком простой. Кожа стала какой-то липкой. Малыш в животе затих. Боль в промежности усиливается, распространяется на поясницу, сползает вниз по бедрам.

Чжан продолжает читать:

– Самое важное слово в этой речи оказалось вычеркнуто из истории. Он сказал не «у меня есть мечта», а «у меня по-прежнему есть мечта». Несмотря ни на что, у него, по его словам, по-прежнему была мечта. Первый вопрос… – Чжан прерывается. – Учитель?

Когда Киара приходит в себя, то видит вокруг себя колени своих учеников. Мешковатые джинсы. Потрепанные кроссовки. Али стоит на коленях и кричит: «Жива! Она жива!»

Бьянка кричит в трубку телефона по-итальянски: «Преподавательница!»

Долго ли она была в отключке? Достаточно долго, чтобы молодой француз по имени Филипп успел добежать до администрации. Он вбегает в аудиторию, за ним следует Вероника. На ней кроссовки. Это именно то, что Киара запомнит об этом моменте навсегда: Вероника сняла каблуки и надела заношенные «рибоки» под платье-футляр.

– Рассаживайтесь по местам, – говорит Вероника. – Сохраняйте спокойствие, ребята. Скоро ваш урок продолжится. Киара, не двигайся. – Вероника присаживается на корточки и дает Киаре бутылку воды. – Попей. Не переживай. Все будет хорошо. Скорая уже в пути.

– Я не поеду на скорой, Вероника. Честно, я хорошо себя чувствую.

– Киара…

Только тогда Киара ощущает под собой что-то теплое и влажное. Даже не переворачиваясь, она понимает, что это кровь.

И только тогда на нее накатывает настоящая боль. Горячая, жесткая, непрекращающаяся боль, глубже, чем в первые два раза.

Все происходит так быстро. В скорой парамедик держит ее за руку, носилки трясет, воет сирена, а потом в какой-то момент она, наверное, теряет сознание, потому что следующая картинка – это узкая предродовая палата. Саундтрек – глубокое дыхание, как будто в этом помещении тренируются водолазы-аквалангисты. Глухой стук сердец из мониторов в разных углах палаты. Сердца еще не рожденных детей стучат быстрее, как копыта коней, несущихся галопом по пыльной дороге.

В Киариной голове калейдоскоп, фотомонтаж. Боль в животе нарастает и нарастает. Сейсмограф сердцебиения ее малыша фиксирует безумные скачки. Словно чудом телепортированные из другого измерения медработники внезапно возникают возле ее койки, что-то невнятно бормочут, глядя в папки-планшеты. Здесь два или три врача, несколько акушерок. Внимательно проверяют показания датчиков и диаграммы. Почему все так на нее смотрят? Одна медсестра показывает ей пару длинных белых компрессионных чулок. Другая вынимает серьги из ее ушей. Киара понимает, что дрожит всем телом, стучат зубы, и в какой-то момент кто-то спрашивает: «Киара, вы осознаете, что происходит?»

24

Свет играет на ресницах и веках. Пробиваясь к сознанию, Киара плывет вверх, к поверхности глубокого красного бассейна. Наконец ей удается открыть глаза. Вокруг койки нет шторки. За окном темно. Когда успел наступить вечер? Капельница в левой руке, пластырь запачкан кровью, как будто его наклеили в большой спешке.

В палате никого.

Рука ползет к животу. Сдут, как мячик.

Где мой ребенок?

Стеклянная люлька, стоящая рядом, пуста. Звенит в ушах. Сильно колотится сердце. Киара произвела звук. Нечеловеческий, животный рык. Она пытается слезть с койки, но не может пошевелить ногами, они онемели.

– Ой-ой, тише, тише. – Сквозь пелену слез она видит фигуру акушерки, приближающуюся к ней. Что она говорит? – Успокойся, тише, тише. – И тогда Киара начинает рыдать, понимая, что медсестра воркует с кулечком, который держит на руках, кулечком, завернутым в шаблонные больничные полотенца голубого цвета. Несмотря на то что мозг Киары в полном оцепенении, тело принимает сигнал. Она складывает руки, готовая принять младенца. – А вот и твой малышок, – говорит медсестра.

Киара утыкается носом в младенческую щечку. Кровь все еще стучит в ушах, лицо мокрое от слез, из носа течет. И вот он раздается – высокий, как у ягненка, крик новорожденного. Полный возмущения писк человека, которого вытащили на свет, в этот шумный холодный мир. Медсестра отстраняется, нежно улыбаясь, как будто не замечает, что у пациентки явный нервный срыв.

– Поздоровайтесь друг с другом, я вас оставлю на минутку.

– Спасибо, – говорит Киара. – Господи, спасибо вам огромное… Но где мои дети? Другие дети. Элла. Софи. Где они?

– Другие дети? – Медсестра смотрит в папку-планшет, переворачивает страницу. Киара вспоминает Шинейд в больничной форме, волосы убраны назад и заколоты невидимками, быстрые и ловкие руки. Медсестра хмурится. – Я только что пришла, у меня ночная смена. Сейчас проверю, возможно, мне оставила эту информацию дневная сменщица.

Представь себе, как они сидят на рюкзачках с ланч-боксами на улице возле «Веселых дней». Огромные глаза, темнота кругом. Мейрид ведь позаботится о них, как же иначе? Они же не могли уйти сами по себе. Так?

Через несколько минут медсестра возвращается.

– Они с вашим мужем, – улыбается она, как будто принесла хорошие новости.

– Что?

Выражение лица медсестры резко меняется.

– Ой. А разве планировалась какая-то другая схема?.. Подождите, тут еще приписка. Пациентка попросила свою подругу Кэти забрать детей из детского сада… Подтверждено… И еще одна приписка, сделанная в три пятнадцать. Кэти сообщила по телефону, что детей в саду не оказалось, их уже забрал домой отец. Просьба связаться. Еще здесь написано название отеля. Может быть, это какая-то ошибка… Вы что-нибудь поняли?

– Нет. Нет, так не должно быть. Все так быстро случилось. Мама приедет присмотреть за девочками, но на следующей неделе. Можно вас попросить принести мне телефон?

– Ваши вещи спустили вниз, в послеродовую палату. Вас мы туда спустим в пределах часа. Постарайтесь не волноваться, милая. – Медсестра надевает на руку Киары манжету тонометра, измеряет давление. – Все в порядке.

Когда она снова уходит, Киаре хочется закричать ей вслед. Не оставляйте меня одну. Она так и видит, как Райан нависает над девчонками и орет до тех пор, пока они не начинают плакать. Тошнотворное чувство, что ее поставили на место. Картинка ярости вдруг сменяется прямо противоположной: Райан сидит вместе с девочками на полу, помогает им построить башню из конструктора «Лего Дупло». Элла держится за животик, хохочет, когда папа подхватывает ее на руки. Софи обнимает его за колени. Видишь? Я прекрасный отец, почему ты этого не замечаешь?

Она прикладывает нового младенчика – Ноа, она назовет его Ноа, в честь своего дедушки – к груди. Такое знакомое ощущение, когда малыш начинает сосать.

Дети умеют останавливать время.

Звуки Дублина шумят вдали, как волны. Урчание транспорта, вой сирен. Словно они зависли над океаном. Только я и этот темноволосый незнакомец. Пальчики голубоватые, все сморщенные, как будто его надолго оставили в ванной. Он гораздо меньше, чем были при рождении его сестренки.

А еще дети умеют ускорять время.

Два ординатора наконец перевозят ее в палату и перекладывают на кровать. Ноги все еще туго затянуты до колен в белые компрессионные чулки. Вокруг кровати задергивают голубоватые плиссированные занавески, и медсестра говорит: «Устраивайся. Тебе здесь как минимум пять ночей предстоит провести».

Пять ночей? Она не может оставаться здесь пять ночей. У них отнимут номер в отеле, если она не будет регистрироваться каждый вечер.

– Пожалуйста, помогите мне найти телефон.

На часах 19:37. В голосе Райана не слышится ни ярость, ни безудержное веселье, которые она себе представляла. Вместо этого в паре слов, которые он произносит, она улавливает едва скрываемую обиду.

– Могла бы и сообщить мне, что едешь в роддом, – говорит он.

– Я потеряла сознание. Разве тебе не сказали? Меня экстренно прооперировали. Под общим наркозом. Я много крови потеряла.

– Почему же ты мне всего этого не рассказала?

– Что? Райан, послушай, как там девочки? Все хорошо? Они еще не спят? Можно я пожелаю им спокойной ночи?

– Ладно, – говорит он, тяжело вздохнув. – Позову их. Они смотрят телевизор.

– Элла? Соф?

Мерное сопение двух носиков. Она представляет, как дочки сидят с телефонной трубкой на старом кожаном диване, маленькие кроссовки едва выходят за край. Элла обнимает Прыгуна. Софи опирается на подлокотник.

– Малышки, послушайте меня. Мама скоро будет дома. Ведите себя хорошо с папочкой, договорились? Я скоро вернусь. Я…

– В общем, они тут сейчас мультиками увлечены, извини. – В голосе Райана слышатся нотки морального удовлетворения. – Кстати, я поверить не мог, что ты попросила какую-то городскую сумасшедшую забрать детей. Кэти? Это вообще кто такая? Слава богу, я успел вовремя и спас их. Мейрид отнеслась со всем пониманием. Ты не оставила ни запасной одежды, ничего.

Дыши. Просто дыши. Не ввязывайся в эмоциональные споры, в которых на любом слове может рвануть.

– Дай им что-нибудь поесть перед сном, Райан. Софи съест яблочко, но она любит, когда…

– Ладно. Мне пора. Поговорим завтра.

– Райан, подожди! – Он вешает трубку. Ноа просыпается и начинает плакать. Киара произносит в пустоту протяжного гудка: – У нас мальчик родился.

Когда она звонит Шинейд по видеосвязи, ее сестра визжит и плачет, зовет мужа: «Питер, посмотри какой красивый малыш!»

Киарин зять выглядывает из-за плеча Шинейд, улыбается, вытирает руки полотенцем.

– Ой, какое счастье, – говорит он, – посмотри, какой маленький, просто крошка. Поздравляю, Киара.

Раздается грохот, весь экран теперь занимают лица племянников. Шинейд плачет.

– Какой же он красивый, милейший малыш! И ты там совсем одна. Господи мой.

Она звонит маме. Мамин голос дрожит.

– Я выезжаю, – говорит она. – Позвоню сейчас в транспортную компанию, узнаю, можно ли перенести билеты на паром.

Утренний свет пробивается сквозь длинные голубые шторы. В изножье кровати – лист бумаги с данными ее сына. Рамочка из нарисованных плюшевых мишек. Имя. Дата рождения. Время рождения. Вид родов. Имя матери. Адрес.

Взгляд приклеился к слову Адрес. В последние восемь с половиной месяцев только у этого малыша было все ясно и понятно с местом проживания.

Не паникуй, не паникуй. Следующие несколько дней они проведут здесь, в палате, с непрерывным снабжением тостами, чаем – и успокоительным. Киара с удивлением осознает, что после операции ничего не болит, но она знает: боль просто замаскировалась. Как она будет справляться с пожарной лестницей в «Эдеме»?

Кэти прислала сообщение:

«Мы тут продлеваем ваше пребывание, сохраняем комнату за вами. НЕ БЕСПОКОЙСЯ НИ О ЧЕМ. Секретная миссия».

В конце сообщения смайлик в солнечных очках.

Но Киара все равно беспокоится. Что, если ее рассекретят? Что, если из-за нее их выставят на улицу?

Ноа вздрагивает во сне. Какое облегчение, что можно сосредоточиться на младенце, вынырнуть из своих мыслей. Во сне Ноа выглядит таким мудрым, как будто уже успел познать этот мир. Он открывает глазки и не успевает расплакаться, потому что Киара тут же берет его на руки, отодвигает ночную рубашку и прикладывает к груди. Он медленно сосет и смотрит на маму пристальным, полным доверия взглядом. Волна любви затапливает ей сердце, которое, кажется, вот-вот разорвется на части.

Потом она кладет его, сытого и довольного, в детскую кроватку. Крошечные ладошки Ноа шевелятся во сне, трогают невидимые воздушные струны, словно он дирижирует оркестром.

Сегодня утром медсестра вынула катетер и предложила ей подняться на ноги. Чувствительность вернулась в ноги. Киара пробует ходить, осторожно ступая по полу палаты, шагает в сторону ванной. В зеркале над раковиной она видит свое лицо. Оно снова выглядит привычно. Личность, которая вселялась в нее на последние несколько месяцев, покинула Киарино тело, и теперь она снова выглядит самой собой. Благодаря сдувшемуся животу она чувствует себя легче, но и менее весомой, менее осязаемой. Без гири в виде Ноа внутри, которая тянула ее к земле, кажется, что Киара еще немного, и вылетит из окна роддома – и больше ее никто не увидит.

Когда она возвращается в палату, Ноа плачет. Над кроваткой склоняется Райан.

Господи.

У него пылают щеки, строгое черное пальто нараспашку.

– Я тащил все это дерьмо аж с Меррион-сквер, – говорит он. – Весит целую тонну. – Райан поднимает с пола старое автомобильное кресло Эллы и целую сумку одежды для младенцев, а потом бросает все это обратно на пол и заглядывает в детскую кроватку.

– Какая-то она маленькая, – говорит он. – Чего она так надрывается? Что ей нужно?

Спать? Есть? Что там еще? Список причин не такой уж длинный. Голос Киары звучит тихо и хрипло, когда она отвечает:

– Он, наверное, устал.

– Он?

Киара проходит мимо мужа, берет Ноа на руки.

– Погоди, ты сказала «он»?

Она не хочет кормить его грудью на глазах у Райана, не хочет, чтобы он смотрел.

Райан снимает пальто, садится на стул возле тумбочки и продолжает:

– У меня всего полчаса. Очень важное совещание в департаменте, а потом еще ехать за детьми. Пришлось взять отгул на полдня. – Он скептически качает головой. – Почему этот детский сад работает только до обеда? Я не смогу так каждый день прогуливать работу. Я так полагаю, ты вернешься домой после того, как тебя выпишут отсюда? – Он внимательно смотрит на Киару. – Очевидно, ты не сможешь выписаться с моим сыном в гостиницу.

Киара смотрит на него во все глаза. Нужные слова никак не приходят в голову. Может быть, действие анестезии еще не прошло? Мозг как будто онемел.

– Девочки снова привыкают к дому, – произносит он. – И на самом деле они вполне всем довольны.

– Правда?

Как только Райан выходит из палаты, она достает телефон. Одной рукой качает Ноа, другой гуглит «трещины на сосках», «быстрые займы» и «дома в аренду в Дублине». В советах насчет сосков фигурируют капустные листья. Дома все те же, что она видела несколько недель подряд, и все уже сданы в аренду.

Нужно сменить подгузник. Ноа весь скукожился, лежит как узелок из спутанных рук и ног, подчиняясь естественному инстинкту сворачиваться, как недавно раскрытый свиток.

– А вот и он!

Киара не сразу осознает, кто эти двое, возникшие в ее палате. Непривычно видеть их в новом контексте. На мужчине – твидовый костюм, на женщине – розовато-лиловое пальто с блестящей брошью в виде паука. Ассумпта. Грэм. Родители Райана. И сам он у них за спиной.

– Наш первый внук. Храни его Господь. Вылитый папа. Посмотри, Райан, разве он не твоя копия? Подними его, чтобы мы могли сравнить.

Райан неуклюже поднимает младенца, не придерживая головку. Ноа начинает кричать. Ассумпта улыбается, повернув голову к Киаре или как минимум в ее направлении.

– Замечательный малыш, Киара. Благодарим Бога. Райан говорит, что ваша семья теперь воссоединится, что за чудесные новости.

– Девчонки?

Из-за спины отца выглядывают две мордашки. У Киары внезапно все тело начинает ныть. Она всегда была так близка с ними, а с такого расстояния они совсем не похожи на ее дочерей. На обеих те же платья, которые она надела на них два дня назад. Элла обнимает Прыгуна, который как будто бы еще сильнее обтрепался, красное сердце на груди болтается на одной ниточке и все в пятнах. Девочки делают застенчивые шаги ей навстречу.

– Ну же, – подталкивает их Райан, – поздоровайтесь с мамой и вашим маленьким братишкой.

Едва волочат ноги плечом к плечу. Прижав подбородки к груди. Софи дергает заусенцы.

– Идите скорее к мамочке, вот сюда. Забирайтесь прямо на кровать. Лучшие девчонки в целом свете.

Не проходит и секунды, как обе уже в ее объятиях. Пахнут по́том, несвежим бельем, пластилином «плей-до». Элла прижимается к Киаре и начинает рыдать.

– Где ты была? – спрашивает Софи, гладя мамины волосы. – Мы тебя везде искали. Где ты была?

– А мамочка вернется домой?

Следующие несколько дней она делает то, в чем давно достигла мастерства. Притворяется, что все в полном порядке. Это что-то среднее между полной безнадежностью и инстинктом самосохранения. Она пишет сообщения маме и Шинейд. Отправляет им фото и видео. Получает в ответ сердечки и эмодзи с объятиями. Мама пыталась приехать, но паромы из Холихэда отменили из-за сильных штормов. Киара никогда не чувствовала себя так далеко от дома. Сон короткий и поверхностный. Едва проснувшись, она кидается к люльке, словно проверяя, не приснился ли ей сын.

Спишь, просыпаешься, снова спишь. Таблетки приносят регулярно, как и чай. Так продолжается до утра пятого дня, когда любимая медсестра Киары, Йетунде, говорит, отдергивая занавески: «Ну вот, милая моя, сегодня ты поедешь домой».

Ноет в груди. Элла и Софи.

– Можно собираться?

– Конечно. – Йетунде снова улыбается, снимает с кровати одеяло. – Тебе наверняка хочется поскорее отсюда выбраться. И оказаться дома, в своем гнездышке.

Перед выпиской нужно заполнить много форм. Другая медсестра, девушка с веснушками на носу, которая кажется невероятно юной, садится на койку рядом с Киарой и советует ей воздерживаться от секса, потому что женщины чрезвычайно фертильны в течение нескольких недель после родов.

– Рекомендуем вам подождать как минимум шесть недель, прежде чем вступать в половые отношения, – говорит она.

– Шесть недель, – бормочет Киара себе под нос. – Поняла.

Отвратительные воспоминания хлынули волной. После рождения Софи Райан до минуты рассчитал конец шестинедельного воздержания. Начал настойчиво целовать ее на диване. Она сказала, что ей все еще больно. Нужно было попросить его остановиться. Может быть, она боялась того, что случится, если его остановить? Что бы это означало?

Медсестра смотрит прямо Киаре в глаза.

– Прошло пять суток после родов, – продолжает она. – В это время гормоны находятся на пике. Вам сейчас хочется плакать чаще обычного. Возможно, вы помните, что чувствовали в прошлые разы?

– Да.

– Это абсолютно нормально. Но, если это состояние продлится дольше пары недель, вероятно, вам понадобится помощь специалистов.

Гормоны на пике. Как точно сказано. Она ощущает это, когда нагибается, чтобы пристегнуть Ноа к автокреслу. Для него нет пока зимнего комбинезона, поэтому она укутывает сына ажурным одеялом из мягкого белого хлопка с дырочками, как рыболовная сеть. Когда она оборачивает одеяло вокруг ножек, стараясь не задеть пяточку, из которой брали кровь на анализ, Киару вдруг охватывает ярость. Мощная и яркая эмоция. Ей хочется сесть и расплакаться. Часто моргая, чтобы остановить слезы, она прощается с Йетунде и другими медсестрами и спускается на первый этаж. Проходит мимо предродовой палаты, мимо регистратуры и кафе, мимо беременных женщин на входе и женщин, покидающих роддом с маленькими автокреслами наперевес.

У самого выхода она готовится услышать за спиной голоса. Ждет, что ее сейчас окликнут. Разумеется, кто-то вот-вот ее остановит. Они же догадались, что она выходит из роддома на декабрьский мороз, где ее никто не встретит, где ей совершенно некуда идти? Разве они не знали с самого начала, что она врет, говоря, что муж ожидает ее у парадного подъезда?

Киара выходит на запруженную транспортом Парнелл-сквер. От холода перехватывает дыхание. Она подтыкает одеяло вокруг Ноа, который совсем проснулся и, скосив глаза, рассматривает желтую нашивку на кресле с предупреждением отключать подушку безопасности и шевелит губами. Скоро кормить. Ей нужно спрятать его от холода.

Она делает шаг, и боль пронзает живот. Она останавливается, сгибается. Тихо, тихо, тихо. Не спеши. Она медленно доходит до первого кафе, которое замечает на улице.

Сообщение от Райана:

«Когда тебя забирать? Было бы хорошо воссоединиться дома всем вместе с нашим новорожденным сыном, как нормальной семье».

Кэти не отвечает. Оливия и Мэгги, наверное, ведут урок.

Мама приедет только завтра вечером. Киара смотрит на номер Шинейд, подбирает слова. Нет, нельзя причинять им такие беспокойства. Тогда она звонит единственному оставшемуся человеку, кто приходит ей в голову.

Языковая школа, в которой занимается Диего, находится прямо за углом. Он приезжает меньше чем через десять минут: волосы растрепаны, черное худи футбольного клуба «Сантос», запах сигарет. Киара рассказывает ему, что оставила машину на университетской парковке, подробно объясняет, как дотуда добраться, и отдает ключи от машины. А потом ждет, кормит Ноа и пьет теплый чай, представляя, как Диего ходит между рядами машин и высматривает серебристую «Микру» с оконными шторками по мотивам мультфильма «В поисках Немо». Она представляет, как он открывает дверь, объезжает дорожные работы, прокладывает дорогу к ней.

В половине десятого он заходит в кафе.

Одного «спасибо» явно недостаточно.

И тут Киару осеняет:

– Машину увез эвакуатор, Диего? Тебе пришлось ее выкупать? Тогда я тебе обязательно все…

– Нет, нет. Не эвакуирована! Но заблоКиарована. Но я объяснил охраннику. Все хорошо. Слава богу, он любит детей.

Он встал рядом с кафе на двойной желтой линии. С поразительной сноровкой он пристегивает кресло с Ноа к заднему сиденью. Поймав изумленный взгляд Киары, улыбается: «У меня две сестры, у обеих дети. Я успел руки набить».

Киара садится на пассажирское сиденье. Подсказывает, как выехать из центра, и Диего ползет по Гласневин-авеню на скорости двадцать километров в час.

– Раньше я не вожу машину по левой стороне, – говорит он. – Поэтому я медленно.

Нетерпеливые гудки вокруг. Машины идут на обгон, проносятся мимо. Диего вцепился в руль мертвой хваткой. Киара включила обогрев на полную мощность, чтобы Ноа не замерз. Кудрявые волосы Диего прилипли ко лбу под черной банданой. Он остервенело работает челюстями, жует жвачку. Киара не знает, чего ей хочется больше – плакать или смеяться.

В «Веселых днях» Софи и Элла бросаются к ней в объятья. Она несет их в машину, где их ждут Диего и Ноа.

– Поздоровайтесь с братишкой.

Девочки смотрят в ужасе и восхищении.

– Почему Дьего сидит за рулем нашей машины?

– Я попросила его о помощи, милая. Маме сейчас нельзя водить. Скоро приедет бабушка, но пока ведь ее нет. Мы поедем к себе домой, в наш номер, хорошо?

– НЕТ.

В следующее мгновение Элла уже захлебывается рыданиями. И повторяет одно только слово:

– ПРЫГУН!

Следуя четким указаниям Киары, Диего паркует машину так, чтобы загородить проезд.

– Я на пару минут, – говорит она. – Позвони мне, если Ноа проснется. Или кто-то подъедет. Хорошо? Девчонки, ждите в машине. Я быстрее справлюсь, если пойду одна.

Палисадник сильно зарос, и дом теперь выглядит заброшенным. Клумбы утопают в сорняках. Киара ищет в кармане ключи, сердце скачет галопом в груди. Дверные петли громко скрипят.

В пустой прихожей кажется, что, если немного напрячься, можно услышать детский смех. Шарканье крошечных ножек по дешевому линолеуму. Скворчание сковороды. Воск, капающий со свечек, зажженных в честь дня рождения.

Что-то летит Киаре в лицо. Она вскрикивает, закрывается руками.

Биение крыльев. Гонщик каркает, присаживается на перила лестницы, рассматривает ее, склонив голову набок. Впервые с тех пор, когда он был совсем птенцом, она видит его так близко. Потрепанные черные крылья. Смертоносный клюв, словно из гранита. Присмотревшись, Киара понимает, что он привязан садовым шпагатом, длины которого хватает ровно на то, чтобы облететь прихожую. Какого черта Райан держит его дома? В доме воняет, линолеум в пятнах помета.

Гонщик снова взлетает. Бешеное биение крыльев создает настоящий вихрь, поднимая в воздух пыль и сухие листья.

Прикрыв голову, она умудряется схватиться за шланг и тащит птицу в туалет на первом этаже. Какой он тяжелый и сильный. Только не убей, не убей его. Киара крепко держит веревку. Мелькание крыльев, когтей, громкое карканье. Киара захлопывает дверь в ванную и слышит, как Гонщик начинает царапать ее изнутри. Борется изо всех сил.

Киаре хочется немедленно выбежать на улицу, но она собирается с духом и застывает на месте.

Элла не заснет без Прыгуна. Где он может быть?

Киара с трудом поднимается по лестнице, сердце по-прежнему бешено колотится в груди. Перешагивает через скрипучие ступени. Закоренелая привычка.

Уже на пороге детской ее глаза наполняются слезами. Незаправленные постели, смятые простыни на кроватках, в которых ее дочери спали несколько ночей. Маленькие грязные носочки, перекрученные трусики на полу. Полчашки молока на прикроватной тумбочке. Киара поднимает Эллино одеяло, заглядывает под подушку.

Встает на колени и заглядывает под кровать. Ворон внизу затих. Киара бросает взгляд на дверь, едва видные зарубки на косяке, где она отмечала рост дочерей. Сколько ночей она провела в полудреме, сидя на полу, оперевшись на эту дверь и молясь о том, чтобы скорее настало утро. Трудно себе представить, что здесь происходило. Но разве это не обычное дело? Место преступления ничем себя не выдает. Мы стоим на полях сражений и прислушиваемся к голосам истории, но слышим только пение птиц.

Этот дом – мираж. Стоит подойти поближе – и он развалится, как замок из песка.

Кровотечение. Шрам ноет и щиплет. Болит щека, наверное, Гонщик успел оставить царапину.

– Киара? Ты где?

Диего. Его голос из прихожей.

Ноа. Крик новорожденного, который ни с чем не спутаешь. Берущий за душу отчаянный крик человека, ищущего маму. У Киары больно наливается грудь.

– Кажется, у нас проблема! Кому-то нужна мамочка, и, блин, прямо сейчас!

Где где где где?

Ухо Прыгуна торчит из-под матраса. Киара тянет за него. Вскакивает на ноги. В последний момент хватает с гладильной доски пару детских вещей. Полотенце с капюшоном. Молокоотсос. Серый слинг, в котором она когда-то носила Эллу и Софи.

Сообщение от Райана:

«Я в Ротунде. Говорят, тебя уже выписали? Нужно было мне позвонить. Я заберу детей из детсада. Увидимся дома».

Диего затаскивает сумки на пятый этаж и по ее настоятельной просьбе оставляет их одних посреди захламленной комнаты. Киара усыпляет Ноа на груди, после чего перекладывает его в автокресло, как в люльку. В ванной номера сто двадцать четыре она стаскивает с девчонок одежду. Толстые потные носочки. Худи с грязными манжетами. У Эллы торчат ребра. Он их вообще кормил? Теперь Киара не сдерживает слез, утирает их ладонями. Начинают приходить сообщения от Райана:

«Какого черта происходит? Я только что вошел домой. Почему Гонщик заперт в туалете???? Где мои дети? Где мой сын?»

[Райан печатает…]

«Ты совсем сошла с ума. Первым делом с утра я звоню адвокату. Лучше тебе»

[Райан печатает…]

Киара отключает телефон, сажает обеих дочек в ванну. «Оп-па! Вот так!» Белым гостиничным полотенцем она отмывает запекшуюся корку соплей над Эллиной верхней губой. Под ней красная, воспаленная кожа.

– Нет, мамочка. Так больно, не надо! – кричит Элла.

Потом она берет клубничный кондиционер для волос и гребень с широкими зубьями и принимается распутывать волосы Софи, которые никак не поддаются.

– Кушать хотите?

Дублин накрыт тонкой вуалью тумана. С Ноа в слинге Киара ведет дочерей по набережной в «Папа Джонс», где они ужинали в самый первый день жизни в «Эдеме». Сначала детское возбуждение придает ей сил, но, когда адреналин растворяется, она ощущает полное изнеможение. Она могла бы прямо сейчас рухнуть на пластиковый стол и заснуть. К несчастью, ее усталость не заразна. Оказавшись на улице, дети бегают друг за дружкой по набережной.

Подниматься по лестнице куда сложнее, чем спускаться. Каждый шаг отдается болью в животе, поэтому Киара останавливается на каждой ступени, как ребенок, который только учится ходить. В номере она достает недоеденное печенье, раздает дочкам по одной. Они сидят на ковре возле окна, прижав подушки к батарее: девчонки – в пижамах, Ноа сосет молоко. Софи грызет печенье, как маленькая белочка. Элла смеется и пытается подражать. Облегчение – слышать их смех, пусть и со слегка безумными нотками.

Все вместе они забираются на кровать и смотрят «Удивительных животных» на экране смартфона. Девочки засыпают под сюжет о птицах-секретарях, которые затаптывают добычу до смерти, и пираньях, которые приходят в крайнее возбуждение, стоит им почуять запах крови.