Лето 2018 года

9

Киара оставляет спящих девочек одних в номере сто двадцать четыре. Босиком, в хлопковой пижаме она бежит по лестнице на подземную парковку. Начало мая, скоро совсем стемнеет, но слабый луч света пока еще прорезает гаражный мрак. Киара открывает багажник. Убирает волосы с лица. Где-то в этом «Ниссане Микра» лежит черный лифчик для кормления.

Прошла неделя с тех пор, как они поселились в гостинице «Эдем», а машина по-прежнему набита вещами. Киара мало что подняла наверх, в номер, только чемодан и некоторые игрушки. Для остального там нет места. А еще она побаивается разбирать багажник из страха, что их попросят выехать, а она уже все разложила.

В прошлую пятницу она отвезла на Паркгейт-стрит заполненные формы. С тех пор она каждый день звонит в городской центр помощи бездомным и уточняет статус заявления. Они то ли находятся в листе ожидания, то ли ожидают попадания в этот лист: точнее сказать невозможно. Говорят всегда одно и то же: перезвоните попозже. Обязательно звоните каждые две недели и подтверждайте заявку.

Ну что же, так просто стоять посреди гаража нет никакого смысла. Ты же не думаешь, что чертов лифак сам вылетит к тебе навстречу? Нужно действовать быстро, вдруг кто-то из девчонок проснется и обнаружит, что ее нет. Киара достает из багажника черный мусорный пакет, открывает его и начинает шарить внутри. Тут только детская одежда. Киара достает еще один пакет.

Громкий смех. Несколько женщин, пошатываясь на высоких каблуках, проходят мимо, ведут друг друга под руку. Быстрее, быстрее. Ей совсем не хотелось оставлять дочек одних в номере, но, сняв сегодня бюстгальтер, она заметила на коже красные рубцы от впивающихся косточек.

Наконец ее пальцы нащупывают мягкий материал, крупные чашечки. Нашла. В сумке с книжками. Конечно, где ж еще?

Киара засовывает черные пакеты обратно в багажник, захлопывает его и с лифчиком под мышкой бежит к лестнице.

Она вставляет карточку в дверь с номером сто двадцать четыре.

Ничего не происходит.

Она пробует еще раз.

Красная лампочка. И звук, напоминающий «не-а».

Что ты будешь делать? Что ты будешь делать? Что ты будешь делать? В номере твои дочери. Господи, Киара.

Она стучит в дверь номера сто двадцать пять, открывает женщина с рыжими волосами и маленькой девочкой на бедре.

– А, привет. Все нормально?

– У меня карточка не работает.

– Блин. Такое бывает.

– Там внутри спят дети, и я вообще не знаю, что делать. Как быть? У меня с собой даже телефона нет. Вы могли бы кому-то позвонить?

– Не переживай, милая, все решим. Как тебя зовут?

– Киара.

– А я Кэти, можно на «ты». Беги на ресепшен. А я побуду у твоей двери и послежу, чтобы никто не зашел. И не вышел.

Она уже на середине бесконечного коридора, когда слышит полушепот-полукрик Кэти:

– Киара! Не туда! Езжай на чертовом лифте!

На ресепшене играет знаменитая песня Адель, парочки и компании по несколько человек сидят в больших кожаных креслах с полукруглыми спинками. Официанты в длинных фартуках темно-бордового цвета кружатся по холлу, подносят напитки. На набережной мерцают фонари.

Киара ждет у стойки, скрестив руки на груди.

Две американские пары регистрируются в гостиницу. Им где-то к семидесяти, возраста ее мамы. Одна из женщин держит в руках брошюрку с рекламой спа-салона гостиницы «Эдем». На обложке фотография красивой женщины с гладкими камнями, уложенными вдоль спины. Избавьтесь от стрессов повседневности в гостинице «Эдем».

Сегодня за стойкой только Марко, его красивое серьезное лицо освещено сиянием от экрана. Он берет у Киары карточку, что-то набирает на клавиатуре и быстро протягивает ей новую.

– Хорошего вечера.

Поднявшись на свой этаж, Киара немедленно сует карточку в прорезь. Зеленый свет. Дверь со щелчком открывается. Слава богу. Девочки спят в тех же позах, в которых она их оставила: Софи – на раскладной кровати у окна, Элла – поперек двуспальной кровати. Киара бежит к дочкам и усыпает поцелуями их личики, не боясь разбудить. Я тебя люблю, и тебя люблю, и тебя.

Потом она подпирает тяжелую дверь сумкой и снова выходит в коридор. Кэти по-прежнему стоит, прислонившись к стене, возле своего номера и наблюдает, как ее малышка на нетвердых ногах толкает перед собой ходунки.

– Спасибо, – шепчет Киара.

– Ай, иди-ка сюда, – говорит Кэти и обнимает ее. – Все хорошо, подруга. Со мной такое сто раз случалось. Эти противопожарные двери – адский геморрой. Чуть что захлопываются, и все. Я и не вспомню, сколько раз из-за них не могла попасть внутрь.

Они обе смотрят, как по коридору ковыляет дочурка Кэти. Ходунки начинают петь: «ШАГАЙ ЗА МНОЙ ОПЯТЬ И ОПЯТЬ, БУДЕМ С ТОБОЙ ИГРАТЬ!»

Кэти подбегает и выключает звук.

– Я же просила, Люси. Ставим беззвучный режим. Так слишком громко. Нас всех из-за тебя отсюда выпрут.

Люси пытается протестовать, но потом возвращается к толканию ходунков перед собой, широко, по-ковбойски расставив ножки.

Кэти садится на пол и вздыхает.

– Эта крошка с ума меня сведет. Совсем не спит. Полтора года уже, а все еще не ходит без опоры. А в комнате ей, разумеется, негде ходить, места с гулькин нос. У меня еще два подростка. Адам и Лайра. Возможно, ты их слышала.

– Вы давно здесь?

– Шесть месяцев. До этого были в семейном центре, «Фэмили хабз», знаешь такой? Тут лучше. Там как в чертовой тюрьме, из конуры даже выйти не дают. Три раза в день проверяли присутствие. Тут хотя бы можно коридорами пользоваться, главное, не слишком шуметь. И в фойе разрешают спускаться, главное, не сильно отсвечивать. Работники тут в основном нормальные.

Кэти переводит на Киару внимательный взгляд.

– Ничего, если я спрошу? Ты вообще в порядке, милая моя? Потому что с виду так не скажешь, честно тебе скажу. С виду ты забитая-затюканная.

Киара смеется, стесняясь подступивших слез.

– Нет, просто… Мы ушли из дома. А я опять беременна. Поэтому и побежала за этим сраным лифчиком. – Она вынимает из-под мышки бюстгальтер, который забыла оставить в номере. – Ушла от мужа, и все это… Сама понимаешь.

– Мало ли уродов, – кивает Кэти. – Молодец, хвалю. Не у каждой есть смелость уйти.

– Я просто не уверена, что поступила верно.

Киара смотрит в глубину бесконечного коридора. Красный ковер в крапинку с пятнами застаревшей грязи. Стены в царапинах. Едкий запах дешевого промышленного дезинфицирующего средства. Фото Дублина эпохи колониализма под старину. Голос Райана у нее в голове. Безо всяких причин. Ты рушишь семью, не имея на это ни единой причины. Она продолжает:

– Не знаю, нужно ли мне было уходить. Он мне не изменял, не пил, не играл в азартные игры. И ни разу не тронул меня физически. Не бил, ничего такого.

– Твой муж не бил тебя? Как мило с его стороны. Не забудь отправить сообщение с благодарностями.

Ходунки Люси врезаются в один из коридорных огнетушителей. Кэти подхватывает дочку и несет обратно к своему номеру. Та размахивает ручками.

– Ты все правильно сделала. Слушай, никто без причин не уходит с детьми жить в отель. Эти говнюки хорошенько вам мозги делают. Прости за грубость. Я видела, как из-за такого же намучилась моя подруга. Алекс зовут. Я ей позвоню, присоединишься к нам, когда мы встречу назначим? – Люси начинает хныкать. – У меня совсем другой жизненный опыт, а вот Алекс тебе много чего расскажет. Я сама по себе с самого рождения вот этой пуговки. Хозяин дома, который я снимала, старый хрен, взял и продал дом. А больше ничего найти я не смогла. И осталась на улице.

10

Утро четверга, она везет дочерей на другой конец города в детский сад. Дорога может занять больше часа: сначала плотная пробка на набережной, потом кое-как надо перебраться на другой берег, потом ползти через узкое горлышко Фибсборо. В некоторые дни Киару так и подмывает пропустить «Веселые дни», но она цепляется за последние крупицы постоянства в детской жизни. Ланч-боксы исправно наполняются сэндвичами и фруктами, которые она режет, примостившись на прикроватной тумбочке. Поделки из бумажных тарелок. Отпечатки разноцветных ладошек. Да и вообще, что она будет делать с двумя детьми в гостиничном номере? Как будет совершать звонки? А заполнять формы? А работу искать?

Она высаживает девочек у ворот, машет рукой Мейрид. Оттуда она сразу едет в центр, где много магазинов и парков. Тщательно проверяет, что вокруг нет ни одного знакомого, а потом как можно скорее вынимает из багажника черный мусорный мешок с грязным бельем. В прачечной самообслуживания «Мыльные пузыри» она загружает белье в стиральную машину, белое вперемешку с темным. Вставляя монеты в прорези, она вспоминает рассказ Лусии Берлин. Тут красьте, мочите сколько хотите. Она ставит таймер на телефоне на сорок минут.

На счету осталось четырнадцать евро и сорок центов.

Что будет, когда она и их потратит?

Шинейд отправила ей сто фунтов. Международные переводы приходят в течение двух – пяти рабочих дней.

Киара смеет надеяться, что, когда рассмотрят ее заявление, она сможет претендовать на пособие для граждан, утративших место жительства. Его хватит на то, чтобы оплатить часть аренды и залог за жилье. Ни один из тех, с кем она успела поговорить, не знает точно, сколько может занять процесс рассмотрения.

Пока идет стирка, Киара ждет в кафе «Терновник» на углу, сидит у открытого окна, подальше от ароматов сладкой выпечки, от которых ее мутит.

«ДЕТИ РОЖДАЮТСЯ БЕЗДОМНЫМИ», – гласит заголовок сегодняшней «Ивнинг геральд». Киара складывает газету и убирает в сторонку, после чего поднимает глаза на экран маленького телевизора, висящего над стойкой с леденцами. Мужчина проводит уличный опрос на вокзале Коннолли. «Осталось всего несколько недель до референдума об отмене запрета на аборты, и мы решили выйти на улицу и узнать мнение жителей Дублина…»

Молодая женщина в черной футболке со словом «ОТМЕНА» на груди говорит с чувством, со слезами на глазах. Подруга положила руку ей на плечо и активно кивает. «Речь о человеческих правах, – говорит женщина. – Каждый день сотни ирландок вынуждены пересекать границу с Великобританией, чтобы сделать аборт. Многие делают его тайно, не рассчитывая ни на чью поддержку. Никакой последующий уход не предусмотрен. Не все даже могут позволить себе такую поездку и всеми правдами и неправдами достают эти таблетки онлайн…»

Другая женщина плотно сжимает губы и выставляет вперед массивный подбородок. «Я скажу, что я думаю. Эти женщины убивают собственных детей. Это эгоистично. Вот и все. Чистый, неприкрытый эгоизм».

У Киары голова идет кругом от всего, что она слышит. Она помнит одну статью про глухого от рождения мужчину, которому выписали слуховой аппарат, позволивший ему впервые услышать звуки. В статье говорилось о том, как тщательно он планировал, что́ станет слушать первым делом, чтобы не оказаться под шумовым артиллерийским огнем. Много лет Киара была отрезана от мира. Райан всегда был безапелляционен в своих убеждениях. Всякий раз, когда она озвучивала отличное от его мнение, он смеялся и пускался в подробные объяснения, почему она неправа. Сейчас Киара тонула в ощущении, что полностью утратила способность самостоятельно размышлять.

Я не слышу собственных мыслей.

Звонит телефон. Это Шинейд. Жалуется на мальчишек, спрашивает, есть ли новости из службы размещения. Через несколько минут Киара говорит: «Мне пора. Нужно забрать девчонок из садика. И ехать к Райану».

В голосе Шинейд слышатся жесткие нотки:

– Скажи ему, чтоб отвалил. Ты и так от него натерпелась. Зачем ему вообще с ними видеться? Раньше они не сильно его интересовали.

Весь день Райан был неумолим, писал сообщения ей без остановок.

«Это чрезвычайно срочно. Ты обязана привезти ко мне детей».

– Шинейд. Он их отец.

– Не говори папе, где мы сейчас живем, ладно, Соф?

Они стоят возле дома и ждут Райана с работы. Киара могла бы воспользоваться собственным ключом, но предпочитает продемонстрировать свою позицию: они пришли в гости. Она оставит детей и уйдет.

Шишковатый боярышник за время их отсутствия покрылся грязновато-белыми цветами. Опавшие лепестки очерчивают контуры каймы из дерна вокруг клумб и обочины тротуара. Нарциссы разных сортов пригнули к земле завядшие стебли. Стоят майские дни, в которых есть понемногу от всех времен года: бури как осенью, дожди как зимой, а теперь и тепло, почти как летом. На девчонках резиновые сапожки и панамы. Киара возится с джинсами, которые уже начали немного жать. Порыв ветра – и цветки срываются с ветвей, кружась, словно снегопад.

– Слышите, что я говорю? Не надо рассказывать папе про…

– Про супервеселый отель! – напевает Элла.

– Да. Пожалуйста, не пой это при папе.

– Но почему? – спрашивает Софи, нахмурившись. – Почему…

Она не успевает ответить: джип останавливается у обочины на противоположной стороне улицы, из него выходит Райан. Цветы сыплются как конфетти, когда он пересекает улицу и идет к дому. В его руках старое ведро из-под краски. Он улыбается и машет рукой.

– ПАПОЧКА! – кричит Софи и топает так сильно, что на подошвах сапожек загораются лампочки. Сидящая на мамином бедре Элла жует ухо Прыгуна и смотрит на папу равнодушно.

Райан приближается, а Киара машинально изучает выражение его лица, чтобы понять, в каком он настроении. Заученный рефлекс.

Перейдя через дорогу, он ставит ведро на садовую ограду рядом с ней. Смеется.

– Не надо таких испуганных глаз, малышка. Ты разбиваешь мне сердце.

С глуповатой улыбкой на губах он поворачивается к Элле и Софи.

– Девчонки, вы просто не поверите. Смотрите, кого папа сегодня спас.

Он отодвигает кусок картона, которым накрыто ведро. Внутри гнездо, сплетенное из бурой травы, щепок, мелких обломков асфальта. А в самом сердце этой конструкции – три крошечных птенца, которые забираются друг на друга и вытягивают жилистые шеи. Голые барахтающиеся тельца, розовые, как язык.

Так вот оно что. Вот в чем срочность. Полное ведро птенцов.

– Они жили под крышей, – рассказывает он. – Строители занимались там ремонтом. И собирались отправить их в помойку, но мимо проходил я.

Из широко раскрытых желтых клювов выбивается беззащитный писк. Вид птенцов трогает ее за живое. Это инстинкт. Так от первого крика дочерей сразу начинала болеть грудь и на глазах выступали слезы. Ее дети: Софи в ярко-красном плаще и резиновых сапогах с подсветкой; Элла смотрит вниз со своей жердочки на бедре у мамы; малыш в животе размером с ягоду голубики.

– Твоя мама же любит птиц? Любит. Старушка Рона. Она все птичьи песни знает, так ведь? – Райан пытливо изучает ее лицо, улыбается. – Интересно, что Рона бы сказала насчет этих ребят. Они бы ей понравились, как думаешь?

Киара молча кивает. Никто никогда не узнает ее так же хорошо.

Софи дергает отца за рукав.

– Папа, а у них что, нет перышек?

– И правда нет, милая. Они еще маленькие. Ваша мама поможет мне о них заботиться. Ваша бабуля научила ее обращаться с птичками. Правда ведь, мамочка? Давайте отнесем их на кухню.

– Райан. Я собиралась оставить их и уйти. Я не планировала…

– Малыш, но на чай-то ты точно можешь остаться. Девочки хотят, чтобы ты помогла. – Он смеется. – Честное слово, нечего так бояться. Это всего лишь я.

В прихожей пахнет знакомым чистящим средством. На батарее в ряд черные носки Райана. Свадебные фотографии в ряд на стенах. Она ищет глазами разбитую рамку, но он куда-то унес те коробки. На ковре следы от пылесоса, тонкий аромат лавандового полироля для мебели.

Во всех статьях, с которыми она ознакомилась в интернете, давали совет встречаться с мужем в общественном месте, ни в коем случае не дома. Но он выглядит таким раскаявшимся и виноватым. Что, если она была неправа? И все происходило только у нее в голове?

Элла и Софи бегут в кухню.

– Папочка, а птенчики будут жить у нас дома? – спрашивает Софи. – И ты будешь их кормить?

Каждый шаг вглубь дома – как сунуть голову под воду, но для девочек в возвращении домой, похоже, нет ничего необычного.

Райан ставит ведро с птенцами на кухонный стол. Набирает мягкий кошачий паштет в шприц.

– Да, нам бы как-то ухитриться их покормить.

Снова пищание, широко открытые клювики. Киара присматривается: серый пух, едва проступающий на спине, вздутые шишки на месте глаз, похожие на кровоподтеки. Они ерзают и жмутся друг к другу и вообще больше похожи на хомяков, чем на птиц. Головы кажутся слишком тяжелыми для тонких шей, кожа такая прозрачная, что видны противные очертания внутренних органов.

Элла топает ногой, на подошвах вспыхивают огоньки.

– Они едят! Голодные, как я. Хочу перекусик. Есть что пожевать?

Райан поднимает взгляд.

– Вы же останетесь на ужин, так?

И снова смотрит на птенцов. Волосы слегка растрепаны после долгого рабочего дня, на лице едва заметная щетина. Он сосредоточен, как мальчишка, собирающий игрушечный самолетик. Помимо собственной воли она чувствует к нему нежность, похожую на ту, что возникает, когда одна из дочерей падает и кричит: «МАМОЧКА-А-А!»

«Приезжай в любое время, – говорила ей Шинейд. – В любое время дня и ночи – садишься на самолет, прилетаешь и просто звонишь в звонок». Киара благодарила, а сама думала: «Я вряд ли успею». Если бы его злоба перешла все границы, вряд ли они вышли бы из дома живыми. Лежа без сна в детской комнате, она продумывала в голове маршруты бегства и спасения. Лестницы, коридор, прихожая – все превращалось в сплошной лабиринт.

Дрожащими руками она открывает холодильник. Два органических детских йогурта. Просроченных. Карри для подогревания в микроволновке, там, где обычно стоит молоко, четыре банки кока-колы. Волна тоски поднимается в груди. Киара закрывает холодильник.

– Как насчет макарошек с соусом из банки?

Когда ужин окончен, она собирает тарелки и уносит их в раковину, а потом включает кран и, оглянувшись через плечо, замечает сцену из фильма: Райан над чем-то смеется вместе с девочками, Элла сидит у него на коленях, Софи раскрашивает за кухонным столом. Они его любят. Разве она не видит, как сильно они его любят? Что же она делает с собственными детьми?

Киара снова поворачивается к раковине и слышит, как Райан говорит:

– Эй, а у меня появилась идея. Почему бы вам не остаться и не помочь мне ухаживать за этими птенцами? Вам бы хотелось, правда, Соф? Хотела бы остаться в нашем доме и помогать папочке с птичками?

Софи соскакивает со стула и начинает прыгать по кухне.

– Да! С птичками! Будем ухаживать!

Элла смеется и стучит ложкой по столу.

Киара выключает воду и отходит от раковины.

– Нет, нет, погоди-ка, Софи. Райан, это невозможно. Мы не останемся ночевать. Софи, пойдем, милая, нам уже пора.

– Нечестно! – кричит Софи, ее щеки горят огнем.

– Маленькая моя, все в порядке, – говорит Райан, вставая на колени и обнимая Софи. Он гладит ее по волосам, потом поднимает взгляд, проверяет, видит ли Киара. – Ну, конечно, мама разрешит вам прийти домой завтра и посмотреть на птичек. Правда же, мамочка?

– Ура! – говорит Софи и отстраняется от него, утирая рукавом сопли. – Мы снова приедем завтра, Элла! Мамочка, мы посмотрим птенчиков завтра.

Цветки боярышника светятся в сумерках цвета индиго. Киара смотрит на часы. Им необходимо вернуться и зарегистрироваться до восьми. Райан несет Эллу к машине на руках, потом пристегивает ее и целует в лоб. Киара пристегивает Софи, хлопает дверцей. На улице никого. Райан подходит ближе, сунув руки в карманы.

– Сегодня все прошло хорошо, – говорит он.

Она играет с волосами, убирает их за уши.

– Так, значит, вы живете у Тани? У той хиппи, которая все время курит, да?

– Да, то есть нет. Она сильно изменилась…

– Да ладно, ничего страшного, – смеется он. – Я не злюсь на тебя. Послушай, малыш. Все у нас немного вышло из-под контроля. Господи, подумать только. Ты увезла детей к женщине, которую они едва знают. Я тут вожусь с полным ведром каких-то птенцов. Честно скажу, ты меня полностью разума лишила.

Он берет ее руку, пробегает пальцами по тонкому золотому обручальному кольцу.

– Ты знаешь, что я люблю тебя. Я не чудовище, каким ты меня выставляешь. Можно мы хотя бы встретимся один на один и поговорим?

11

Шагая вдоль набережной, Софи то и дело останавливается, чтобы рассмотреть маленькие бронзовые фигурки морских существ, спрятанные в плафонах подсветки. Морская звезда. Мелкая рыбка. Устрицы. Девчонки прыгают от одного прожектора к другому, присаживаются на колени, что-то кричат, заметив спрятанные фигурки. Если идти в таком темпе, опоздания не избежать.

– Пойдемте, девчушки, мы очень спешим.

Утро субботы, Киара с дочками идет на вокзал, чтобы встретить поезд из Белфаста, на котором приезжает ее двоюродная сестра Луиза. Встречу организовала мама Киары. Шинейд прислала сообщение:

«Хорошей встречи с ее светлостью».

«Отстань от меня, язва», – ответила Киара.

Сегодня такое яркое голубое небо, что поверхность реки с полосами вихревых подводных течений источает ультрамариновое свечение. Софи и Элла в летних платьях теперь уже бегут по мощеной набережной. С утра Киара особенно постаралась: как следует умыла дочерей, прицепила на хвостик Софи тканевый цветок. Покопавшись в чемодане, извлекла из него черное платье до пола, которое село почти идеально. Она расчесалась, сделала хороший макияж. Киара не видела Луизу со свадьбы ее брата Дары, то есть примерно пять лет. Луиза никогда не видела Софи и Эллу.

– А вот и вы!

На вокзале Коннолли Луиза выходит из толпы и обнимает ее, укутывая нежным ароматом дорогих духов. Такой каждый раз неожиданный в ее устах акцент, распространенный в Дерри, напоминает Киаре о маме. Есть в ней что-то и от Шинейд. Линия рта и подбородка.

– Девочки, познакомьтесь, это моя двоюродная сестра Луиза.

– Зовите меня тетушка Луиза. Меня же можно назвать тетушкой, правда? Так вот, я не успела все это упаковать…

Луиза достает из своей вместительной сумки две розовых коробки и протягивает Софи и Элле.

Барби в стиле «Тропическая вечеринка» и Барби «Доктор».

– Мамочка, смотри!

– Ой, Луиза, не обязательно было делать такие подарки. Спасибо.

Киара тянется к кузине через головы дочерей, неловко обнимает ее, целуя воздух.

В их детстве у Луизы был сундучок с сокровищами, полный кукол Барби. Во время каждой летней поездки в Дерри сестры приносили его в гостиную и вытряхивали всех кукол на старый ковер, пока их мамы болтали, плакали, пили чай на кухне. «Давай играть в свадьбу», – часто говорила Луиза. Киара и Шинейд предпочитали делать гирлянды из голых Барби и развешивать их между диванами и дверными косяками. Она до сих пор помнит, как Луиза, которой тогда было лет восемь или девять, бросила Кена и Барби на коврик, побежала на кухню и заголосила: «Эти англичанки не умеют нормально играть! Не пора ли им домой в Англию?»

Киара припоминает эту историю, и Луиза начинает смеяться.

– Я такого не помню. Помню только, как твоя Шинейд украла одну куклу.

– Боже. Это я забыла.

– И тете Роне пришлось отправлять ее из Англии по почте.

– А это ведь была твоя любимая. Невеста! Господи. Ты всегда спрашивала, когда мы уже уедем домой. А наша мама всю жизнь говорила нам, что Дерри – это и есть наш дом. Мы-то думали, что мы приехали домой.

– Наверное, это здорово сбивало вас с толку. Ваша мама просто железная леди, вырастила вас в одиночку.

– Да, мама такая. Может быть, съездим к морю?

В рыбацкой деревушке Хоут они прохаживаются по прогулочной набережной. Дома, выкрашенные в яркий лимонный, лазурный, оранжево-розовый, ютятся у грубого каменистого склона, как будто боятся подступающих волн. Несколько туристов ожидают своей очереди возле ресторанчика «Бешофф» с лучшей рыбой и картошкой и у кафе-мороженого «Мод». Мачты гремят от порывов ветра. Киара пытается быть внимательной к двоюродной сестре, которую едва знает и которую отправили ей на помощь мама и тетя Сара, но от праздных разговоров она давно отвыкла. Не может понять, что сказать.

– Твоя мамочка говорит, ты остановилась в гостинице? – спрашивает Луиза.

Киара кивает. Белые яхты раскачиваются на темных волнах.

– Да, непростая ситуация. А деньги есть?

– Не то чтобы. Он хорошо все контролировал.

– Контролировал?

– Ну, я не очень сильна в денежных вопросах. И вообще, он зарабатывал, логично, что он и распоряжался.

– Да. Ясно. В общем, мама просила передать тебе.

Луиза протягивает ей белый конверт, сует в открытую сумку. Сколько там? Голод. Стыд. Желание пересчитать.

– Луиза, я не могу…

– Конечно, можешь. Это маленькая помощь. А девчонки будут мороженое? Я бы лично не отказалась от медового рожка.

Позже, на обратном пути в Дублин в вагоне пригородного поезда, Луиза склоняется над экраном смартфона.

– Как насчет такого варианта? Трехкомнатная в Клонтарфе. Крутой район, как считаешь?

Как ей объяснить, с чего даже начать? У нее нет денег на залог. Нет работы. Она ждет своей очереди в лист ожидания.

– Но и по цене слишком крутой. Погоди. – Она поднимает глаза от экрана. – Ты же работаешь, Киара? Преподаешь английский вроде?

– Уже очень давно не работаю. Но хочу возобновить практику. Пора начинать искать. Он не хотел, чтобы я работала, и я просто…

Плыла по течению. Держалась каждый день до вечера. Фокусировалась на ежедневных мелочах. Первая обувь. Прививки. Влажный кашель. Пюре из батата. Материнство как религия. Культ, блокировавший доступ ко всему остальному.

Два лица друг напротив друга в окне. Глаза одинаковой формы. Как у мамы. Как у тети Сары. Отражения становятся ярче с наступлением темноты. Кукла Софи, переименованная в Барби из Хоута, спускается по веревке с сиденья на пол. Липкие после мороженого щеки, раскрасневшиеся лица, счастливые и усталые. Сегодня был хороший день. Возможно, первый хороший день за долгие недели. Дублинский залив оторочен гирляндой фонарей. От порта медленно отходит паром. Луиза продолжает листать объявления, то и дело передавая Киаре телефон.

Киара думает об их мамах. О своем детстве, в котором Рона постоянно тосковала по дому в Дерри. О вечерах, когда мама звонила тете Саре. Стояла в прихожей, накручивая телефонный провод на палец. «Я звоню домой, прошу вас немного примолкнуть». Шинейд смеялась: «Инопланетянин звонит домой!» Ирландия, о которой рассказывала мама, отличалась от той, в которой жила тетя Сара. Мама жила ностальгией. «Помнишь, Сара? А это помнишь?» А тетя Сара всегда говорила только о страхе очередной бомбы, о последней перестрелке. Разговоры мамы и тети Сары напоминали беседу актеров с разными сценариями. А может быть, даже из разных фильмов.

Когда поезд подъезжает к Коннолли, Луиза поднимает взгляд.

– Что это за студенты такие? Кто их учит?

Группа подростков заполоняет платформу номер три. Яркие желтые рюкзаки. Белые проводки от наушников поверх разноцветных дождевиков. На выходе из вагона Киара распознает итальянскую речь. Вожатые в сигнальных жилетах пытаются вести за собой подростков к выходу. «Эй! Рагацци!»

– В Дублине наверняка есть работа для учителей английского, – говорит Луиза. – Ты же этим раньше занималась, верно я помню?

Вечером, когда дочки засыпают, Киара достает ноутбук. Старый файл долго выгружается из облака. Последнее обновление резюме датируется 2013 годом. Она сделала его в последнем семестре учебы, планируя осенью найти работу. Но тогда она уже жила в Ирландии, была замужем за Райаном и беременна Софи. Она пробегается глазами по ровным строчкам.

Бакалавр английской литературы.

Диплом преподавателя английского языка как иностранного.

Список ее рабочих поездок. «Аула Инглес», Каталония. «Аккадемия Инглезе», Болонья. «Инглиш Академи», Сайпан. Школа английского «Спик Изи», Сан-Паулу. Все это словно происходило не с ней. Еще степень магистра по начальному образованию. Эта досталась ей с трудом. Еле-еле все сдала, хотя рассчитывала на диплом с отличием.

Чем вы можете объяснить пятилетний пробел в занятости?

Растила двоих детей без чьей-либо помощи. Управление логистикой.

Задабривала Райана. Стратегическое планирование.

Терпела его гнев. Разрешение конфликтных ситуаций.

Киара возится с документом, меняет шрифты. Суммирует прошедшие пять лет одной строкой: 2013–2018 годы – декретный отпуск.

Уже поздно, болят глаза. На сайте gumtree.ie несколько объявлений о поиске учителей английского. Она кликает на первое. В конце концов, что она теряет?

12

Центр спасения животных «Дневной свет» занимает участок пустоши неподалеку от развилки номер три на шоссе М50. Они идут по ветхому двору старой фермы: Элла – у мамы на бедре, Софи прыгает по лужам, Райан – в видавшей виды рабочей рубашке с ослабленным галстуком, в руке – старое ведро из-под краски. Киара заехала за ним в Гласневин. Он сказал, так будет проще, чем ехать двумя машинами. Она чувствовала слишком сильную усталость, чтобы отказать.

Кажется, что кожа на лбу как-то неестественно натянута. Сейчас, когда органы чувств в состоянии повышенной готовности, она с трудом переносит запах навоза и бензина. Они идут по дорожке к приюту для животных, и Райан вдруг кладет руку ей на талию и целует в висок. Застенчиво улыбается: «Будем надеяться, это поможет».

– Скай, Рокки и Гонщик! – Софи заглядывает в ведро. Она назвала птенцов именами щенков из «Щенячьего патруля». Возможно, не лучшая идея, ведь теперь они цвета тухлого куриного филе, серые с зеленоватым оттенком.

– Птенчики! – хлопает в ладоши Элла.

У Райана вялый и сонный взгляд родителя, который провел ночь у больничной койки. Кинопленка воспоминаний. Первое свидание: встреча на ступенях в Парке мира, свет играет на белой пене фонтанов, его рука скользит по ее затылку. Взгляд после поцелуя. Никогда она не чувствовала себя такой желанной. Он снова приехал в Ирландию через неделю, и семь ночей подряд Киара провела в его односпальной кровати, каждый день бегая домой за чистой одеждой. Мама и Шинейд наблюдали за ее появлениями и исчезновениями с волнением и любопытством, как будто и сами подхватили эту головокружительную лихорадку любви. Райан приходил к ней на лекции в университет, наблюдал, как она пишет конспекты, покровительственно держа руку на спинке ее кресла.

Стоп. Стоп. Стоп. Она привыкла ждать от него грубостей, взглядов презрения и пренебрежения, но вынуждена напоминать себе, что доброта в его случае – это выбор. Результат решения, которое он принимает, чтобы достичь цели.

Из сборно-разборного барака в дальнем конце двора выходит мужчина с длинной рыжей бородой и в черной вязаной шапке. Лицо серьезное, рукава военной камуфляжной рубашки закатаны до локтей, как будто он заранее приготовился к грязной работе. «Оуэн», – представляется он и пожимает руки посетителям. Райан молчит, поэтому Киара против собственной воли пускается в объяснения по поводу птенцов и места их обнаружения.

Оуэн заглядывает в ведро.

– Это еще не оперившиеся птенцы. Даже птенцами их не назовешь, слишком маленькие. Они не живут вне гнезда. – Он складывает руки на груди, неодобрительно качает головой. Потом что-то бормочет, Киаре удается уловить всего два слова: «чертовы дебилы».

«Он что, думает, мы нарочно похитили этих птиц? Нарочно вынули из гнезда?» Оуэн наклоняется над ведром, упираясь своими большими ладонями в колени.

– Они нуждаются в постоянном питании. Видели, как птицы подлетают к гнезду каждые несколько минут? Этот механизм невозможно воспроизвести в домашних условиях. – Он распрямляется, вздыхает, чешет голову. Потом переводит взгляд на них. – Чаю?

Райан качает головой.

– С удовольствием, – отвечает Киара.

– Присаживайтесь.

Оуэн делает жест в сторону складных стульев в стороне. Пять пушистых коричневых цыплят и испачканный грязью гусь гоняются друг за другом между деталями разобранного автомобиля и обломками компьютера. Киара садится на стул и смотрит, как Софи бегает за взволновавшимися утками, и Элла ходит за ней по пятам.

– Милые, – слышит она свой собственный голос, звенящий в воздухе, когда его уже никто не слышит. Ноги так отяжелели, что нет сил подняться и догнать дочерей. В присутствии Райана ее накрывает знакомое чувство полного изнеможения.

– С девчонками все будет в порядке, оставьте их в покое.

Оуэн протягивает ей пенопластовый стаканчик с обжигающе горячим чаем, который она берет в обе руки, радуясь теплу. Он садится на стул рядом с ней и прикуривает, прикрывая сигарету ладонью от ветра. По территории ходят и другие работники. Пара подростков расчесывают пегого пони.

– Они выживут? Эти птенцы? – спрашивает Киара.

Оуэн щурится, выдыхает облако дыма.

– Трудно сказать. Птенцы почти никогда не выпадают из своих гнезд. Эти слишком малы. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Они поднимаются и вслед за Оуэном обходят здание, за которым в молодой рощице видят импровизированный вольер для птиц. Услышав его голос, птицы начинают хлопать крыльями. Две садятся на ржавое заграждение.

– Видите эту птицу? – Оуэн показывает на более мелкую из двух. – Это серая ворона. У вас птенцы именно этого вида. Смотрите, если ворона сует голову под крыло, значит, ей страшно. В неволе любая ворона чувствует себя очень несчастной, если остается одна. Испытывает сильный стресс. Знаете, что такое импринтинг? Вы становитесь для нее мамой. Без вас никак. Для таких крошечных птенчиков, как у вас, самое главное – это тепло. Тепло, безопасность и питание.

– Мы надеялись, вы их возьмете к себе, – говорит Райан. – Очевидно, вы настоящий эксперт. То, что вы тут делаете, просто уму непостижимо.

– Места нет, – мотает головой Оуэн.

Ему не нравится Райан. Киара чувствует. За годы брака она много раз замечала, что некоторые люди мгновенно настораживаются в присутствии ее мужа.

– Резонно, – говорит Райан с напряженной улыбкой.

Пегий пони тихо ржет неподалеку, стучит копытом в сухую землю. Девочка-подросток гладит его шею, разговаривает успокаивающим тоном, будто в чем-то его убеждает.

– Вот что, – говорит Оуэн. – Я отдам вам старую инфракрасную лампу. Каждую ночь ставьте своих птенцов под нее, так им будет теплее. Кто знает, вдруг это поможет.

Пока Оуэн ходит за лампой в барак, Райан обнимает Киару, пытается поймать ее взгляд. К своему ужасу, она обнаруживает, что он плачет.

– Я тебя так люблю, – говорит он. – Мне жаль, если я тебя как-то ранил. Я жизнь отдам за то, чтобы все исправить. Я не могу без тебя жить.

Киара опускает взгляд в ведро в его руке. Корчащиеся птенцы размером с Эллину ладошку. Совсем крохи. Беззащитные. Они раскрывают розовые клювы, похожие на значки бубновой масти, и снова начинают пищать. Звать мамочку. Поворачивать слепые глазки к угасающему свету дня.

Машина трясется и подскакивает на ухабах и рытвинах, когда Киара покидает территорию центра спасения. Она машет рукой Оуэну, который стоит в дверях барака. Он машет в ответ. Интересно, что он о ней думает? Обо всей их семье?

Райан сидит на пассажирском сиденье, на коленях ведро с птенцами, инфракрасная лампа в ногах. Он высмаркивается, промакивает глаза. Говорит: «Спасибо за помощь, малыш».

– Не за что, – бормочет она.

На заднем сиденье Элла ведет беседы с Прыгуном. Софи плюет на пальчик и рисует сердечки на окне.

Киара чувствует на себе пристальный взгляд Райана. Он кладет руку ей на бедро. Мышцы каменеют от его прикосновения.

Вороны используют дома как замену крутым обрывам. Из всего, что рассказал им сегодня Оуэн, именно это предложение Киара увозит с собой к дому, вдоль шоссе, в Гласневин, стараясь не обращать внимания на руку мужа на бедре. «Вороны предпочитают строить гнезда в ветвях большого дуба или на крутом утесе, – сказал Оуэн. – Но если ни то ни другое не доступно, они довольствуются домами. Дома могут играть роль крутых обрывов».

Оуэн сказал еще одну вещь. На ее вопрос, как долго птенцы обычно остаются в гнезде, он, нахмурившись, ответил: «Не так долго, как кажется людям. Сами подумайте. Если вы птица, гнездо – едва ли не самое опасное для вас место. Естественно. Ведь хищники знают, где вас искать».

Транспортный поток ползет так медленно. Он все не убирает руку с ее бедра. По ощущениям проходит несколько часов, когда она наконец останавливается на обочине возле их старого дома. Райан выходит с ведром и лампой, наклоняется и заглядывает в салон.

– Увидимся завтра, малышки, – говорит он, а потом переводит взгляд на Киару. – Люблю тебя.

Она кивает и решает ничего не отвечать. И плевать я хотела на последствия. Она выворачивает на главную улицу, ведущую в центр, и сильно давит на газ.

Сегодня она никак не может уснуть. Услышав из номера Кэти звук работающего телевизора, она выходит в коридор, подпирает дверь блестящей фиолетовой кроссовкой Софи. Стучит в дверь сто двадцать пять. Кэти открывает, и Киара шепчет вместо приветствия: «У тебя есть шоколад?»

Кэти смеется, шепчет в ответ: «Зайди на секунду. Люси только что уснула. Адам и Лайра где-то шастают».

Номер сто двадцать пять больше похож на обычную гостиную, чем на номер в отеле. Это немного сбивает Киару с толку, будто она из гостиничного коридора зашла прямиком к кому-то в дом. Кэти заменила белое постельное белье на пододеяльники с крупными цветами. Заметив Киарин интерес, она улыбается: «Из лучшей коллекции “Пенни”». На кроватке Люси – пододеяльник со Свинкой Пеппой и вязаный пледик. На подоконнике – рамки с фотографиями. Рядом с маленьким электрическим чайником – рисоварка. «Дар небес, – замечает Кэти. – Только ее приходится прятать. Нельзя, чтобы эти говнюки заметили, что ты ей пользуешься».

Гостиничные фото эпохи колониализма убраны, на их месте изображение ночного Бруклинского моста на холсте. Еще несколько фотографий крепятся на дверях гардероба: дни рождения, пикники на пляже. Кажется, здесь совсем другое освещение, все благодаря китайским фонарикам, приделанным к кронштейну для штор.

– Одно скажу: здесь точно стало лучше, чем в первый день, когда мы тут оказались. Я была в разобранном состоянии. Тут было как в притоне. Но смотри-ка, что-то можно сделать. Так, и где же вкусняшки? Клянусь, если они их сожрали…

Из-за нахлынувшей симпатии Киара не может сдержать улыбку. Забавно, как быстро порой развивается дружба в неприятных жизненных обстоятельствах.

Кэти достает из шкафа упаковку из шести «Кит-Катов».

– Пойдем посидим в коридоре.

Они садятся на пол между номерами и начинают тихий разговор.

Открывается еще одна дверь. Из сто тридцать четвертого номера выходит пара. Им явно не больше девятнадцати-двадцати лет. У них крошечный младенец, рожденный как будто бы всего несколько дней назад. Парень кивает Киаре и Кэти, когда ребята проходят мимо. «Как дела? Все в порядке?» Он дотрагивается до козырька бейсболки. Старый мужской жест. Грудь колесом, низкий голос. Его девушка кутается в худи. Тушь комочками делает ее еще моложе, словно перед ними ребенок, играющий во взрослую жизнь. На ее лице смущение и растерянность. Киаре хочется обнять ее и сказать: «Поверь, я тоже не знаю, как тут оказалась».

Как можно притащить такого крошечного младенца жить в гостиничный номер, Киара? Вот как?

Словно читая ее мысли, Кэти вдруг спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь? Все еще подташнивает?

– Уже немного лучше. Сейчас почти двенадцать недель.

Они разворачивают по «Кит-Кату». Киара с трудом пытается сформулировать мысль. Говорит:

– Я знаю, кто-то считает эгоистичным то, что я решила родить еще одного ребенка. Кто-то скажет, я не должна это делать вот так.

Кэти кивает.

– А ты хотела бы не рожать? Есть разные варианты, скажем, в Англии. У меня друзья так сделали. Нелегко, конечно. Дорого.

Киара качает головой.

Как представит, что снова окажется в аэропорту. Этот терминал. Зал вылетов. Кто присмотрит за девчонками? С собой она их взять не сможет. И если не вернется в «Эдем» на ночь, их номер отдадут другим. Их номер. Как будто они им владеют. Придется искать что-то еще. От одной мысли накатывает ужас. И усталость. И невыносимая тяжесть. Кого ты обманываешь? Дело не только в этом. Сама прекрасно знаешь, дело совсем не в этом.

Это не решение. Это результат отсутствия решения. Кажется, уйти было единственным радикальным поступком, на который она способна, и теперь, как следствие, ее сковали вялость и инертность. Она способна думать только о том, что дети будут есть в следующий прием пищи, только о следующем звонке в службу размещения, только о следующей встрече детей с Райаном – не больше. Ее тело свободно движется по заданной траектории: грудь растет, ночами сводит ноги, в животе ощущение пойманных в банку мотыльков. Она не знает Кэти достаточно хорошо, чтобы все это объяснить, но даже если бы она решилась, то какие слова бы подобрала?

– Спать пора, – говорит Киара и поднимается с пола.

Кэти тоже встает, потягивается.

– Верно. Пора придавить подушку. Собираюсь позвонить Алекс, договориться о встрече. Будь аккуратна с бывшим, идет? Я серьезно, милая, сколько в мире страшных историй.

Киара лежит в постели без сна, и ее пальцы нащупывают шрамы внизу живота. У нее было два кесаревых сечения в течение двух лет, оба экстренных. Два тонких белых шрама, напоминающие провода, что тянутся от одной линии электропередачи к другой вдоль горизонта. Дважды ее разрезали, дважды она наблюдала за хирургической шторой очертания врачей, которые вынимали из нее ребенка. С чем еще сравнить происходящее в ее жизни, если не с еще одним разрезом?

Может быть, она все перепутала. Может быть, он любящий муж, а все сложности были по ее вине? Она готова собрать все доказательства, прикрепить на пробковую доску, соединить виновных и мотивы преступлений красной нитью, но от того у нее все равно не появятся ответы. Единственные свидетели – Софи и Элла – слишком маленькие, чтобы вспомнить, что происходило дома.

Тело прощает последним.

Даже после того, как Райан извинился, открыто заплакал в центре спасения животных. После того, как она сказала: «Все в порядке». Даже теперь, когда он выхаживает маленьких воронят и пишет ей нежные любовные послания в сообщениях. Ее тело по-прежнему помнит то самое чувство: она сидит на постели, прикрывая Эллу рукой, а он в ярости колотит кулаком воздух, щелкает челюстью, выпучивает глаза, а она сидит и думает: «Господи, он сейчас меня ударит».

Даже сейчас, когда она сказала ему, что прощает и от одной мысли о разводе ей становится дурно, когда она так отчаянно хочет сохранить свою молодую, еще не оперившуюся семью, что-то в ее теле (кончики пальцев ног, мочки ушей, кожа под коленями) внимательно прислушивается и находится в полной готовности сорваться с места и упорхнуть.

13

В окошке видеозвонка стена ржавых транспортных контейнеров. Громкий рев туманного горна. Выныривают лица мамы и Шинейд и загораживают весь экран. За их спинами дымовая труба парома «Пи энд О» и автомобили, выстроившиеся в ряд и ожидающие погрузки на борт.

– Сюрприз! – улыбается Шинейд. – Доктор Паркинсон дал маме официальное разрешение на морское путешествие! Летать ей нельзя, а вот по морю очень даже можно. Ах, Киара. Киара, дорогая моя, не плачь.

Они остановились в Клонтарфе, в мини-отеле с выкрашенными белым стенами прямо у моря. На подъездной алее Софи и Элла пляшут вокруг бабули. На Роне плащ цвета фуксии, джинсы и повязка с турецкими огурцами на коротко остриженных седых волосах. Шинейд в черной кожаной куртке, кудрявые волосы убраны в высокий хвост; она подхватывает племянниц на руки и кружит, приговаривая: «Как же вы выросли!»

Она обнимает Киару, ловит ее взгляд.

– Ты как?

Рона обнимает дочь, не сдерживая слез. Киара уже забыла, какая мама маленькая. Рона берет обе ее ладони в свои и смотрит прямо в глаза. Мамины руки дрожат.

– Как я рада тебя видеть, Киара, родная. То, что ты делаешь, очень смело. И еще один малыш. Господи. Ты и сама железная леди.

Время несется вскачь. Киара везет их на пляж на острове Булл. Расстилает пляжное полотенце с бразильским флагом. Мама запаслась продуктами для небольшого пикника. Бутерброды, завернутые в фольгу, и шоколадный пирог из «Теско». После того как все поели, Киара закатывает легинсы Софи и Элле, и девчонки резвятся в полосе прибоя и визжат, убегая от волн.

Рядом с мини-отелем есть ресторан «Римские каникулы». Когда наступает вечер, они занимают столик с вощеными скатертями в красно-белую клетку возле окна. Киара заказывает дочкам пенне, и Софи кричит: «Ура! Паста! Мы сто лет не ели пасты!»

Так и есть. Все это время они живут на картошке фри навынос, переваренных овощах и резиновом мясе из забегаловки возле отеля, сухих мексиканских лепешках и жирных курах-гриль. Пасту они не ели с тех самых пор, как ушли из дома.

Шинейд замечает напряжение на лице у сестры.

– Ну что же, я сожру самую огромную пиццу, какую только тут подают. Шесть недель сидела на чертовой диете. Шесть недель!

Киара смеется. Тошнота и слабость, кажется, отступили, настало затишье в этой буре. Сегодня она ест так, словно неделями ничего не ела. Мягкая моцарелла. Хрустящий чесночный хлеб. Софи и Элла по очереди забираются к бабуле на колени, и та поет им песенки из фильма про Золушку, «Танец маленьких утят». Да, именно этим и нужно заниматься с детьми. Нужно петь своим детям песенки. Когда она делала это в последний раз?

Рона сидит рядом и постоянно сжимает ее ладонь и прижимается к ней всем телом. Сегодня она спокойнее, чем обычно. С тех пор как у мамы диагностировали сердечную недостаточность, она будто бы утратила часть обычной энергии. Раньше она всегда жила на полную катушку, но теперь на передний план в ней вышла какая-то хрупкость. Какая-то осторожность, даже настороженность. На обратном пути к мини-отелю Киара поднимает этот вопрос в разговоре с Шинейд. Сестра вздыхает:

– Мама говорит, от лекарств она все время чувствует утомление.

– Думаешь, это правда? Или есть что-то еще?

– Не знаю, милая моя. Блин, теперь ты себя волнениями измучаешь.

Они шагают в темноте, Шинейд и Киара под руку. Софи и Элла сзади, держат за руки бабушку. Густо светят огоньки на той стороне залива. С крайней точки Норт-Булл-Волл Дублинский залив обозревает с бетонного подиума высотой в семьдесят футов Богоматерь Звезда Моря. Ладони повернуты к небу, глаза опущены. Прожекторы озаряют ее усеянный звездами нимб.

– Во сколько паром? – спрашивает Киара.

– Отбытие в девять, – вздыхает Шинейд. – Жаль, что нельзя остаться на подольше. Сраная работа. Сраные дети.

Теперь, когда приближается минута прощания, Киара чувствует, что вот-вот расплачется. Снова подступает тошнота. Она вспоминает, как в детстве в животе разрасталась яма, когда она не хотела отпускать мамину руку.

– Но чайку точно еще успеем выпить, – говорит Шинейд.

В мини-отеле девчонки садятся на кровать рядом с тетей. Она показывает им фотографии двоюродных братишек на экране смартфона. «Вот Рори в образе миньона, не знаю, с чего он так решил вырядиться. Да, желтая краска не сразу отмылась…»

Стоит Киаре отвлечься на телефон, как сестра толкает ее в бок.

– Это он, да? Переписываешься с Райаном.

– Шинейд…

– Девчонки, хотите посмотреть мультики? – Сестра включает телевизор, прибавляет звук и отводит в сторонку Киару. Она понижает голос до шепота, скрещивает руки на груди. – Я так и знала. И маме говорила. Говорила, что зря прокатаемся туда-сюда, толку не будет. Она все равно возьмет и вернется.

– Что такое? – спрашивает Рона, выходя из ванной комнаты и застегивая пуговицы на фиолетовой кофточке с катышками.

Шинейд шепчет:

– Она опять переписывается с Райаном.

– Ты же не вернешься к нему? Господь всемогущий. – Мама тяжело опускается на кровать. – После всего, через что пришлось пройти детям? У тебя же осталась хоть крупица разума? Какой вообще во всем этом смысл, если ты все равно собралась возвращаться?

– Да боже мой, дайте мне хоть слово-то вставить. – Софи беспокойно смотрит через плечо. Киара улыбается ей. – Все хорошо, малышка, мы просто разговариваем. Скоро поедем. – Она снова понижает голос. – Я пишу ему, чтобы договориться о завтрашней ночевке. Повезу к нему девчонок.

– Повезешь к нему с ночевкой? – спрашивает мама. – С чего это он хочет проводить столько времени с детьми, до которых ему никогда и дела-то не было? Мы видели, что было, когда они родились. Он вообще тебе не помогал. И нам не давал помогать.

– Ну мам! Я тебе уже говорила, я не могу ему препятствовать. Он имеет право на общение с детьми.

Шинейд фыркает:

– Я бы ему больше получаса не выделила.

– Как вы не понимаете? Нам уже пора. – Киара поворачивается к дочерям, снова повышает голос. – Ну что, крошки, мы с вами сейчас выключим телевизор.

– Киара…

– Мы поедем, иначе не успеем зарегистрироваться в гостинице.

– Зарегистрироваться? – переспрашивает Рона, нахмурившись. – Ради бога, вы разве не зарегистрированы там давным-давно?

– Слушай, мам, нам правда пора.

Быстрый поцелуй в щеку.

– На, возьми, – говорит Рона. – Остатки пирога. И вот еще. – Свернутая банкнота в пятьдесят евро. Глаза Киары наполняются слезами.

– Детки, прощайтесь с бабушкой и тетей Шинейд, – говорит она и обнимает сестру. – Позже поговорим.

Шинейд крепко прижимает ее к себе.

– Мы тебя любим, Киара. И ты это знаешь.

Выйдя из номера, она на секунду замирает, прислушивается. Голос Шинейд:

– Она тебе раньше говорила, что надо заново регистрироваться каждый день… Нет, мам, честное слово, она тебе говорила… Я вообще на нее не нападаю, а ты нападаешь… Знаю, но с этого все началось в прошлый раз. Так он подползает обратно…

В душе нарастает ощущение бунта, как у подростка. Вечно ей говорят, что делать. Вечно пытаются управлять ее жизнью. В голове язвительный голос Райана: В твоей семье все любят тебя контролировать, так ведь? Ее ответы слабы, над такими легко глумиться. Да ладно тебе, Киара, это же очевидно. Ты же не слепая и не сумасшедшая, чтобы этого не видеть. Они сразу, с самого начала хотели разрушить наш брак.

Садясь в машину, она слышит оповещение о сообщении.

«Помнишь такое?»

Фотография. Она открывает, не успев подумать, и ее тут же отбрасывает назад, в воспоминания. Малышка Софи на коленях у папы, скорчила гримаску, впервые попробовав рис, а Райан подражает ей и точно так же морщится. Он наложил на фото какой-то фильтр, теперь изображение кажется розоватым и немного пережженным, как поляроидные снимки из шестидесятых. Летний день, Софи в платьице с оборками, Райан в одной рубашке, смеется. Фотография обжигает сердце. Их близость. Их любовь.

Когда за несколько минут до восьми она регистрируется на ресепшене, Марко протягивает ей конверт.

– Номер сто двадцать четыре? Это пришло сегодня на ваше имя.

Это ее заявка на социальное жилье. Торопливая надпись шариковой ручкой поверху. ВОЗВРАЩЕНО ПО ПРИЧИНЕ НЕЗАПОЛНЕННЫХ ПОЛЕЙ И ОТСУТСТВУЮЩИХ ДОКУМЕНТОВ.

Незаполненных? Как это незаполненных? И что это значит? Теперь она снова в самом низу листа ожидания?

И ни одного ответа из организаций, в которые она отправляла свое резюме. Ровно ноль.

На экране телевизора в баре отеля новый видеоряд с переполненной спасательной шлюпкой, раскачивающейся на сине-зеленых волнах. Его быстро сменяет репортаж с праздничных мероприятий в честь окончания референдума. Женщины кричат и обнимаются, размахивают высоко поднятыми флагами. МОЕ ТЕЛО, МОЙ ВЫБОР. Журналистка с глазами на мокром месте улыбается в камеру. «Это исторический день для всех жительниц Ирландии».

Сегодня. Почему она даже не вспомнила, что голосование было сегодня?

Снова оказавшись в своем номере, девчонки заявляют, что голодны. Они уже подъели весь ее запас фруктов и рисовых хлебцев, поэтому Киара разворачивает остатки купленного мамой пирога, режет его на кусочки ручкой чайной ложки и дает каждой по внушительной порции. Пирог на ночь – о чем она только думает? Сейчас из-за сахара они разбесятся и не смогут заснуть. К черту. Киара стряхивает крошки с одеяла, собирает рукой накопившуюся на полу грязь. Еще одно сообщение.

«Почему ты не возвращаешься домой, ко мне? Я тебя так люблю. Что ты делаешь с нами, с нашими дочерями?»

Нет пространства.

Негде спокойно подумать.

Мысли путаются, рушатся цепочки рассуждений, вывод кажется недостижимым. Трудно принимать правильные решения, когда в голове ревут сирены.

14

Кэти выиграла конкурс в соцсети и получила приз: бесплатный семейный билет в Дублинский зоопарк, который обычно стоит шестьдесят восемь евро.

– Лайра и Адам не пойдут, – говорит она. – Жалкие неудачники. Дети младше трех лет так и так проходят бесплатно, так что Люси и Элле билет не понадобится. Я выиграла на двоих взрослых и двоих детей. Пойдешь с нами? Повеселимся все вместе. И Алекс к нам присоединится вместе со своим мальчишкой. Тогда нам всего лишь придется разделить на троих стоимость одного взрослого билета. Получается по семь евро с носа.

В субботу они выходят из гостиницы с утра пораньше. Алекс живет в Ньюбридже, так что они садятся на трамвай до станции «Хьюстон», чтобы встретить ее с поезда. В трамвае Элла сидит у Киары на руках, крепко обнимая Прыгуна, а Софи скачет на сиденье позади них: «А мы скоро? А мы уже приехали?»

Сидящая напротив них Кэти наклоняется вперед.

– Послушай, Киара, я хотела тебе раньше сказать. В общем, не обращай особого внимания на Алекс. Мы с ней вместе выросли, со мной она общается прекрасно, но вообще может быть… Ну, зависит от настроения.

– Хорошо…

– Она через многое прошла. Но никому не желает зла, это я точно знаю. И по судам в свое время натаскалась. Кажется, тебе полезно будет с ней поговорить. Она глубоко в теме.

– А когда она ушла из дома?

– По-моему, около года назад. Я уже сбилась со счета. Я, наверное, не должна тебе этого рассказывать, но она уходила несколько раз. Он знает, как заманивать ее обратно.

По лицу Кэти пробегает тень. Тем временем они доехали до вокзала, двери трамвая с шипением открываются. Киара просит девочек взяться за руки и помогает Кэти вынести коляску с Люси.

– Он музыкант, – продолжает Кэти, шагая близко к ней и говоря совсем тихо, чтобы дети не услышали. – Пабы, ночные клубы, время от времени свадьбы. Но у его семьи есть какой-то свой бизнес… Ванны? Кухни ли? Что-то такое. Одним словом, богатенькие. Алекс было всего восемнадцать, когда она с ним познакомилась. Нам всем он казался парнем высшего разряда. Ходячий секс, умереть не встать. Через несколько лет они поженились, Алекс родила сыночка Дэмиена и растила его совершенно одна. Гэрри спал до полудня, отсыпался после выступлений. За малейший звук дома, пока он дрыхнет, грозился убить и Алекс, и сына. Она мне только через много лет рассказала.

Мы с ней много лет не общались. Они переехали из Килдэра куда-то в Килкаллен, там жила его семья. Какое-то богом забытое место. Я однажды к ней заезжала, там был громадный дом, как из журнала. Огромный сад, домик на дереве, чего только нет. Но больше меня туда не приглашали. Гэрри не любил, когда домой приходили гости. Тогда я стала предлагать Алекс встретиться где-нибудь в другом месте, но она всегда находила отговорки. И я решила, что она нос задрала, считает людей вроде меня вторым сортом! Слишком крутая, с таким-то мужем-рок-звездой и домом как с обложки. Только потом я узнала правду.

Они остановились на платформе. Кэти ищет подругу взглядом, заглядывает за колонны.

– Она должна ждать нас где-то здесь.

Софи балансирует на трещинах между плитками, вытянув руки в стороны. Элла и Люси жуют рисовые хлебцы.

– А знаешь, что Гэрри с ней делал? – Кэти понижает голос до шепота. – Он бил Алекс по затылку, чтобы не оставалось видимых следов. Несколько раз душил ее, но всегда аккуратно, без единого синяка.

– Господи.

Киара чувствует, как слезы жгут глаза.

– Да уж. Однажды он положил ее в больницу, кажется, там были замешаны социальные службы, но я точно не знаю… Она все равно от него ушла и вернулась в дом своей матери, вместе с Дэмиеном. Тогда-то мы и возобновили общение. Моя мама жила с ними по соседству, упокой Господь ее душу. – Кэти проверяет телефон. – А, вот в чем дело, она нас в баре ждет.

Они проходят через главный вестибюль вокзала и видят бар «Железная дорога», где подают чай и кофе, а пассажиры с сумками и чемоданами сидят на длинных диванах возле панорамного окна. Увидев их, Алекс встает. Это худенькая симпатичная женщина, моложе, чем Киара ожидала: похоже, ей нет еще и тридцати. Мальчишка лет семи или восьми сидит на кожаном диване у нее за спиной и смотрит в экран смартфона. Кэти обнимает Алекс и представляет женщин друг другу.

– Это Киара, я тебе про нее рассказывала. Моя соседка. Ха.

– Привет, – кивает Алекс.

Она отводит глаза и не смотрит на Киару, и у той складывается отчетливое впечатление, что она не нравится Алекс или раздражает ее своим присутствием, хотя это глупо, ведь они видят друг друга в первый раз. Может быть, Алекс чувствует, что Кэти рассказала больше, чем следовало. Киара вспоминает, как мама, бывало, сплетничала с чужими мамами-ирландками у школьных ворот. Даже ребенком она терпеть не могла взгляды этих незнакомых женщин, высокомерные, всезнающие. Шинейд же это совершенно не смущало. Она называла их «ирландской мамафией». «Разумеется, они нас обсуждают друг с другом, заняться-то больше нечем», – говорила она. Но Киара ужасно злилась на Рону за то, что она болтала про нее. Теперь она испытывает чувство вины за то, что пусть и невольно, но выведала тайну Алекс.

– Ну что, пойдемте? – говорит Алекс.

– Допей кофе, – отвечает Кэти, – мы никуда не торопимся.

Перед Алекс недопитый американо, у Дэмиена бутылочка фруктового сока. На большом экране для демонстрации спортивных матчей над барной стойкой показывают новости. Журналист в нарядном красном пиджаке стоит возле блокированного дома за оградительной желтой лентой. В баре шумно, и Киара не слышит телевизор, но читает титры внизу экрана, белые буквы на красной ленте. «Женщина найдена мертвой в Кабре. Эйлин О’Салливан, тридцатидевятилетняя мать четверых детей. Под стражу взят ее муж, Майкл О’Салливан…»

Киара переводит взгляд на Алекс. Интересно, она тоже смотрела на экран? Выражение лица ничего не выдает, но женщина быстро поднимается, вынимает волосы из-под куртки, застегивает худи на Дэмиене.

– Ну что, выдвигаемся? Где там этот зоопарк?

Когда они подходят ко входу в зоопарк, где из динамиков несутся звуки тропических джунглей, девочки принимаются скакать как угорелые.

В кассе крупный мужчина с бородкой, щурясь, смотрит на экран телефона Кэти и качает головой.

– Пока не знаю…

– Это не подделка! – протестует Кэти. – Я выиграла семейный билет на странице «Дублинских мамочек» в соцсети! Можете проверить!

– Да… – говорит он. – Дело только в том, что… Это семейный билет. На двоих взрослых и двоих детей. Вы должны быть семьей.

– Это. И есть. Моя. Семья, – говорит Кэти с каменным лицом и кивает в сторону Киары и детей, прыгающих у них за спинами. – Или вы женоненавистник, а? В таком случае мне придется поговорить с вашим управляющим…

– Нет, нет… – Щеки кассира вспыхивают, и он отдает Кэти ее смартфон. – Я ничего такого не имел в виду. Просто проверял, и все… Проходите, вот ваша карта. Зоопарк работает до шести часов вечера.

Отойдя подальше от кассы, Кэти начинает хохотать и долго не может перевести дух. «Вот идиот», – говорит Алекс, улыбаясь. Дэмиен все это время хмурился, все еще прикованный к смартфону. Теперь он поднимает взгляд и тянет маму за рукав. Алекс наклоняется к нему, темные волосы касаются лица мальчика.

В секции «Южная Америка» скачут с ветки на ветку золотистые львиные игрунки. Паукообразные обезьяны с полосатыми хвостами смотрят на людей, опустив вниз симпатичные меланхоличные мордочки. Дальше по бамбуковому тоннелю они шагают к вольеру со слонами.

В районе полудня на пути им попадается большая деревянная скамья возле здания террариума, и Киара распаковывает бутерброды с джемом, которые собрала в ванной в «Эдеме». Кэти взяла с собой большую упаковку попкорна и несколько баночек черносмородинового напитка «Рибена», которые сразу раздает детям. Пока они едят, мимо важно проходит павлин, волоча за собой ослепительной красоты хвост.

– Смотрите, у него глаза на хвосте! – говорит Софи. – Мы такого же видели в «Удивительных животных»!

Поле обеда они продолжают осмотр: спускаются с холма, проходят мимо папуанских пингвинов по тоннелю к калифорнийским морским львам, которые ныряют в хлопьях пены, потом по лестнице поднимаются в секцию «Африканские прерии». Народ прибывает. Молодые парочки на свидании, держащиеся за руки. Компании подростков в одинаковых худи. Мамы и папы с рюкзаками, шагающие за своими детьми от вольера к вольеру и щелкающие фотоаппаратом. Чувствуют ли эти семьи на себе ее взгляд? Только посмотрите на них, ходят по зоопарку, молча и плавно, словно в танце, ожившие картины ее заветной мечты. Нужно вернуться, тебе нужно к нему вернуться. Она смотрит на эти семьи как на другой вид существ.

Во второй половине дня, когда они добрались наконец до выхода, дочки затаскивают ее в магазинчик, но там все слишком дорогое. Киара предлагает поесть мороженого, но Софи не хочет. Не хочет брелок за два евро и карандаш с символикой Дублинского зоопарка, а хочет мягкую игрушку в виде львиной игрунки, которая стоит двадцать восемь евро. Посреди магазина Киара тихонько объясняет дочери, что прямо сейчас купить ее не сможет, но на день рождения после Рождества – вполне возможно. «Но до него еще СТО ЛЕТ, – кричит Софи, – а я хочу прямо сейчас!»

В конце концов Киаре приходится через турникет вести Софи на улицу, пока все глазеют. Худшая мать на планете Земля, вот кто она такая. «Так нечестно!» – всхлипывает Софи.

Дэмиен тоже принимается ныть, выпрашивать телефон, который забрала у него Алекс. Люси заснула в коляске. Элла тянет Киару за рукав: «Я устала».

Кэти отдает коляску со спящей Люси Киаре:

– Последи минутку. – И поворачивается к Софи, Дэмиену и Элле. – А вы, банда, айда за мной.

За кафетерием располагается покрытый травой холм с эстрадой у подножия. Кэти смотрит на троих детей, которые внезапно перестали ныть и теперь смотрят на нее с усталым любопытством.

– Ну что, банда, – говорит она. – Могу поспорить, для такого у вас кишка тонка.

Широко раскрыв глаза, дети наблюдают, как Кэти ложится на траву и начинает скатываться вниз по холму, ударяясь боками и бешено бранясь. Рыжие волосы растрепались и торчат во все стороны. Софи визжит от восторга, прижимает ладошки ко рту. Элла уже присела, готовая последовать примеру Кэти. Дэмиен проверяет мамину реакцию, как будто хочет удостовериться, что это безопасно, а потом со смехом ложится на землю и срывается вниз.

– Вот это женщина, – говорит Киара. Кэти уже внизу, поднимается и отряхивается, распахивает руки, готовится ловить детей в свои объятия.

– Она потрясающая, – говорит Алекс. – Хороший друг. Одна из немногих, кто остался со мной рядом. – Продолжает она после небольшой паузы: – Кэти сказала, что ты только что ушла от мужа?

– Да, всего пару месяцев назад.

– Тебе повезло, что комнату нашли так быстро. Я ушла год назад, но, когда сделала это в первый раз, нам с Дэмиеном пришлось спать на диване в доме моей мамы. Некуда было приткнуться. У мамы живут три мои сестры, все с детьми. Десять человек в доме, одна ванная. Так мы прожили полгода. Но кто-то сразу приземляется на лапы, да? Работаешь?

– Пока нет. Пытаюсь что-то найти. Подала резюме в кучу мест, но пока даже на собеседование не приглашают.

Алекс кивает.

– Не останавливайся. Что-нибудь подвернется. Как только начнешь сама зарабатывать, будешь чувствовать себя более независимо. Но вот что я тебе скажу: постарайся не связываться с судами, а если все-таки окажешься в суде, то не надейся, что тебе там кто-то поверит. Не выводи его из игры насовсем. Не отказывай в общении с детьми. Делай все как можно дружелюбнее. Надо быть поумнее, понимаешь? Он будет пытаться контролировать тебя при помощи детей. Эти мерзавцы всегда используют детей. Они знают… Знают, что это наш криптонит.

– СМОТРИ НА НАС, МАМОЧКА! – кричит Элла.

– Я смотрю, смотрю, малышка.

– И ты на меня смотри, мам! – кричит Дэмиен.

Алекс поднимает вверх оба больших пальца, и он широко улыбается.

– Классный мальчишка, – говорит Киара. – Такой симпатяга.

Алекс мягко улыбается.

– Он весь мой мир, – говорит она. – Такое безумие, знаешь. Гэрри раньше внимания на него не обращал. А теперь заговорил о совместной опеке пятьдесят на пятьдесят. Если бы я знала, что он на это пойдет…

На мгновение она замирает, глядя на Дэмиена, который катится с холма в третий или четвертый раз следом за Софи и Эллой, а потом встает и снова бежит вместе с ними наверх, сухие веточки в волосах. На лице Алекс, наблюдающей за сыном, смесь любви и ностальгии.

– Но, если честно, – продолжает она, – даже если бы я знала о том, что последует, о судах и всем таком прочем, я все равно бы ушла. Или закончила бы так же, как все эти женщины в новостях. Добилась бы минуты славы.

Киара не знает, что сказать.

– Ты неплохо справилась, – наконец выдавливает из себя она. – В прошлый раз, когда я уходила, я продержалась всего месяц.

Ее голос звучит покровительственно, снисходительно – совсем не такой тон она хотела выбрать.

Алекс поворачивается и смотрит на нее. Темно-карие глаза, ресницы длинные, как у ребенка. Впервые за весь день она встретилась с Киарой глазами, и у Киары возникает чувство, что новая знакомая смотрит на нее оценивающе.

– У тебя еще все впереди, – наконец произносит она. – Одно дело – уйти. И совсем другое – сжать зубы и не вернуться обратно.

На следующий день после утреннего детского сада Киара везет дочерей в парк Сант-Стивенс-Грин. Здесь все изменилось с ее студенческих времен. Где, например, утки? Вместо них злющие чайки. Она фотографирует девчонок на небольшом каменном мостике, ведущем в центральную часть парка, и отправляет фото маме и Шинейд. Обе шлют в ответ сердечки. Чудесные куколки.

Элла жмется к ее руке. Софи суетится, пытается пройти по самой кромке воды и не упасть в пруд. Киара ведет их на лужайку рядом с летней эстрадой, где загорают несколько парочек, а маленький мальчик учится кататься на велосипеде, неловко петляя по усеянной маргаритками траве. Девочки привыкли, что их раскручивает высокий, почти двухметровый папа. Киара хочет показать, что с ней тоже может быть весело.

– Бегите ко мне, – говорит она дочкам. – Вперед! Вы бежите, я вас ловлю.

Софи смотрит скептически, а Элла срывается с места, бежит к маме и подпрыгивает. Киара раскручивает младшую за руки, словно на старинной карусели. Худенькие ножки летят по воздуху.

– Теперь моя очередь, – говорит Софи.

– ЕЩЕ, ЕЩЕ! – кричит Элла.

Они любят, когда их раскручивают, а потом падать на влажную траву. Мокрые коленки, грязные попки – и в обратный путь, по Графтон-стрит. Они заваливаются в номер сто двадцать четыре, добавляют запачканные кроссовки и легинсы с зелеными от травы коленками к общему бардаку. Киара идет в ванную, включает воду и брызгает в ванну немного детского геля для душа. Осталось немного, надо использовать экономнее. Когда она выкладывает ланч-боксы в раковину в ванной, приходит сообщение от Райана:

«Как насчет сегодня? Заезжайте посмотреть на птенцов».

Он добавляет эмодзи: чашечка кофе, сердечко и желтый цыпленок. Соблазн велик. Складная сушилка для белья, посудомойка, жженые крошки в глубине тостера, выдвижные ящички с чистыми, свернутыми носочками. Шаг в сторону от всего этого стресса.

Воспоминания, вызывающие эйфорию. Ночами она иногда сидит в ванной с телефоном, бесцельно блуждает по интернету, чтобы отвлечься, опасается засыпать. И вот однажды она прочитала о том, как мозг цепляется за хорошие воспоминания, моменты счастья. Поэтому у нее в голове часто прокручивается сцена первой брачной ночи, когда он никак не мог расстегнуть пуговицы на белом платье с юбкой-годе, и вот они, смеясь, падают на кровать, и…

«Нет, мы заняты», – отвечает она.

Вода из крана бежит под большим напором, над ванной поднимается пар. Киара убирает телефон, сердце колотится в груди. За это ей придется поплатиться. Она пытается отодвинуть в сторону страх, вернуть себе радость, какую испытывала сегодня в парке, зовет дочек:

– Жду вас в ванной, малышки!

Элла прибегает первой, стягивает носочки. Софи какое-то время, нахмурив лоб, воюет с пуговицами в форме сердечек на кофте.

– Тебе помочь, Соф?

– Нет, я сама!

Еще через пару минут Софи вздыхает:

– Эх, давай ты, мам.

По очереди освобождая из петельки каждую пуговицу, Киара поднимает взгляд на дочку и осторожно изучает ее выражение лица. Интересно, она заметила, что мама расстроена? Так сложно скрывать свои эмоции от дочерей в таком ограниченном пространстве. Софи вдруг целует ее в нос.

– Мне нравятся зеленые крупинки в твоих голубых глазах.

– Спасибо, милая.

– Откуда они там?

– Застряла! – Майка скрывает Эллино лицо. Киара сдергивает ее одним движением. Когда девочки обе раздеты, она сажает их в теплую пенную ванну.

Элла отказывается сидеть, она встает, широко расставляет руки для равновесия, пошатывается на пухлых ножках.

– Смотри на Эллу. Она сёрфит! – кричит Софи.

15

Начало июня, становится все жарче. В приемной «Ротунды» по кругу показывают одно и то же видео. Сначала причины пеленочного дерматита. Потом колики. Здоровое питание в семье. Улыбающаяся женщина бросает в кастрюлю сельдерей, горчицу и шпинат, но не успевает перемешать свое Здоровое Рагу Буднего Дня, когда картинка сменяется. Лучший гарнитур для спальни вашего младенца. Киара два часа терпела и теперь чувствует, что мочевой пузырь вот-вот лопнет, но в дверном проеме наконец появляется невысокая врач со светлыми волосами.

– Киара Фэй? Пройдите в кабинет, пожалуйста.

Возраст. Рост. Вес. Все как обычно.

– Вы испытываете страх по отношению к собственному мужу?

Молодая врач печатает не останавливаясь, как будто задала самый банальный вопрос в мире.

Почему она это спросила? По спине Киары ползет неуютный холодок, она меняет положение на стуле. Можно ли что-то понять по ее выражению лица? Усталость, настороженность, стресс? Неужели так видно?

– Прошу прощения, – продолжает врач. – Это стандартный вопрос. Мы его всем задаем. По статистике, случаи домашнего насилия учащаются во время беременности.

– В прошлые разы меня об этом не спрашивали.

– Может быть, нововведение. Новая система учета.

Врач устало улыбается одними уголками губ, пальцы застыли над клавиатурой, готовятся печатать.

Что случится, если она скажет «да»? Что за этим последует?

Горло сжимается от одной мысли.

– Нет, – отвечает наконец Киара, нервно смеясь и положив руку на живот. Спроси еще раз. Она смотрит на женщину, ее аккуратно причесанные волосы, расслабленный рот. Ну же. Спросите еще раз. Посмотрите, что я отвечу. Спросите, спросите же.

– Ложитесь на кушетку, пожалуйста, – говорит врач.

Холодный прозрачный гель на коже. Когда датчик прислоняется к животу, по телу Киары пробегает страх. Когда она впервые делала такое УЗИ, ей едва исполнилось двадцать четыре, она жила в Барселоне и встречалась с юным каталонцем, жившим по соседству. Тогда она ничего не знала о детях, не знала графика посещений врача и чего от них ожидать, но во время УЗИ в двенадцать недель она увидела на экране пустоту. Черное пространство матки. Ее полное одиночество.

– Замершая беременность, – позже расшифровал врач. Мама ее бойфренда, которая жила в Сан-Себастьяне, уже подарила ей крошечный белый кардиганчик, связанный своими руками. Даже после расставания с тем парнем Киара много лет возила с собой в чемодане эту вещицу с аккуратно сложенными вязаными рукавами, зажатую между другими вещами. Такое случается, говорила она себе. Это жизнь. Не всегда все идет так, как было задумано. Двое здоровых детей. Она должна быть благодарна судьбе.

Слезы бегут по щекам, капают на белую бумажную простынку.

Врач смотрит на экран.

– Ну вот, – говорит она. – Вот ваш малыш.

И правда, вот он. На экране над кушеткой белая запятая, то отчетливая, то снова размытая. Крошечная серая фасолина в центре комикс-облачка. Торопливый стук сердца.

– Они умерли, – сообщает Райан первым делом, когда открывает дверь. – Все, кроме одного.

– Мне жаль, – бормочет Киара, сотрясаясь внутри при мысли об этих крошечных тельцах, слепых глазах.

Софи заглядывает в ведро.

– А где остальные?

Прежде чем Райан успевает походя познакомить дочерей с понятием смерти, Киара улыбается и говорит:

– Прекрасные новости! Двое птенчиков улетели к своей мамочке!

К счастью, дети принимают это за чистую монету. Софи говорит, что единственный выживший – это Гонщик. Вороненок теперь стал размером с кулак и покрыт темно-серым пухом, в котором нет ничего общего с перьями. Райан показывает дочери, как нужно его кормить.

– Это легко, – говорит он. – Берем кусочек кошачьего корма, вот так. – Для демонстрации Райан берет пинцет для бровей, который она, должно быть, оставила в доме. – И бросаем прямо ему в клюв.

И снова писк. Если не знать, что в ведре птенец, в жизни не догадаешься. Понял ли этот бедолага, что мама за ним не прилетит? Темно-малиновый ротик открывается невероятно широко. Птенец проглатывает еду и тут же снова открывает клюв в ожидании следующей порции.

Что бы произошло, если бы она оставила Гонщика в лесу за игровой площадкой в Феникс-парке? Стали бы другие вороны носить ему в клювах еду, например вот эти, сидящие на телефонных проводах в Ботаник-клоуз? Скорее всего, нет. Судя по их грозным взглядам и агрессивным позам, они, возможно, убили бы его. Гонщик не может долго держать голову, он падает спиной назад в свое подобие гнезда. Ребенок трепещет у Киары в животе. Медсестра сказала, начало декабря. Малыш на Рождество.

Райан с улыбкой протягивает ей пинцет.

– Не хочешь попробовать?

Он улыбается, кладет руку ей на спину. Он пытается затянуть ее обратно, хочет, чтобы она вернулась. И присматривала за его птенцом, пока он в выходные играет в гольф. Но после ее разговора с Алекс, после сегодняшнего УЗИ что-то внутри нее изменилось.

Пара стрижей пересекают белую полоску вечернего неба за окном. Ронины любимчики. При таком весе тела у них самый широкий размах крыльев среди всех птиц в мире. Каждое лето они прилетают в Ирландию из Южной Африки и во время перелета спят прямо в воздухе.

Рука Райана у нее на затылке. Твердая, теплая, опьяняюще знакомая ладонь. Как легко представить себе, что она прижимается к нему и делает шаг в прошлое, в те далекие дни, когда все казалось таким…

Нет. Встряхнувшись, Киара выходит из транса. В голове громкий неприятный звук. Упавший на пол микрофон. На секунду его рука задерживается у нее на затылке, но быстро опускается.

– Нам пора возвращаться, – говорит она и добавляет после недолгой паузы: – Так больше нельзя, Райан. Дальше я буду оставлять девочек у тебя и возвращаться за ними через оговоренное время.

– То есть ты будешь привозить детей, а сама уезжать?

– Да.

– Несколько раз в неделю?

– Да.

Несколько – это сколько? Она злится на себя, что снова по привычке говорит обтекаемо, задабривая его.

Райан качает головой.

– Что все это значит? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Я за тебя переживаю, честно.

Она старается сделать так, чтобы голос не дрожал.

– Врач сегодня на приеме задала мне вопрос. Спросила, боюсь ли я тебя. И мой ответ «да», Райан. Мой ответ «да». Ты сейчас добр ко мне только потому, что тебе что-то нужно.

Неужели она это произнесла? Взяла и сказала ему эти слова? Господи Господи Господи, Киара. Ты что, действительно это делаешь?

– В каком смысле?

– Твоя доброта долго не продлится, – говорит она, откладывает пинцет и вытирает ладони о легинсы, а потом распрямляет плечи. – Еще чуть-чуть, и ты снова начнешь меня упрекать и критиковать. Как только я скажу «нет».

На лице Райана ужас.

– Ты что, шутишь? Я тебя так люблю. Я каждую неделю теперь хожу к психотерапевту. И она говорит, тебе нужна помощь. Говорит, это заученное поведение…

– Пойдемте, девочки.

Киара сажает Эллу на бедро, берет Софи за руку и идет к выходу.

В дверях Райан хватает ее за локоть.

– Так, значит, ты этого хочешь? Хочешь суда, определения места жительства детей? Думаешь, мы с тобой останемся друзьями? – Он фыркает, на лице презрительное выражение, от доброты и вежливости не осталось и следа. – Я не буду твоим другом. Ты сама это начала. Ты заварила эту кашу. Я получу то, что принадлежит мне по праву. Я их отец.

– Пожалуйста, отпусти. Все закончилось, Райан. На этот раз точно.

– А, то есть все серьезно, да? – Райан в бешенстве. Зрачки расширены. Вена пульсирует на лбу. У Киары колотится сердце. Он сжимает ей руку, приближает свое лицо к ее лицу и шипит: – Ты понятия не имеешь, в какое дерьмо вляпалась.

Она чувствует ладошку Софи в своей и крепко ее сжимает.

Райан отстраняется, уходит в дом.

Слезы застилают глаза. Она опускает взгляд.

– Мамочка, – говорит Софи. – Что тебе сегодня понравилось больше всего?

Тем вечером в гостинице она мажет руки лосьоном с маслом ши, массирует их и снимает с пальца обручальное кольцо. Убирает его в дальний карман сумки, застегивает молнию. Дыхание замедляется. Все это кажется нереальным. Она подходит к окну и смотрит на крыши. Какое-то движение заставляет ее вздрогнуть. Птичка? Но на дворе ночь.

Летучая мышь. Маленькая тень мелькает под фонарем.

Киара кипятит воду в мини-чайнике, делает себе чай с молоком. Она несет кружку к кровати, забирается в постель рядом с Эллой. Все будет хорошо, все будет хорошо. Дыши ровно.

– Мамочка?

– Элла. Пора спать, ты чего?

Киара спускается пониже, прижимается лицом к дочкиному лицу. Карие глазки, мягкие щеки.

– О чем ты думаешь, мамочка?

Пауза.

– Я думаю о ванной комнате своей мечты.

16

– Уборка номера!

На пороге мужчина чуть за тридцать. Загорелый. Голова обрита наголо. Темно-карие глаза. Улыбается.

– Доброе утро. Мы пришли сменить полотенца и простыни. А также осмотреть номер. – Он поднимает взгляд к потолку, словно сам этому не рад, и шепотом добавляет: – Не волнуйтесь, я не сниму фотографии, не заберу рисоварку, ничего подобного я делать не буду.

Киара распознает бразильский акцент, у него совершенно особый ритм. Из телефона, спрятанного в кармане мужчины, доносится динамичная музыка. Самба. Эту мелодию она слышала в барах и клубах Сан-Паулу, Eu Só Quero É Ser Feliz.

Всего начало восьмого утра. В коридоре открываются двери, слышны крики. Рейд на рассвете. Как будто сейчас начнут выселять. Уборка номера!

Молодая пара с младенцем стоит у двери своего номера. Мяукающий плач малыша отдается у Киары в груди. Пожилой мужчина из сто пятидесятого номера то заходит в комнату, то выходит в коридор и смотрит в пол. Из сто сорок второго мама, все еще одетая в халат, выводит четырех маленьких девочек и кричит на обслуживающий персонал: «Какая, черт возьми, в этом нужда?.. Я языком тут все нализываю… Никому нет дела до прав на частную жизнь… Домашняя работа, Эйва, ты забыла домашнюю работу!»

Кэти выплывает из номера в ярко-желтой кожаной куртке и с размаху хлопает дверью. Люси сидит у нее на руках, подростки, ссутулившись, шлепают сзади.

– Черт знает что, – шипит она в сторону Киары. – Поболтаем чуть позже, детка.

Мужчина, стоящий у нее на пороге, говорит:

– Слушайте, мне жаль, нужно выходить.

– Диего! – За его спиной – невысокая женщина с коротко остриженными черными волосами и несколькими серебряными гвоздиками в ухе, в руках папка-планшет. – Заканчивай сто двадцать четвертый. И побыстрее.

– Хорошо, босс, – отвечает мужчина с усталой улыбкой.

Киара смотрит на часы.

– Мне нужно выйти в течение ближайших пяти минут, иначе я опоздаю. – Она поднимает взгляд на мужчину. – Давайте поскорее. Девчонки, стойте, где стоите, возле окна.

Элла жует полинявшее голубое ушко Прыгуна. Софи скачет, взволнованная развитием событий.

– Кто этот мужчина? Что он делает в нашей комнате?

– Я Диего, – улыбается он. – А тебя как зовут?

– Я Софи, это Элла, а мама у нас – Киара! Мы на каникулах в БОЛЬШОМ ОТЕЛЕ. Потому что в нашем доме отопление поломато.

Киара собирает с пола в ванной влажные белые полотенца, со стыдом обнаруживая, как плохо они пахнут. Диего бросает их в корзину для стирки, стоящую у двери. Вместе они расправляются с постельным бельем. Она встает на кровать, расстегивает кнопки, а он стягивает пододеяльник и простыню на резинке. Что этот Диего подумает? Киара смотрит на комнату его глазами, одна небрежность и бардак. Посуда, оставшаяся после завтрака, в раковине ванной. Старый черный бюстгальтер на батарее. Пухлый мешок с грязным бельем у кровати. Открытая пачка подгузников на подоконнике.

– Мне пора бежать, – говорит она мужчине. – Нужно уже быть в машине. Я учительница английского. Нашла работу, сегодня у меня первый день.

Она так гордится, что не может это скрыть. Как она радовалась, получив на днях электронное письмо с предложением!

Диего кивает, быстро стаскивает простыню с раскладной кроватки Софи.

– Не может быть. Первый день? Нельзя опоздать.

Он бросает на кровать комплект чистого белья.

– Вот и все.

– Пойдемте скорее.

Киара хватает дочек за руки, и вместе они бегут по коридору. Уже возле пожарной лестницы они слышат крик Диего:

– Удачного первого дня!

Ее пригласили в языковой центр при университете неподалеку от «Веселых дней». Утром детский сад принимает детей бесплатно всего на три часа, но Мейрид предложила дополнительные часы после обеда, всего за тридцать евро за обеих девочек в неделю. Как-то слишком дешево. Может быть, Мейрид в курсе ее трудностей?

В языковом центре Киару встречает женщина в синем комбинезоне и серебристом пиджаке, она представляется Вероникой, заведующей учебной частью. Она протягивает Киаре папку-планшет и придерживает дверь, когда они выходят из офиса администрации.

– За последние две недели у нас большой наплыв студентов, – говорит она. – Столько студентов из Италии, что мы не знаем, как с ними быть. Мне пришлось менять местами преподавателей, перегруппировать сложившиеся классы. Ваше резюме нам просто бог послал.

– Я несколько лет не преподавала.

Несмотря на то что Вероника на высоких каблуках, Киара едва за ней поспевает.

– Ничего, скоро все наверстаете. Испытательный срок три месяца, вас устроит? После этого подпишем контракт. Ну вот, мы пришли.

Вероника ведет Киару в аудиторию на первом этаже, в старой части кампуса. Высокие подъемные окна увиты кружевом плюща. Парты расставлены полукругом, привычная рассадка для Италии, Барселоны, Сан-Паулу, где она когда-то преподавала. Киара ловит себя на мысли, что улыбается. Такое чувство, что она вернулась домой.

– Ну, тогда я вас оставлю, – говорит Вероника.

Студенты постепенно наполняют аудиторию, а Киара все не может перестать улыбаться. Она прячет волосы за уши, расправляет синий пиджак. Сколько лет она не стояла у доски? За это время она успела стать другим человеком, стала мамой, женой. Вообще она планировала работать, когда переехала в Ирландию и вышла замуж, но Райан всегда находил повод оставить ее дома. Когда она была беременна, он твердил, что работа неблагоприятно скажется на ребенке. Потом утверждал, что нанимать няню – слишком дорогое удовольствие. Столько энергии у нее каждый день уходило на то, чтобы продержаться до вечера. На то, чтобы расслышать собственные мысли.

Студенты рассаживаются, тихонько шепчась, достают учебники и ручки. Пятнадцать молодых людей и девушек, в основном чуть старше двадцати, сидят напротив доски и смотрят на нее с надеждой. Солнечный свет просачивается сквозь стену из плюща, окрашивает аудиторию в зеленоватый оттенок, покрывает пятнышками стены. Теперь, когда все заняли свои места, Киара прохаживается вдоль доски, просит студентов представиться, а потом берет маркер и начинает писать.

Мне тридцать шесть лет.

У меня есть собака и две кошки.

Когда-то давно я жила в Бразилии.

– Что из этих утверждений неверно? – спрашивает она.

Студенты смеются. Тиски волнения, сковавшего грудь, постепенно ослабляются. Легкое покалывание, какое ощущаешь, когда кровь приливает к затекшей руке или ноге. Они с дочками ушли из дома два месяца назад. А она уже вот где. Вот чем она занята. Все обязательно будет хорошо.

Киара так много улыбается, что кажется, сейчас заплачет. Показывает на строчки, написанные ее рукой с большим наклоном, на давно не мытой доске.

– Я серьезно, ребята. Это такая игра. Что из этого неправда?

Молодой человек на задней парте поднимает руку.

– Я думаю, вам не тридцать шесть, мисс. Где-то двадцать один, нет?

– А, вот кто будет моим любимчиком.

И снова смех. Но более амбициозные студенты уже включаются в игру. Киара пытается вспомнить имена, которыми они представились. Бьянка с Сардинии, Чжан из Ханчжоу и Юки из Осаки.

– Я думаю, вы не жить в Бразилии, учитель, – говорит Элиза из Сан-Паулу, откидываясь на спинку стула и пожевывая кончик ручки. В глазах озорные искорки. – Вы не сможете в Бразилии. Слишком жарко. Растаете. Как мороженое. Уф-ф.

Еще один взрыв смеха. Киара скрещивает руки на груди.

– Что ж, неплохо, Элиза. Но правда такова: у меня нет собаки и двух кошек. Зато есть двое детей. А теперь ваша очередь. Напишите три предложения, два правдивых, а одно – нет. Посмотрим, сможете ли вы обмануть своих одногруппников.

Киара ходит по классу, заглядывает в тетрадки через плечо. Большинство пишут по два относительно нейтральных, обыденных утверждения, а одно – явная выдумка. Я в Дублине уже три месяца. У меня двое братьев. Моя сестра Мадонна. Лучше всего удается обвести своих одногруппников вокруг пальца тем, кто понимает: лучший способ скрыть правду – сделать так, чтобы она выглядела обыденно.

Во время перерыва в одиннадцать часов она проверяет телефон. Сообщение от Райана, в котором он информирует, какие дни ему подходят на этой неделе. Вторник, четверг, первая половина дня в воскресенье. Она пыталась составить расписание, чтобы не приходилось все время переписываться, но он говорит, что не позволит связывать себя по рукам и ногам и не будет делать так, как ей удобно.

Она чувствует, как ее снова затягивает водоворот тревоги, но, выйдя из аудитории, видит в коридоре двух преподавательниц, которые машут ей и зовут выпить с ними кофе. Они покупают дешевый латте и садятся на скамью возле здания студенческого совета под навесом, увитым цветущей жимолостью. Женщины представляются: Оливия и Мэгги. Спрашивают, откуда она, в каких странах успела поработать. Вскоре Киара обнаруживает, что делится историями, смеется над шутками, и тревогу вытесняет из сердца ощущение приятельской компании. Давно забытое ощущение.

Вечером они сидят на ставшем привычным месте – на полу в коридоре, Кэти смеется, когда Киара рассказывает ей о Диего, о том, как они вместе меняли постельное белье.

– Похоже, он классный парень, – говорит Кэти.

– Дело в его акценте. И в музыке, которую он слушает. Он напомнил мне счастливые времена, вот и все. Когда мне было двадцать восемь, я ездила в Бразилию. Мне очень понравилось. Там я в последний раз чувствовала себя по-настоящему свободной.

– Снюхалась там с каким-нибудь бразильцем небось?

– Нет! У меня тогда никого не было. Но я была счастлива. Независима. А потом я вернулась в Шеффилд. Собиралась снова уехать. Начала педагогическую практику, почти ее закончила. Но потом познакомилась с Райаном.

– Вскружил тебе голову, да?

– Да. Он в Шеффилд приехал по работе, но, когда мы познакомились, его миссия практически подошла к концу. Мне исполнилось тридцать, и я закатила вечеринку в ирландском баре. Более взрослые родственники пили пиво и вспоминали прежние времена, а кое-кто из молодежи, включая меня, прямо оттуда пошел в «Свинцовую мельницу».

– Какую мельницу?

– Свинцовую. Это местный ночной клуб. И там я с ним разговорилась. Точнее, для разговоров было слишком шумно, но мы танцевали. Я была навеселе, а Шинейд какие-то шарики дебильные купила. В общем, я тогда из клуба сразу к нему и поехала. Оказалось, он с севера. Из Монахана. У меня бабушка оттуда родом. Он не был пьян, он вообще не пьет, но с ним было дико весело, я ржала до слез. И он казался таким искренним. Тупо, наверное, так говорить, да?

Кэти кивает и продолжает слушать.

– Он вмиг заполнил всю мою жизнь. От других парней, с которыми я встречалась, пользы было как от козла молока. Их невозможно было заставить взять на себя хоть какие-то обязательства. А с Райаном мы виделись каждый день. Он занимал все мои мысли. Мы встречались всего неделю, когда настал срок его возвращения в Ирландию. Он успешно сдал экзамен, необходимый для службы в государственном аппарате, в Дублине его ждала достойная работа. Он тут же позвал меня с собой. Я не нашла причин отказаться. А может быть, побоялась отказаться. Я чувствовала, что никого в жизни так не любила. И он постоянно говорил мне, какая я особенная, что я совсем не такая, как его бывшая, которая плохо с ним поступила. Я чувствовала себя обязанной о нем заботиться. Он любил говорить о том, какая у него тяжелая жизнь. Ему необходимо было знать, что его кто-то любит. Он говорил, что никто не понимает его так, как я.

– Так ты, оказывается, школьная учительница? И что же ты, не вернулась к работе? Каникулы длинные – да и почва какая-то под ногами.

– Ну, у меня тогда успехи были не очень. Самый последний этап педпрактики я завалила, загуляла с Райаном, и трава не расти. Сама виновата. То есть зачет я получила, но еле-еле. Да и в любом случае здесь преподавать я не имею права. Я не говорю по-ирландски.

Кэти смотрит на нее очень внимательно. А потом спрашивает:

– Кто тебе такое сказал?

Вечер вторника подкрался слишком быстро.

– На этот раз мама с вами не останется, малышки, – говорит Киара по пути к своему прежнему дому.

– Почему? – хмурится Софи.

– Нужно кое-что купить, крошка. Не сомневаюсь, вы прекрасно проведете время с папочкой. Повеселитесь с ним.

Он мгновенно открывает дверь, как будто стоял на пороге и ждал. Киара слышит свой собственный торопливый лепет, когда протягивает ему сумку для подгузников, объясняет, что дать детям на перекус и во что в случае чего переодеть их. Райан молчит. Она ощущает в воздухе его гнев.

– Заберу их в шесть, – говорит она.

– Хорошо.

Райан закрывает дверь прямо перед ее носом. Она борется с желанием немедленно постучаться.

Он же отдаст их обратно? Не наделает глупостей? Не увезет их куда-нибудь? Не сменит замки? Киара с трудом уговаривает себя уйти.

17

Сорок три подростка из Италии жмутся друг к другу у входа в языковой центр, как стая императорских пингвинов: черные капюшоны, руки в карманах, хмуро смотрят в экраны смартфонов. Судя по нарочитой сутулости, эти ребята считают виноватой в ирландском климате лично Киару.

– Самое главное, – с улыбкой говорит Вероника, протягивая ей папку-планшет и аптечку, – это показать им все главные достопримечательности. А, ну и никого не потерять. Это само собой.

Четверо итальянцев, сопровождающих подростков, уже куда-то улизнули, оставив Киару наедине с ребятами, которых она вывела из вестибюля и приготовилась вести на бульвар.

– Но в Италии же бывает дождь, правда?

Она явно делает ошибку, задавая этот вопрос подросткам, пока группа двигается в сторону автобусной остановки.

– Нет, – отвечает ей девушка в белых уггах и с агрессивными черными стрелками. – В Италии такого дождя не бывает.

Да конечно, рассказывай. Киара вспоминает дожди в Болонье. Как она пряталась под портиками. Как ездила по окрестностям на мопеде своей соседки по квартире. Как вела уроки в старом реконструированном палаццо неподалеку от площади Пьяцца-Маджоре.

Итальянцы плетутся по бульвару под балдахином мокрых летних листьев, ботинки и кроссовки громко шлепают по лужам. Слава богу, автобус подъезжает как раз тогда, когда они всей толпой подходят к остановке, но уместить сорок три подростка в салоне маршрута номер 13А – та еще задача. Дублинцы ставят сумки с покупками на колени, освобождая место для этого вихря духов, лака для волос и бесконечных жалоб.

– Не забываем говорить по-английски! По-английски! – говорит Киара – и вскоре устает повторять.

Когда они добираются до центра, дождь прекращается. На Гардинер-стрит солнечные лучи отражаются от окон автомобилей, и по пыльным георгианским фасадам расплываются водянистые узоры. По переходам с автоматическими светофорами проплывают бесконечные косяки людей.

Итальянцев совершенно не интересует улица О’Коннелл-стрит, здание Главного почтамта или краткая история Пасхального восстания. Снова начинается дождь, и группа прячется под портиком Главного почтамта. Ливень такой сильный, что мостовые кажутся белыми. Пожилой человек в спальном мешке держит картонную табличку: Бездомный прошу помощи спаси вас Господь. У него на коленях спит джек-рассел-терьер, подрагивая ушами. Один из ребят бросает монетку в стаканчик из «Макдоналдса» у ног старика.

Когда дождь немного стихает, Киара ведет их к мосту О’Коннелла, потом по Д’Ольер-стрит до Тринити-колледжа. Каждый раз, когда они переходят дорогу, часть группы не успевает, и всем приходится ждать на другой стороне улицы. У здания Тринити-колледжа она пытается рассказать подросткам, что маленькая деревянная входная дверь символизирует узкую дорожку к знаниям, но никто не слушает, да и дождь снова зарядил, словно орудие возмездия.

Обратный путь снова лежит через мост О’Коннелла. Лебеди отрываются от поверхности воды в Лиффи, отбивая крыльями злобный ритм.

На пешеходном переходе рядом с Дублинской иглой одна из девочек вдруг выкрикивает какое-то слово и свистит. Группа заметно оживляется. По рядам бежит радостное волнение. Первый проблеск энтузиазма за весь день. Сорокатрехголовое существо увлекает ее за собой, тянет в направлении Генри-стрит. В торопливой речи на итальянском она улавливает полное радости и ликования слово: «Шопинг!»

Она возвращается в языковой центр вымокшая, но ровно к началу послеобеденных занятий. Находит непрочитанное сообщение от Райана:

«Сегодня в пять. Не опаздывайте».

Он зол. Трудно это не заметить. В последние две недели она привозила девочек и уезжала, стараясь не вступать с Райаном в разговор. Уезжала каждый раз с гордостью. Ждала в кафе «Терновник». Или привозила партию грязного белья в «Мыльные пузыри» и наблюдала его вращение в барабане.

Мимо окна важно прохаживается сорока. Одна сорока – горе. К маме в сад каждый день прилетала пара сорок, оставляя небольшие блестящие сувениры вроде крышек от бутылок или шпилек для волос. Рона собирала их и хранила в старой консервной банке. Два – радость вскоре. Три – к девчонке. Четыре – к мальчонке.

Перед глазами все плывет. Она стоит посреди аудитории и пытается сосредоточиться, но студенты задают вопрос за вопросом.

– Как спрягается причастие настоящего времени?

– Как доехать на поезде до Белфаста и попасть в музей «Титаника»?

– В чем разница между настоящим простым и настоящим продолженным?

– Вот смотрите, – говорит она и берет маркер. Хоть один простой вопрос.

«WE LIVE IN A HOTEL» – «Мы живем в отеле». Это означает, что мы постоянно в нем живем.

«WE ARE LIVING IN A HOTEL» – «Мы сейчас живем в отеле». Это означает, что мы остановились в отеле временно.

Ребята смотрят на нее с ничего не выражающими лицами. Наконец Чжан поднимает руку:

– Учитель. Я не понимаю этот пример.

– И я не понимаю, – подхватывает Бьянка. – Зачем кому-то жить в отеле постоянно?

Они встречаются с Райаном в кофейне внутри торгового центра «Маркс энд Спенсер» на Генри-стрит прямо перед закрытием. Она собирается оставить детей и уйти, но, когда они добираются до места, оказывается, что Райан уже заказал ей кофе. Он пододвигает к ней латте.

– Мама же сегодня с нами потусуется, правда, девчонки?

– Мама, останься! – кричит Элла и обнимает мамины колени.

Софи держит ее за руку и не отпускает.

– Хорошо, останусь на несколько минут.

Они едят сэндвичи из коробочек, словно притворяются нормальной семьей, решившей спонтанно поужинать в пустом кафе, где официанты уже протирают столешницы и моют кофемашину. Райан купил девочкам по маленькому сэндвичу с сыром, и – Господь всемогущий — как же долго они едят, подбирают все до последней крошки. Райан сутулится. Киара напряженно улыбается, потягивая чуть теплый кофе.

– Как там птенец? – спрашивает она.

– Плохо, – отвечает он.

Она не понимает, откуда берется истерическое желание рассмеяться. Но, сдержавшись, произносит:

– Что, правда?

– Да. Хороших прогнозов тоже нет. Наверное, он умрет, как двое других.

– Ой… Плохи дела.

– Да.

Он ужасно выглядит. Веки покрасневшие, одет в старую серую куртку от спортивного костюма и заляпанные краской джинсы. Чувство вины включается в ней как рефлекс, но Киара одергивает себя. Он нарочно. Ты же знаешь, он пытается вызвать в тебе угрызения совести. Элла сидит у него на коленях, Софи болтает без умолку.

– Почему бы вам завтра не заехать домой и не посмотреть на Гонщика? – спрашивает Райан. – Ты хотела бы, Соф? Хочешь снова в свой уютный домик?

– Поедем к Гонщику! – кричит Элла, а потом принимается ныть и тереть глаза кулачками.

– Ну все, нам пора, – говорит Киара и начинает ставить тарелки на поднос. – Кое-кто очень устал. Пора баиньки.

– Мамочка, а я вообще-то еще даже не устала, – стонет Софи.

Райан идет вместе с ними через торговый центр, мимо детского, мужского отдела, затем продуктового.

– Я вас подвезу, – говорит он.

– Спасибо, не надо, мы сядем на автобус.

– Автобусом в Тереньюр? Это же целый час. Вы живете в Тереньюре, так? У Тани же дом в том районе?

Киара до сих пор не понимает, почему Райан поверил этой лжи. Она не видела Таню и других подруг из Тринити много лет. Само собой, у нее нет друзей. Как только она съехалась с Райаном, все дружеские связи, которые у нее были, начали постепенно ослабевать. Райан всегда усмехался, говоря о Тане и других ее сокурсницах, мол, хиппи-либерастки. Замечая, что она с кем-то переписывается, улыбается экрану, он мрачнел и застывал в таком состоянии на несколько дней. Даже когда девочки были совсем маленькие и у Киары забот был полон рот, он безостановочно писал ей сообщения. Потоки эсэмэсок наводняли ее дни, пока не утопили голоса друзей и те полностью не стихли.

– Малыш, ну пожалуйста. Я не собираюсь причинять тебе вред. Не глупи, поехали.

– Ботинок!

У самого выхода из магазина Софи останавливается. Левая кроссовка вот-вот слетит с ноги.

Райан вздыхает. Приседает на корточки, чтобы поправить липучку. Его руки становятся более нежными, голос – более мягким, когда он разговаривает с дочерью.

– Пусть папочка понесет.

Он поднимается, сует ланч-бокс Софии себе под мышку. Она не успевает вымолвить ни слова, как Райан берет обеих дочерей за руки и уводит их вперед, на улицу. Девчонки смеются, думают, это такая игра. Киара идет следом, словно зачарованная дудкой Крысолова из детской сказки. Она выходит за ним по пятам из торгового центра, затем поднимается на эскалаторе на парковку, все дальше и дальше, а в голове звучит одно слово: остановись. Поспешая за мужем, она пытается протестовать: «Честно, нас не нужно подвозить», но он не слышит, он не ответит, она попала в ловушку иррациональной логики, как бывает в кошмарах – тело как у робота, голосовые связки перерублены.

Не садись с ним в машину не садись с ним в машину не садись с ним в машину не садись с ним в машину не садись.

– В джипе же нет детских кресел! – говорит она, испытывая облегчение от внезапного осознания.

Райан не поднимает на нее глаза.

– Ничего страшного.

Он пристегивает их ремнями безопасности. Девочки в возбуждении от того, что их усадили так низко.

– Мы как в пещере! – говорит Софи. – И в окошко не выглянуть!

– Мы в берлоге у медведя! – подхватывает Элла.

Киара ныряет на переднее сиденье, под ребрами растекается ужас, и становится тяжело дышать.

Выезжая с парковки, он начинает говорить, не отводя взгляда от дороги:

– То, что ты делаешь, противозаконно. Забрала у меня детей, заставляешь их спать на чужом диване.

Как по щелчку. Смена настроения, как обычно, застает ее врасплох.

– Мы возвращаемся? – спрашивает Софи, тянет шею, выглядывая наружу.

Киара задерживает дыхание, ждет, что дочка вот-вот произнесет слово «гостиница».

– Все говорят, что мне нужно вступить с тобой в войну, – продолжает Райан. – Все в ужасе от твоего поведения. Друзья советуют тащить тебя в суд. Ты не собираешься возвращаться. Куда мне вообще ехать, черт возьми? Я не знаю дороги.

– Налево. Теперь направо… Через мост…

Они едут десять, пятнадцать, двадцать минут, переезжают через реку, мимо собора Христа, мимо собора Святого Патрика, и его голос становится все злее, слова расплющивают ее. Киара старается сосредоточиться на указаниях, как дальше ехать. Нужно уговорить его их высадить где-нибудь, все равно где. Таня когда-то давно и правда жила в Тереньюре, раз Райан помнит, лучше ехать туда. Кто знает, может, она там давно не живет. Сколько лет прошло. А если живет, что тогда? Что она скажет, увидев их на пороге? Как я все это объясню?

– Ты кинула меня. Забрала моих детей. Отшвырнула, как какую-то гниль. Отца своих детей! Своего мужа! А я только и делал, что любил тебя, заботился, всем обеспечивал, но нет, этого же недостаточно.

– Прямо. На следующем повороте налево.

Сама того не осознавая, она повторяет автобусный маршрут, по которому ездила, когда училась в колледже и жила в этом южном пригороде Дублина с несколькими подружками. Да, именно тут жила Таня. Рядом с домом, который Киара снимала на третьем курсе. По этим улицам они навеселе возвращались домой поздно вечером под руку, шагали мимо магазинов, мимо паба «У Брейди» на углу.

– Приехали!

Танин дом – один в ряду двухквартирных домов на этой улице. Белые водосточные трубы. Мокрый сланец. Серая штукатурка с каменной крошкой. Окна – как широко раскрытые глаза.

Райан тормозит. Киара отстегивает ремень безопасности, делает движение в сторону дверцы, но муж хватает ее за руку, наклоняется к ней и говорит едва слышным голосом:

– Ты меня слышишь? Это безумие. Ты же беременна, черт тебя дери. Ты не можешь просто так наплевать на мои отцовские права. Ты собираешься возвращаться или как? Если нет, я буду бороться за полную опеку. Я уже поговорил с адвокатом. Ты ведешь себя… безрассудно. Подвергаешь их опасности. Адвокат сказал, я легко выиграю суд.

Тело Киары скрутило в липкий узел, сердце стучит так сильно, что трудно дышать, трудно сосредоточиться, трудно говорить. Она вся дрожит, и он, разумеется, видит это. Кажется, это называется «температурный удар», когда, например, стекло разогревают до состояния, при котором оно ломается. Она вспоминает один вечер, когда ушла на рождественскую вечеринку. Твой несчастный ребенок орет не переставая. Она открывает дверь, а к ней уже тянутся Эллины ручки. Крошечное тело объято горячей дрожью. Нет, она не может оставлять их в его доме с ночевкой. Не может.

На заднем сиденье Элла жует ушко Прыгуна, а Софи заснула, свесив голову набок и открыв рот. Они думают, мы едем в гостиницу. Или домой.

– Мы скоро вернемся. – Слова вылетают сами собой, она не успевает подумать. – Нужно только собраться и все организовать. Максимум через неделю.

Райан смотрит на нее настороженно.

– Ладно. Если вы вернетесь, тогда так и быть. – Он ослабляет хватку, наклоняется над ручником, с силой вздергивает ее подбородок и целует. – Увидимся дома завтра вечером.

Он отпускает ее, и Киара выбирается из джипа, распахивает заднюю дверь, поднимает Эллу и усаживает на бедро, после чего отстегивает Софи, с трудом вытягивает ее на улицу и усаживает на тротуар. Софи потягивается, трет глазки, еще не проснувшись. Пока дочка не начала задавать вопросы, Киара хлопает дверью машины.

– Где это мы? – спрашивает Софи.

– Помашите папе на прощание, – отвечает Киара. Они подходят к ближайшей подъездной дорожке и останавливаются возле папоротника в вазоне. Киара притворяется, что ищет в сумке ключи. Райан не заглушил мотор. Хоть бы никто не открыл дверь. Умоляю, только бы Таня, а еще хуже – кто-нибудь вежливый и незнакомый не открыли дверь этого милого домика. Пожалуйста пожалуйста пожалуйста. Но Райан ненавидит ждать, его терпение вышло. Он сигналит, машет рукой и уезжает прочь.

Как только задние габаритные огни скрываются за поворотом, Киара торопливо поднимает детей. Впереди она замечает желтый леденец автобусной остановки и едва не вскрикивает от облегчения. Отсюда все маршруты ведут в центр. Просто нужно подождать автобуса, и они скоро окажутся в «Эдеме». На остановке Элла без сопротивления садится к маме на колени. Киара утыкается носом в волосы дочери, вдыхает запах пота и детского шампуня и чувствует, как медленно и постепенно сердечный ритм выравнивается. Софи забирается на пластмассовое сиденье, продолжая заваливать ее вопросами. Мерцают уличные огни, в темноте отливающие вишневым.

Разгар туристического сезона, в фойе очередь из нескольких семей. Мужчины в футболках и солнечных очках, поднятых на лоб. Женщины с загорелыми ногами в льняных бриджах или юбках макси. Дети с маленькими чемоданчиками, раскрашенными под коров, поезда или драконов. На улице, за вращающимися дверями, Лорен поднялась на стремянку и поливает цветы в висящих кашпо. С вялых бегоний на головы еще одной группы туристов, выгружающихся из яркого автобуса, капает вода.

Киара ожидает на ресепшене, нервно стуча ногой и перебирая волосы. Перед ней регистрируется компания женщин с блестящими крылышками и нимбами: наверное, девичник. Софи и Элла обнимают колонны в фойе.

– А для чего они? – спрашивает Софи.

– Не знаю, милая. Они держат потолок.

– Чтобы потолок не упал никому на голову, да? Круто. А дома таких нет.

За стойкой регистрации женщина с темным хвостиком в очках, улыбаясь, поднимает на Киару глаза. На бейдже имя: «ИЗАБЕЛЬ».

– Чем я могу быть полезна?

– Мне нужно зарегистрироваться. Киара Фэй. Мы с пятого этажа.

– Секундочку.

Снова та серая папка. Изабель листает файлы, вынимает некоторые документы, хмурится, кладет обратно в папку. Только не выбрасывайте нас на улицу не выбрасывайте на улицу пожалуйста не надо.

– А, вот. Кажется, здесь одна подпись отсутствует, мне оставили записку, чтобы я напомнила вам это сделать.

– И все?

– Да, на данный момент все.

– А письма для меня нет? Из службы размещения?

Изабель осматривает рабочий стол. Плотная белая рубашка, черный галстучек, встревоженность на лице. Маленький вентилятор позади только гоняет туда-сюда теплый воздух.

– Нет, для вас пока ничего, извините.

– Спасибо, – говорит Киара и отворачивается от стойки.

Софи обнимает маму за талию.

– Мамочка, а вот когда мы были птичками, то какими птичками мы были?

– Что-что? Софи, прости, я сейчас не могу. Элла, слезай со стола! Нельзя забираться на стол! Мы же не дома.

Софи вздыхает.

– Да, а когда, кстати, мы поедем домой? Папа говорит, отопление починили. И птенчик Гонщик растет, у него уже настоящие перья!

– Здорово, милая.

Она вежливо кивает приехавшим в отпуск женщинам с детьми, которые ловят ее взгляд и улыбаются девочкам. Само собой, есть только два суждения, что может делать в отеле беременная женщина с выводком неряшливо одетых детей. Либо ее выгнали на улицу, либо их неряшливость – признак исключительного богатства, когда становится плевать на внешний вид. Наверное, про нее думают второе.

До зарплаты еще целых две недели. Пока нет смысла искать себе жилье. Ей понадобится две тысячи евро на оплату первого месяца и еще две тысячи евро залога.

Уборка на пятом этаже больше не повторялась. Она часто вспоминала то утро с Диего, когда их руки в унисон заправляли свежее постельное белье.

Терпеть сообщения от Райана больше нет сил. Он пришел в ярость после ее признания в том, что они не вернутся. Она вынуждена была так сказать, чтобы отделаться от него. Врунья. Ломаешь детям жизнь. Ни с того ни с сего. Просто взяла и ушла. Мы могли бы быть так счастливы.

На этот раз Кэти не дает двери захлопнуться при помощи огнетушителя. Теплый воздух просачивается в комнату через открытые окна. Вспотевшая, раздражительная, усталая Люси сидит у мамы на коленях в коридоре.

Худой молодой человек прислонился к двери запасного выхода и разговаривает по телефону. Киара часто видит его здесь, он всегда разговаривает на незнакомом ей языке. Если присмотреться, он оказывается старше, чем можно подумать с первого взгляда, но благодаря худобе, мешковатым худи и бейсболкам, а также бросающейся в глаза ранимости он скорее напоминает чьего-то сына-подростка, который пытается найти, к кому сесть на хвост в такой поздний час и доехать до дома.

Женщина из номера сто сорок один тоже нараспашку открыла дверь, младший ребенок сидит в коляске в холле. У нее есть небольшой пылесос, она постоянно убирается. Примерно раз в неделю женщина выставляет все вещи в коридор и захлопывает дверь. Из-за двери слышатся крики: это она ругается с мужем. Иногда в коридоре оказываются и ее дети. Сидят на горах из полотенец, коробках с посудой и книгами. Потом она целый день заново раскладывает все в комнате, составляет этот пазл. «Твои засранцы снова все разнесут», – однажды сказала ей Кэти. Женщина промолчала в ответ.

– Вынимают мне душу, – говорит Кэти, обмахивая себя листовкой степ-шоу «Риверданс». – Я с ними с ума сойду. Ты еще не знаешь последние новости.

Они разговаривают, прислонившись к прохладной стене в коридоре. «Взгляни», – говорит Кэти и протягивает ей свой телефон. Паутинка трещин в углу экрана. Киара смотрит видео, на котором парень в черной толстовке взбирается вверх по бетонной стене под пульсирующие звуки техно. Перелезает через решетки. Делает сальто назад на лестничных пролетах. Офисные здания, превращенные в тематические парки. Мрачные бетонные мосты – в горки для катания. Киара жмурится, когда парень едва не пролетает мимо цели. Когда его голова проходит в миллиметре от бетонных плит.

– Следопыты побороли страх, – говорит закадровый голос. – Паркур помогает присвоить себе городскую среду, переосмыслить ее потенциал.

– Паркур. Вот чем заинтересовались мои старшенькие. Мелкие вонючки. Называют это «водным паркуром». Другими словами, бросаются в Лиффи с высоты. Глаза на чертов затылок от такого вылезают.

Киара хмурится.

– А плавать они умеют, Кэти?

– Ага, хер там плавал.

Однажды утром она видит на экране смартфона незнакомый номер и снимает трубку в надежде, что это Центральная служба размещения. И мгновенно жалеет об этом, услышав голос свекрови: «Киара, что происходит? – говорит Ассумпта. – Райан-Патрик позвонил мне. Ты разбила ему сердце. Какое-то время ему казалось, что все наладится, но теперь, по его словам, надежда растаяла без следа. Но ты же не собираешься сделать это снова? Сделать это с детьми».

Райан-Патрик. Она регулярно забывает, что так звучит его полное имя. Как отчихвостила ее Шинейд, когда она с ним познакомилась. «Ну все, ты теперь у мамы на хорошем счету на веки вечные, особенно когда выйдешь замуж за чистокровного ирландца с самым ирландским именем в истории. Отличный ход, Киара. Ты выиграла, конец игры. Серьезно, Киара, я сдаюсь. Ты меня сделала».

– Райан говорит, ты не вполне здорова? А к доктору ты обращалась? Я очень беспокоюсь о детях. Сегодня утром я была на мессе и сказала отцу Бойлю, что есть одна семья, за которую нужно особенно молиться. Разве ты хочешь попасть после смерти в ад, Киара? Этим вопросом действительно стоит озаботиться во время земного существования.

Ад. Она вспоминает собор Апостола Петра в городе Вик, фреску адского пейзажа, раскинувшуюся над колоннами, стенами, потолками. Искореженные конечности, умоляющие взгляды воспаленных глаз, ужас на лицах. После того как она в первый раз там побывала, Киару мучили кошмары, она просыпалась в квартире с закрытыми ставнями на окнах, смотрела в темноту и видела лишь голые монохромные формы.

– Думаю, это несправедливо, – наконец произносит она. – Вы слышали только его версию. Вы сами признаете, что Райан бывает очень…

– Я достаточно услышал, – вклинивается мужской голос. Это Грэм, отец Райана. Разумеется, они же всегда звонят вдвоем по громкой связи. – Что ты можешь знать о супружеской жизни? – говорит ее свекор. – Выросла с матерью-одиночкой, в бедности, да еще и в Англии. А ведь мы предупреждали Райана-Патрика, чтобы держался от тебя подальше. Нашел бы хорошую девочку правильного происхождения и с правильными представлениями о вере.

– Так вот, милая, – вступает Ассумпта, – что мы хотели спросить. Ты собираешься возвращать Райану его детей? Или нам пора дать ему денег на адвоката?

Адвокат. Киара так и знала, что он замышляет что-то такое: слишком уж он затаился в последние недели. В «его» дни, пока она отстегивает Софи и Эллу и выгружает из багажника сумки с игрушками и снеками, он стоит в дверном проеме, сложив руки на груди. Потом сразу начинает возиться с девчонками, подхватывает их и крутит, не обращая на Киару внимания.

Она не знает, что хуже: когда он постоянно ищет контакта или, наоборот, молчит. В периоды молчания она держит нос по ветру, чувствует себя в западне. Так было всегда. Раньше она всегда знала, когда разозлила его, и тяжелее всего давалось ей ожидание реакции. Это чувство леденящего ужаса в самой глубине живота.

Киара несколько раз проверила информацию на сайте Педагогического совета Ирландии. Но только когда она звонит Шинейд и рассказывает, что обнаружила, правда обретает окончательные очертания.

– Я все время имела право преподавать в ирландской начальной школе, с первого дня, – сообщает она сестре однажды вечером. – Тебе дают три года на изучение ирландского, и все эти три года прекрасно можно работать.

– Срань какая, – цыкает сестра. – А он тебе говорил, что этого делать нельзя, так?

– Да, убеждал меня, что это невозможно. Нет, и все. Для людей неирландского происхождения путь в профессию закрыт.

– Но ты-то, блин, ирландка!

– Ну знаешь ли, не до мозга костей. Я здесь не родилась и выросла не в Ирландии.

– Киара! Тебя воспитывала мама-ирландка! У нас вся семья ирландцев. У тебя ирландский паспорт! Вот же ублюдок. Всегда находит, куда тебя побольнее уколоть. Знает твои слабые места. Ты разве этого не видишь?

– Шинейд. Как эти слова могут мне помочь?

– Прости. Господи. Слушай, хорошо, что ты выяснила правду. Ты можешь преподавать в школе, как всегда и хотела.

– Ну, допустим, не всегда. Когда-то я хотела быть поэтом-перформером, помнишь? Таскала тебя на всякие поэтические мероприятия.

– Да уж, помню, но это был легкий сдвиг по фазе, – смеется Шинейд. – А как вообще он отнесся к новости? Ты же сказала ему, что все кончено. Капает тебе на мозги, когда ты привозишь девчонок?

– Его мать звонила. Говорит, он нанимает адвоката.

– Бог мой, Киара. Тогда и тебе пора озаботиться поиском.

18

Двадцать семь – двадцать восемь градусов. Пожары в горах. Полыхают вересковые пустоши. Днем на пляже яблоку негде упасть. После наступления сумерек Киара везет дочек в Сандимаунт побегать по гальке. Они собирают ракушки и плещутся на мелководье.

Живот растет, его уже невозможно спрятать под просторными блузами. Счастливый, ни о чем не догадывающийся пузырь, распирающий летний сарафан за семь евро. Элла замечает веснушки на ее плечах и кричит: «На мамочке игра в точки!»

Ввели запрет на использование шлангов в бытовых целях. В аэропорту Шаннон зафиксирован новый температурный рекорд – плюс тридцать два градуса по Цельсию. По всему Дублину раскуплены детские бассейны «лягушатники». На волне FM104 Джим и Джеки в прямом эфире задают вопрос, кто где видел в продаже детские бассейны. Звонит мужчина и сообщает, что только что наблюдал, как выгружают около десятка бассейнов в районе Финглас, возле строительного магазина «Вудиз». Когда Киара приближается к «Веселым дням», в эфир звонит женщина, которая сообщает, что у «Вудиз» все бассейны раскуплены и она вне себя от бешенства.

После работы в те дни, когда Киаре не приходится отвозить девчонок к Райану, она везет их в Феникс-парк. Трава на газонах выжжена. «Это же сено!» – кричит Софи, бегая по лужайке. Элла следует за сестрой, волоча за собой Прыгуна. На ней только соломенная шляпа, слой солнцезащитного крема и провисший подгузник. Киара пытается приучить ее к горшку, пока с переменным успехом. С борта ванной свисают маленькие штанишки. На гостиничном ковре темные пятна, оставшиеся после небольших аварий, последствия которых Киара попыталась устранить. На всех тематических сайтах написано, что важно надевать на ребенка штанишки и ни в коем случае не возвращаться к подгузникам, а еще никуда не ходить целую неделю и сидеть дома, пока малыш окончательно не привыкнет ходить в туалет на горшок. Но оставаться в номере в такую жару просто невозможно.

Невероятно, какое в этом году жаркое лето.

Каждый день в «Эдем» прибывают новые и новые гости. Когда бы Киара с девочками ни проходили мимо центрального входа, на обочине всегда припаркован еще один белый автобус. Туристы разбирают чемоданы, и на голову им капает вода из кашпо.

Где же спят все эти люди? Гостиница явно наполнена до отказа.

Каждый раз, когда Киара звонит в Городской центр помощи бездомным, чтобы подтвердить бронирование номера в «Эдеме», сердце колотится в груди. Она старается удержать радостное чувство, которое пробирает ее в учебной аудитории, но это все равно что пытаться удержать воду в ладонях. Тревога не дает ей спать ночами. Как Райан поведет себя дальше? Что, если ей откажут в статусе бездомной? Что, если она не попадет в список на получение жилья? А если и попадет, как ей найти дом?

В такую жару девчонки все время потные, раздражительные. Иногда гиперактивные, иногда, наоборот, чувствуют слабость, растягиваются на белом гостиничном одеяле, как морские звездочки. В ресторане «Эдем» им подают шарики ванильного мороженого, высокие стаканы с кубиками льда. Софи и Элла растапливают кубики в руках, кричат: «Смотри, мамочка, смотри, какое у меня ледяное колечко!»

Каждую ночь она просыпается оттого, что сводит ноги, и долго стоит на плитке в ванной, переступает с ноги на ногу, старается успокоиться. Из-за предохранительных защелок окна приоткрываются совсем чуть-чуть. Кэти говорит: «Это для того, чтобы мы не выпрыгнули». Каждое утро дерзкое и непокорное солнце встает и ярко освещает мир.

Так жарко, что невозможно ни о чем думать.

Конец июля. В полночь на банковский счет Киары приходит ее первая зарплата – и она принимается плясать. Первая зарплата больше чем за пять лет. Девчонки спят, так что она прыгает в ванной.

Вот как она выплывет. Она выживет и найдет себе новый дом. Стабильная работа и деньги, собственные деньги всегда помогали ей избегать неприятностей. Зарплата и деньги, которыми ей помогла Луиза, позволят ей за пару месяцев скопить залог. Возможно, ей даже хватит на регистрацию в Педагогическом совете, и тогда она начнет искать работу в школе, начнет учить ирландский. Желание запрятать все деньги подальше борется в душе с порывом потратить их в ту же секунду.

Она довольствуется запланированным на выходные походом в Аквариум в Брее. В чернильной колыхающейся тьме Софи и Элла прижимаются носиками к стеклу. Наблюдают, как морские дьяволы проплывают мимо, словно парят под водой.

Одной знойной ночью в конце июля Киара оставляет спящих Эллу и Софи в номере сто двадцать четыре и выходит в коридор. У нее с собой два электронных ключа, на случай, если один не сработает. В пижамных штанах для беременных и майке она идет по коридору, ощущая каждый шаг опухшими ступнями. Она знает, что так делать не по правилам, но все-таки дожидается лифта и заходит в металлическую кабину, где нажимает на первый этаж.

Киара нажимает ручку двери с матовым стеклом, ведущей в ресторан «Эдем», и, к ее удивлению, дверь поддается. Столы накрыты для завтрака. Серебряные приборы. Плотные льняные скатерти, которые не сгибаются в углах и торчат жесткими оборками.

Киара ждет у прилавка со столешницей из нержавеющей стали, пока в зале не появляется один из кухонных работников, который несет стопку белоснежных тарелок. На бейдже значится имя: «ДИАРМАЙТ».

– У вас есть апельсиновый сок? – спрашивает Киара.

– Кухня закрыта, – говорит Диармайт, но осматривает ее еще раз. – Но я, конечно, спрошу шеф-повара, подождите минутку.

Во время беременности ей всегда хочется чего-то такого. Сильных вкусов. Горького. Соленого. На прошлой неделе она протащила детей через всю Кейпел-стрит до вьетнамской забегаловки, которую помнит со студенческих времен. Свежевыжатый ананасовый сок. Рис и курица в кляре, соленая и такая вкусная.

Диармайт возвращается со стаканом свежевыжатого апельсинового сока. Киара благодарит его, смущенная своей просьбой. Смущенная жадностью, с которой глотает ледяной сок.

Она забирает полупустой стакан сока в фойе, где так тихо и прохладно, и пространство освещает лишь мягкая лампа на ресепшене. Электрические свечи в непропорционально массивных фонарях типа «летучая мышь» мерцают в полутьме. По потолку бегут небольшие диски белого света. Дорожка, ведущая в никуда. Киара замечает склонившуюся над книгой голову Марка за столом регистрации. Обслуживающий персонал пылесосит, протирает поверхности от пыли.

Знакомая по пятому этажу женщина сидит за столом у окна и укачивает младенца. Она тихонько напевает, ее нежный голос плывет по пустому фойе. Это старая ирландская колыбельная, которую Киара знает, но не может вспомнить название. Среди прочих ее когда-то давно пела мама, когда они с сестрой были детьми.

Киара тянется к сахарнице, вынимает все пакетики и раскладывает по столу. На каждом – старая ирландская пословица на обратной стороне, с переводом на английский. Мудрые слова. Заковыристые загадки. Чего она ищет? Знака свыше? Какой-то подсказки?

Наконец Киара поднимает глаза и видит Диего. Он протирает соседний столик, мычит себе под нос и кивает в такт неслышной музыке. Волосы отросли, в короткой бородке блестит седина. Мешковатые черные штаны и черная футболка. Витая татуировка на предплечьях. Заметив Киару, он вынимает наушники и подходит к ней, по-прежнему держа в руке тряпку.

– Как у вас дела?

– Какой я бардак развела, – говорит она, оглядывая стол. – Извините, я сейчас все уберу.

– Ничего страшного, – говорит он. – Может быть, вам еще сахар нужен? Вам точно хватит?

– Мне нужно учить ирландский, – отзывается она. – Но взгляните. Я даже не знаю, как все это произносится. – Киара протягивает Диего пакетик. На нем написано: “Ar scáth a chéile a mhaireann na daoine”.

Диего читает вслух английский перевод:

– «Друг для друга люди могут стать убежищем». Подождите-ка.

Он достает телефон, вытаскивает пару тонких очков для чтения, которые можно купить в торговом автомате.

– ДИЕГО! – кричит менеджер из дальнего угла фойе.

– Минутку, Катя! – отвечает он. – Убежище… Убежище… – Он хмурится, свет экрана отражается в очках. – Да. Убежище. Дом. Это означает, что люди могут быть друг для друга домом. Да. Мне нравится эта мысль.

– Хотя она не совсем правдивая, да?

Диего снимает очки, подбирает слова, но менеджер снова зовет его. Он вздыхает:

– Мне пора. Увидимся еще?

Когда она звонит в дверь в четверг вечером, Райан преграждает ей путь, стоя в дверном проеме со скрещенными на груди руками. Девочек нигде не видно. Киара заглядывает ему через плечо, надеясь увидеть Эллу и Софию с рюкзачками, в которые она укладывает игрушки и снеки перед каждым визитом.

– Они готовы?

– Нет. Они никуда не поедут. – Райан делает шаг вперед. – Софи говорит, вы живете в отеле, да?

Страх пронзает все ее тело, она снова пытается заглянуть в дом через его плечо. Где дети? Почему она их не слышит?

– Я не хотела тебе говорить, – говорит она. – Знала, что ты разозлишься.

– И поэтому решила просто мне соврать?

– Я собиралась рассказать, просто…

– Вранье. – Он тычет указательным пальцем прямо ей в лицо. – Наши взаимоотношения с самого начала были сплошным враньем. Ты никогда меня не любила и плевать хотела на этих детей. Думаешь только о себе. – По голосу Киара понимает, что он изо всех сил старается контролировать себя. – Дети останутся здесь, – продолжает он. – Я не отпущу их с тобой в какой-то замызганный отель. Они могут остаться здесь, это их дом…

– Мамочка! – Элла проскальзывает на улицу. – Сумка очень тяжелая!

– А я потеряла кофточку, мама. – Софи шагает следом, вытирает нос рукавом рубашки с бабочками. – Ту фиолетовую с пуговками в виде сердечек.

– Она в машине, малышка.

Киара стоит как скала. Не успевая ничего понять, ее дочери проходят к «Микре». Ей нужно только увезти их отсюда поскорее.

– Увидимся в четверг, – говорит она Райану.

Он едко смеется.

– Так что же, ты хочешь опять просто так уехать? Думаешь, опять легко отделаешься, да?

Он вынимает из заднего кармана джинсов белый конверт и протягивает ей.

19

Киара усаживает Эллу в коляску, пристегивает, просит Софи крепко держаться за ручку. Августовский вечер, они втроем проходят мимо площади Колледж-грин, поднимаются по Дэйм-стрит, выходят на Камден-стрит. В некоторых пабах окна и веранды открыты нараспашку, толпы людей выходят на тротуар. Толкая перед собой коляску и сжимая потную ладошку Софи, Киара видит, как ее дочь всматривается в лица. Элла задирает голову и изучает гаргулий, злобно взирающих с высоких балюстрад. Киара думает: «Только не рассказывайте отцу, что так поздно гуляли по улице. Он и так утверждает, что я плохая мать, только этого не хватало».

Они бредут мимо «Джорджа», мимо «Лонг Холла», оставляют позади «Космо-бар». Она не бывала здесь в такой час аж со студенческих времен. Киара чувствует себя так, будто снова надела ботфорты по колено и завязала высокий хвост, как делала в те годы. Невозможно поверить, что то же самое тело, которое переносилось по этой же улице из душного бара на туманный танцпол, теперь одето в легинсы для беременных, держит за руку одного ребенка, толкает другого перед собой в убитой коляске, мимо автобусной остановки и…

Пришли не туда. Это не то здание. Перед ними церковь кармелитов на Уайтфрайар-стрит, в которую Райан приводил ее на воскресную вечернюю мессу. Был у них такой еженедельный ритуал, когда они только поженились. Во время службы она витала в облаках, а после они заходили в китайский ресторанчик, неподалеку отсюда на Эйнжер-стрит. Киара пытается понять, что за чувства вызывает в ней это воспоминание, но это все равно что смотреть видео о чужой жизни. Она ощущает только оцепенение, холодный вес конверта в сумочке.

Софи с присущим ей любопытством уже подвела их к двойным дверям, просит зайти внутрь.

– Смотри, мамочка. Классно!

Церковь почти пуста. Перед входом репетирует непрофессиональная группа, поют что-то про любовь Христа, но все время спотыкаются и начинают заново. Софи и Элла глазеют на мраморные статуи святых. У алтаря – многоярусное сияние. Малочисленные туристы бросают звонкие монетки в ящик у ног святого Валентина. На постаменте возле раки тяжелая книга, в которой влюбленные пары оставляют заверения в любви и благодарности. Райан тоже что-то написал, когда впервые привел ее сюда. Что-то про родство душ.

– Здесь похоронено сердце святого Валентина, – говорит она детям неожиданно для самой себя. – Помните, есть такой праздник, День святого Валентина? Когда мы чмокаем друг друга в щечки и говорим: «Я люблю тебя!»

– А почему только сердце? – спрашивает Софи. – Куда они положили остальные части тела, руки, например? Ноги. Живот. ПОПУ! Ха-ха. Куда они дели его попу, мам?

– Господь всемогущий. Тсс, давайте-ка потише. Мы же все-таки в церкви.

– Мамочка? А что бы случилось, если бы его сердце перенесли в какое-нибудь другое место? Например, на крышу, и оно как застучит – БУХ-БУХ-БУХ – и все услышали бы? Что бы тогда случилось? А если бы твое сердце оказалось на крыше, мам? Что тогда, а?

В соседнем здании, в котором размещается общинный центр, паркетный пол размечен яркими квадратами и треугольниками. НЕ КУРИТЬ. ВНИМАНИЕ, МОКРЫЙ ПОЛ. В Музыкальном обществе в продаже билеты на представления плавучего театра. Лотерейные билеты, три с половиной евро. К окантованной металлом двери желтым скотчем приклеены самые разные объявления. Потолки высокие, как в спортзале. Завешенная сцена. Все какое-то облупившееся, поблекшее. Надежды на элегантное решение проблемы тают с каждым Киариным шагом под скрип детской коляски.

На пластиковых стульях у стены расположилась пара, оба уставились в смартфоны; другая женщина мерит шагами помещение с младенцем на руках. Возле сцены мужчина за пятьдесят сидит за складным столом перед раскрытым ноутбуком.

Судя по его виду, он, возможно, тут главный, и Киара решает подойти к нему.

– Прошу прощения. Я ищу Центр бесплатной юридической помощи.

– Тогда вы пришли по адресу, – отвечает мужчина. – Я запишу ваши данные, а потом в порядке очереди вас вызовет адвокат. – Он надевает очки для чтения и внимательно изучает экран ноутбука. – Могу я узнать ваше имя? – Он печатает одним пальцем, вслух произнося ее имя по буквам. – К-И-А… Хорошо, чем мы можем быть вам полезны?

– Я недавно ушла от мужа. – Щеки так сильно горят, наверное, они уже цвета кирпича. Пот пропитывает худи. – И теперь мне нужна помощь.

А еще я беременная, мы с детьми живем в гостинице, муж только что вручил мне вот это письмо, и…

Мужчина ставит пару «галочек».

– В чем причина расставания с мужем?

– Не знаю. Мне было… Мне было с ним сложно. Смогу ли я поговорить с адвокатом сегодня?

– Сложно? Такой вариант не предусмотрен. Рукоприкладство… Супружеская неверность… Сексуальное насилие?..

Сердце начинает стучать сильнее, Киара отводит глаза. Одной рукой она толкает вперед и возвращает обратно Эллину коляску, другой распутывает волосы.

– А нет варианта «другое»?

– И то верно. Такое есть. Другая причина. – Мужчина снова произносит по буквам. – Д-Р-У-Г-О-Е… Если хотите, можете присаживаться. Ожидайте вызова адвоката.

В небольшом кабинете над общинным центром Киаре пожимает руку стройная женщина. Она представляется именем Грейс. Киара молниеносно находит взглядом на столе официальный бланк: Грейс О’Рейли, адвокат, специалист по семейному праву и делам опеки и попечительства. Киара протягивает женщине белый конверт.

– Муж вручил мне этот документ. Это повестка в суд.

Пока адвокат открывает конверт и вынимает лист формата А4, Киара отстегивает Эллу и вытаскивает ее из коляски, а потом берет планшет и включает очередную серию «Удивительных животных».

– Всего несколько минуток, хорошо?

Она садится на стул напротив адвоката. Старается взять себя в руки.

Грейс складывает письмо и аккуратно кладет его рядом с собой на стол.

– Как вы наверняка знаете, бракоразводный процесс нельзя начать раньше, чем через два года после начала раздельного проживания супругов. Но прежде всего давайте обсудим предпосылки вашего расставания. Расскажите о своем браке. Когда вы познакомились с будущим мужем?

– В 2013-м.

Киара медлит, вспоминая, как увидела его в первый раз. Он вошел в ирландский паб в Шеффилде вместе с компанией приятелей. У нее был день рождения. Идиотские шарики вокруг. Той же ночью в душном зале в стиле семидесятых в «Свинцовой мельнице» их тела так близко, его пальцы у нее на шее.

– Вы начали встречаться?

– Да. Ему предложили хорошую работу в Ирландии, так что в Шеффилде мы провстречались совсем недолго. После возвращения в Ирландию он каждый день мне звонил. Хотел, чтобы я переехала как можно скорее. Я планировала найти в Дублине дом в аренду, но ему не понравилась эта идея. Он сказал, что, если мы действительно хотим быть вместе, нужно рискнуть и не бояться.

Грейс записывает историю Киары от руки в желтом блокноте юриста. Дневные лампы освещают ее мягкую седину, свет играет в опаловых серьгах.

– И что случилось, когда вы с ним съехались?

Киара отвечает не сразу. Объяснить это по-прежнему непросто. Они просто стали жить вместе. Казалось, должно было начаться большое совместное приключение, но он всегда был чем-то недоволен, часто отстранялся. Он даже целовал ее как-то по-другому, не так, как в самом начале. Ей уже хотелось, чтобы он стал тем парнем, с кем она познакомилась в Шеффилде. Она скучала по нему, хотя и смеялась над собственными мыслями. Как можно скучать по человеку, который находится рядом с тобой?

– В общем, мы сразу поженились. В сентябре 2013 года.

Грейс снова возвращается к своим записям.

– Сколько, получается, вы друг друга знали на тот момент? Три месяца, так?

– Да, знаю… Поспешное решение. Он очень хотел жениться. Я подумала, это сделает его счастливым. А потом меньше чем через месяц я уже забеременела Софи. И думала, это опять же сделает его счастливым.

Киара рассказывает про обе беременности. Про развитие событий в их семье. Про свою первую попытку уйти. Про теперешнюю попытку. Про жизнь в гостинице.

Когда Киара завершает рассказ, Грейс осматривает исписанную страницу. Постукивает ручкой по словам. На что именно направлен сейчас ее взгляд? Понесся через холл… Зрачки расширены, лицо белее белого… Позвонила в полицию, но повесила трубку… Наказывал молчанием… Резкие перемены настроения… Ходила как по минному полю… Угрозы… Кошмары…

Киара чувствует и знает, что есть колоссальный разрыв между этими аккуратно сформулированными фразами и реальностью той ночи, когда она сидела на кровати, качая Эллу на руках, а он кинулся к ней, как… Как кто? Как одержимый. В нем не осталось ни капли человеческого тепла и сочувствия. В ней сработал инстинкт, сердце стучало как сумасшедшее, не давая дышать. Из всех подобных ночей она, по непонятной ей самой причине, всегда вспоминает только эту.

Грейс поднимает со стола конверт.

– А теперь, значит, он прислал вам повестку в суд.

– Он вручил мне ее на днях, когда я забирала от него детей.

Грейс раскрывает письмо, пробегает глазами по строчкам.

Софи научилась увеличивать звук на планшете. «У всех тигров уникальный узор на шкуре, как отпечатки пальцев у человека! В дикой природе сейчас живет лишь малая часть всех тигров планеты!» Киара подходит к детям и убавляет громкость.

– Он претендует на полную опеку. Утверждает, что ваше проживание в гостинице неприемлемо. И хочет, чтобы дети жили с ним.

От этих слов Киару пробирает дрожь.

– Ничего, ничего. – Грейс протягивает ей коробку салфеток. Киара достает одну, сморкается, комкает салфетку и сжимает в кулаке как можно сильнее, чтобы не закричать в голос. – Постарайтесь сохранять спокойствие, Киара. Мы поборемся. Он когда-нибудь оставался с детьми, ухаживал за ними?

– Я оставляла их иногда, но только на пару часов. И ни разу он не был с ними наедине всю ночь, даже когда мы были вместе. А целый вечер он провел с ними в прошлом году. Один раз.

Рождественская встреча для мам, которую организовали «Веселые дни». Она тогда не услышала три первых звонка от Райана. Твой несчастный ребенок орет не переставая. Торопливые извинения, прочь из ресторана. На красный свет. Киара слышала Эллин плач с противоположной стороны улицы. Райан тряс ее, как куклу. Когда он в таком состоянии, до него не достучаться. Он не видел и не слышал ее. Элла практически прыгнула к ней на руки из его рук – МАМА-МАМА.

Грейс слушает молча.

– Вы кому-нибудь об этом рассказывали? Компетентным органам?

Киара качает головой.

– Знаю. Звучит так глупо.

– Это совсем не так.

Адвокат снова пробегает взглядом по своим записям, стучит ручкой по столу.

– Дом в Гласневине не в собственности, а в аренде. Так что у вас нет на него законных прав. Смотрите, что я предлагаю сделать. Мы подадим встречное уведомление. Вступим в переговоры с его адвокатом и попробуем договориться.

– Но одна моя подруга посоветовала ни за что не идти в суд.

– Верно. Когда можно избежать суда, лучше и правда его избегать. Когда оказываешься перед судьей, ситуация может принять самый неожиданный оборот, но вообще пути всего два. Некоторые судьи признают такое явление как эмоциональный абьюз. Другие стоят горой за права отцов, что бы там ни произошло на самом деле. И именно они присуждают времяпрепровождение с отцом раз в две недели – или совместную опеку пятьдесят на пятьдесят. Или даже полную опеку. В суде невозможно ни на что повлиять.

Грейс по-прежнему хмурится, глядя на исписанный листок.

– Меня больше всего беспокоит ситуация с вашим местом жительства, Киара. Это может стать препятствием. По сути, вы сейчас не можете обеспечить детям стабильного места проживания. Он, само собой, повернет это в свою пользу. Я бы прямо завтра с утра еще раз обратилась в службу размещения. Пора как-то на них надавить.

«Тигры чуют добычу на расстоянии в три футбольных поля! Они пользуются своими мощными зубами…»

– МЫ ХОТИМ ДОМОЙ.

– Мамочка, – говорит София и тянет ее за рукав. – А тетя даст нам какой-нибудь подарочек?

– Нет, милая, она же не доктор.