Не знаю, что это было. Взрыв. Цунами. Безумие.

Не мог поверить в то, что отказался от нее когда-то. Семнадцатилетний глупый мальчишка.

Хотя…мы оба знаем, что тогда это не привело ни к чему бы хорошему. Как и сейчас. Когда Мика была на грани, с ее губ срывалось: «Это в последний раз, это в последний раз, это в последний раз…».

Конечно. Да только я решаю здесь, какой раз – последний. И пока меня полностью устраивают наши отношения.

Пока она не решила полезть дальше.

– Но откуда он? Скажи, – острая боль разрубила мне сердце, но она опять была недолгой. Будто оно напоминало мне, что к чему. Что оно владеет положением.

– Этот шрам? – непринужденно спросил я. Если она узнает откуда этот хренов шрам, она тут же уйдет, и я больше никогда ее не увижу. – Ладно, я расскажу тебе правду.

Она прижалась ко мне сильнее, чувствуя, что я расскажу сейчас какую-то глубокую и важную историю в моем прошлом, которая поможет ей понять меня. И понять, почему я такой. Вспыльчивый. Неуравновешенный. Почему любил только драться и каждый день спускал свою жизнь в унитаз.

Но страшная правда была в том, что я ПРОСТО такой.

Не было никакой психологической травмы. Не было темного тяжелого прошлого. Не было ничего, чтобы сделало меня таким ублюдком.

У меня была бедная, но относительно нормальная семья. Отец не бил меня бутылкой по голове, а мать даже вышла замуж за богатенького, чтобы «обеспечить мне прекрасное будущее», которое я благополучно засунул в задницу.

Мне нравилось быть свободным от клише и предрассудков. И делать то, что я хочу. Вот и все.

Я знал, Мике хочется как-то оправдать меня, и она ждет невероятно грустной истории. Но ее нет. Разве что одна, но это вряд ли можно назвать «убийственной травмой». Да, я ненавидел мир, когда скотина из моего гетто свернул шею моей ласточке, но…я пережил это.

Хладнокровно. Спокойно.

Хотя запомнилось, черт возьми, надолго. Мне двадцать шесть, а я до сих пор помню, как в ее глазках погасла жизнь.

– Этот шрам я получил в драке. Их было несколько. Пырнул ножом по груди, но не до мяса. Так, царапина, – Мика вглядывалась в меня так, будто надеялась, что я говорю правду. – Ничего особенного, веснушка.

– Правда? – ее зубы впились в пухлую нижнюю губку, которую я истерзал сегодня до крови. – Майкл.

– А?

– Я ненавижу, когда мне лгут. Сегодня я была полностью твоя. И вчера…

– И завтра.

– Майкл! Я хочу узнать тебя…

– Ты узнала. Меня пырнули ножом, что в этом такого?

– У меня нехорошее предчувствие.

– Это потому что ты переживаешь за свою попку, – я не удержался и сжал ее ягодицы в руках, чувствуя, как еще чуть-чуть и не выдержу. Я готов к новому решающему раунду.

– Майкл, нет. Ты можешь не думать о сексе хотя бы пять минут?

– Они прошли, – я потянулся к ее ягодным губам, но она отстранилась.

– Поклянись, что это правда.

– Отвечаю, малыш. Это правда, – положа руку на шрам, проникновенно говорю я.

Она злится, но кажется начинает мне верить.

– Спасибо, за правду, – она нежно присасывается к моей нижней губе, и это так охренительно, что мне почти становится стыдно за ложь.

А что я скажу? «Прости, Мика. Я не просто омерзительная сволочь, как ты думала. Я тот убийца, который даже не дал твоему мужу шанса полежать в коме и выбраться из нее? Понимаешь, его сердце достали и сделали это как можно быстрее, чтобы спасти меня?». Неважно. Я не знал подробностей. Врачи говорили, что мозг Доминика погиб почти сразу, но не говорили ли они это для общего успокоения?

Я не мог этого сказать. Она задушит меня подушкой. Моя девочка может это.

– Ласточки, – выдыхает она, гладя мои ключицы. – Почему?

– Сегодня вечер откровений? А что мне за это будет? – я снова шлепнул ее по ягодице и грубо сжал ее нежную кожу. Остался синяк, и он мне нравился.

– Майкл! Не сейчас. Не сегодня, – она поцеловала мою татуировку, и у меня снова был готов. Уже пора.

– Майкл, ну, расскажи мне, – она начала ласкать меня, поглаживать все мое тело, при этом тереться щечкой о мои ключицы. Нежное мурлыкающе создание, которому невозможно отказать.

У меня развязался язык. Я рассказал ей о ласточке из детства, чувствуя себя полным идиотом.

– Это на удачу в боях. Символ свободы и того, что все рано или поздно будет хорошо. Знаешь…они как какой-то талисман. Некоторые люди носят крест. Я часто видел, как они сжимают его, молясь Богу. Я никому не молюсь, никому не поклоняюсь. Но когда меня бьют под дых, и мне кажется, что в глазах вот-вот потемнеет, я думаю: «я не могу проиграть. На мне мой талисман.». Я думал, у каждого человека есть такой.

– У меня нет, – Мика пожимает плечами.

– Я думал, это твое кольцо. Ну, ты понимаешь…ты до сих пор носишь его.

Мика замолчала, но прижалась ко мне еще крепче. Черт возьми, она даже не представляет, что прижимается сейчас к груди того, кто отнял сердце у ее мужа. Немыслимо. Как в какой-то мудрёной научной мистике.

– Нет, это не талисман, – просто и с грустью в голосе ответила она. Оставалось пять минут до конца ее дня рождения, и я совсем забыл о главном подарке. О том, который обещал ей, когда она прыгала с моста. Черт возьми.

– Теперь он у тебя будет. Дай мне минутку, – я бесцеремонно открыл одну из тумбочек. Одной рукой нащупал бархатный футляр и открыл его.

– Повернись спиной, – приказал я и удивленно вскинув брови, Мика послушалась. Я застегнул на нежной шее, покрытой моими засосами, цепочку.

Я почувствовал какую-то еще большую власть над ней. Будто повесил на нее цепь, радар, который всегда поможет мне отыскать ее.

Мика дотронулась рукой до кулона, что теперь покоился в углублении меж ее ключиц. Опустила голову, рассматривая его.

– Майкл, он такой красивый, – Мика кинулась мне на шею, ее разгоряченные соски прижались к моей груди. О да, девочка. Не нужно слов. Отблагодаришь иначе.

– Угу.

– Спасибо, – она оседлала меня сверху, позволяя члену ощутить насколько влажная у нее девочка. Снова. Или…все еще? Она вся в своих соках.

Член вновь заныл, но не болезненно, а в предвкушении добавки.

– Отблагодаришь кое-чем другим, – я со шлепком опустил две ладони на ее упругие сочные бедра.

– Не дождешься, – шепнула она, наклоняясь к моему уху.

Чистый кайф.