Я рассказала им не о пещере, пожаре и одеяле, а о ссоре на краю обрыва – ссоре беспричинной, но все же имеющей какие-то причины, как часто бывает, – и о том, что моя сестра была вне себя от ярости.

– Она не хотела, – сказала я. – Просто сорвалась.

Я не могла простить ей снотворное, тайны и слишком поздние признания. Я не верила, что она не впутает в это меня, раз у нее теперь есть своя жизнь: партнер, будущее. Однако я была осторожна. Я объяснила, что все это было ошибкой, несчастным случаем, который мог случиться с кем угодно.

Я заплакала, когда они оставили меня одну в той комнате.

Я ждала, представляя, как ты сидишь за рулем, а на заднем сиденье спит наш сын, и расстраивалась из-за того, что тебя так неожиданно вытащили от родителей. Наконец меня провели в вестибюль, и я с невероятным облегчением увидела твою машину перед полицейским участком. А потом я увидела тебя: ты был в джинсах и рубашке, ты сильно хмурился, но казался таким высоким и надежным. Ты что-то говорил, стоя у стойки, и я почувствовала себя в безопасности. Я не стала отвлекать тебя и бросилась к нашему сыну, который сидел на деревянном стуле – в пижаме, с твоим телефоном в руке – и смотрел мультики. Я так обрадовалась, когда ты повернулся ко мне.

– Мы можем ехать? – спросила я.

Ты кивнул, взял сына на руки и нервно потянулся ко мне. Ты помрачнел, когда кто-то поднялся по каменным ступеням, прошел через вращающиеся двери и направился к стойке.

Чарли увидел меня, замотал головой, ткнул пальцем.

– Это безумие! – закричал он.

– Сэр… – сказал мужчина за стойкой.

– Не неси чушь, Билли. Где она?

– Чарли, дружище… – сказал полицейский, – ты… посмотри.

– Если ее отпускают, то…

Я вошла во вращающиеся двери, прижавшись к тебе всем телом, прикасаясь к нашему сыну, чувствуя, как бьется его сердце, сквозь мягкий хлопок пижамы.

Чарли повернулся к нам и крикнул мне через стекло:

– Что ты натворила? Что ты сказала?

Простил бы ты меня за все остальное, за прежнюю ложь, если бы не возникла новая? Смог бы ты смириться с тем, что у твоей жены была когда-то семья, сестры и кузины, которые никогда не всплывали в разговоре? Смог бы ты жить с осознанием того, что с самой первой встречи между нами оставались секреты? Смог бы ты не вспоминать об этой поездке?

Возможно.

Я чувствовала, как ты ерзаешь в машине. Я смотрела, как дождь превращается в снег, тающий на черной дороге. Я напевала глупые песенки, чтобы успокоить недовольного сына, который одновременно перевозбудился после трех суматошных дней, проведенных в большой семье, и хотел спать, потому что спал всего пару часов, и то в машине. Я увидела, как ты шевельнулся и вздрогнул. Я проследила твой взгляд до зеркала заднего вида. Я тоже подвинулась, чтобы посмотреть на нашего мальчика.

Я видела, как он откинул голову на спинку детского кресла, как на носу у него выступил пот.

– Ну так что случилось? – прошептал ты.

Я рассказала тебе все с самого начала, и, когда мы дошли до той части, где были скалы, полиция и ты повел меня обратно к машине, ты снова нахмурился. Я подумала, что, возможно, ты решаешь, способен ли ты простить меня, видишь ли ты будущее со мной. Я решила – на мгновение став оптимисткой, – что раз уж решение далось тебе так тяжело, то ты, вероятно, вернешься ко мне. Ты уравновешенный человек, руководствующийся логикой. Кто будет отказываться от длительных отношений, брака, дома и ребенка, не зная совершенно точно, что надежды нет, что исправить ничего невозможно?

Забавно, правда? Моя поездка должна была создать новое будущее для нашей семьи, а вместо этого она полностью его разрушила. Судя по всему, мы были не так близки, как нам казалось. Я знала тебя не так хорошо, как воображала. Я знала, что ты умен. Но я просто не осознавала насколько. Ты откашлялся, как всегда, прежде чем сказать что-то важное.

– Лидия толкнула Эмбер, – сказал ты и снова нахмурился, – но почему?

– Потому что Эмбер убила Пейдж.

– Но она знала об этом много лет.

– Она не была уверена до конца.

– А мне показалось, что была.

– Да… – начала я. – Но надо учесть и то, что произошло на утесе…

– Хм?

– Потому что она не призналась.

Я несла чушь. Я чувствовала, как слова вылетают из моего рта по отдельности, как будто не смешанные краски, грязные пятна, нелепые звуки. Я заставила себя сделать глубокий вдох.

– Наверное, просто все всплыло на поверхность. Наверное, этого было слишком много.

А потом ты снова нахмурился. Ты продолжал думать, пытался разобраться в чем-то, в чем не видел смысла.

– Я пыталась их остановить.

Еще одна глупая ложь.

К этому времени я должна была понять, что уже слишком поздно. Мне следовало знать, что ты уже все знаешь, что старые выражения стали правдой: я сама рыла себе могилу и подливала масла в огонь.

– Просто это кажется маловероятным, – сказал ты.

Ты не обвинял меня во лжи – по крайней мере, напрямую. Ты просто констатировал факт.

– Пожалуйста, расскажи еще раз конец истории.

Я наблюдала за тобой в суде всего пару раз. Обычно после этого мы шли куда-нибудь обедать или ужинать. Мне нравились твои выступления, нравилось, как ты то повышаешь, то понижаешь голос, как стремительно жестикулируешь, как подмигиваешь мне, когда никто не смотрит. Я видела, как ты произносишь те же самые слова «Расскажите еще раз».

Я сделала, как ты велел. Я повторила последнюю часть истории: что она пожимала плечами, толкалась, а потом упала – или, точнее, ее столкнули – с края обрыва. Я сказала, что это заняло одно мгновение, и это мгновение было почти осязаемым, и она исчезла. Словно бы растворилась в ветре.

– Ясно, – сказал ты.

– Да, – согласилась я.

– Можно еще раз? Вот самый конец, с дракой и толчками?

Тогда я поняла, что все кончено. Я поняла, что ты все знаешь.