Я предоставила тете возможность открыть дверь и долго слушала, как она объясняла дяде, что накануне вечером ничего ужасного не случилось, и что он не может ничего знать, потому что его там даже не было, и что не мог бы он перестать на нее кричать, большое спасибо, потому что это не она предложила поиграть в прятки, и, боже мой, они же дети, идиот, они так и должны себя вести!

Я еле дышала, притаившись за дверью гостиной.

Я тоже обижалась, сама не понимая почему, когда он критиковал ее кафтан и заколки в виде бабочек. Я подслушивала, ожидая, что он снова заговорит о пещере, – потому что он всегда хотел кого-то обвинить, – но вместо этого он болтал о фургонах на дороге, о ребенке, который заплакал на заправке, и своих новых водонепроницаемых часах. Я легла на диван и вытянулась, коснувшись пальцами рук и ног обоих подлокотников. Я прислушивалась, но все остальные спокойно спали.

– Хочешь кофе? – спросила тетя.

– Я хочу увидеть свою дочь, – ответил дядя.

И тогда, как по команде, над головой раздались шаги, начали открываться и закрываться ящики, зашумел кран в ванной, и единственный ребенок, за которым дядя признавал право на существование, сбежала по лестнице и бросилась ему в объятия.

– Малышка Пейдж! – воскликнул он.

А потом хмыкнул и сказал, что она становится слишком тяжелой и что девочкам нехорошо быть тяжелыми.

– Иди уже, – сказала тетя Мардж. – И верни ее до ужина, пожалуйста.

Я смотрела из окна, как он закинул ее на плечи, слышала, как она радостно завизжала. Я подождала, пока не зарычал двигатель, а затем прокралась в кухню. Мама сидела в халате, склонившись над очередной таблицей, а миска с хлопьями стыла в стороне.

– Он уехал.

– Я знаю.

Она вздохнула, выпрямилась, потянулась и замотала головой, так что у нее даже щеки задрожали.

– Так-то лучше.

Я кивнула.

– У тебя все хорошо?

Она разгладила свои бумаги на столе, вытерла каплю кофе. Я тогда думала, что финансовый отчет – это когда все по очереди отчитываются, и не понимала смысла калькулятора, мелких цифр, написанных карандашом без нажима, и бесконечных таблиц.

– Скучаешь?

Я балую нашего мальчика. Я все еще кормлю его с ложечки, укачиваю перед сном, застегиваю липучки на его ботинках. Мне не нужно этого делать, потому что он умеет сам есть и одеваться, и он должен засыпать самостоятельно. Но я ничего не могу с собой поделать: я мать, и я должна быть матерью. Я думаю, что и через десять лет, и еще позже я все еще буду делать за него многое, хоть это и совсем не нужно. Интересно, знала ли моя мама, что тем летом мы вели себя не так, как, по ее разумению, полагалось детям: не рисовали красками, не устраивали поиски сокровищ в старых ящиках из-под яиц, не рисовали карты с кладами.

– Хочешь, я нарежу тебе цветной бумаги для гирлянды? – спросила она. – Или давай покрасим футболку разводами?

Я покачала головой.

– Ну ладно. Скажи, если чего-нибудь захочешь.

Потом я лежала на полу в гостиной, закрыв дверь и жалюзи, чтобы хоть немножко спрятаться от жары. На день рождения мне подарили небольшой набор разноцветных бусин, и я оставила их в коттедже. И теперь я нанизывала их на тонкий розовый шнурок: красные цветы, голубые бабочки, сердечки в желтую полоску.

Лидия растянулась на животе у камина и медленно складывала рамку пазла. Эмбер сидела на корточках перед кофейным столиком, писала что-то и бормотала цифры себе под нос.

Пейдж все еще гуляла где-то с моим дядей. Наверняка он кормил ее сладостями и покупал игрушки. Такое случалось несколько раз каждое лето. Лидия очень радовалась возможности остаться дома и тихо поиграть. Мне кажется, она вовсе не замечала тучи, которая опускалась на коттедж, когда он приезжал. Я становилась гораздо счастливее, когда он снова уезжал домой. Эмбер обычно делала вид, что ей наплевать, что ей вовсе не хочется пообщаться с отцом. Но она яростно что-то писала, изо всех сил стараясь закончить, и все время поглядывала на дверь.

– Ладно, – сказала она наконец. – Хорошо.

– Что у тебя хорошего?

Я стянула у нее со стола лист бумаги и начала рисовать вазу с цветами, стоявшую на каминной полке: большие пухлые листья и тонкие корявые стебли.

– Я закончила эту часть, покажу ему, когда он вернется.

Я сомневалась, что дядя будет восхищаться ее проектом, – не то что ты, когда сын показывает тебе раскрашенные отпечатки рук или особенно длинную палку с детской площадки. Я надеялась, что он найдет в себе силы хотя бы сказать что-нибудь доброе. Когда он разочаровывал ее – а это происходило каждый раз, когда он приезжал, – лицо кузины принимало совершенно ужасное выражение. Меня бесило, что он мог заставить кого-то настолько сильного и энергичного внезапно почувствовать себя слабым и жалким.

– Думаешь, она что-нибудь скажет? – спросила Лидия, раскладывая центральные кусочки пазла лицевой стороной вверх на каминной полке.

– О чем? – спросила я, штрихуя листья.

– Она наверняка расскажет ему про наши испытания. – Кажется, от этой мысли ей стало легче.

Я перестала рисовать.

Он спросит ее, что произошло – точно спросит, – и она скажет, что пошла в пещеру из-за нашего задания и что она ни в чем не виновата.

Эмбер подняла взгляд и плотно сжала губы.

– Нет, – сказала Эмбер. – Она этого не сделает.

– Ты уверена? – спросила я.

– Он сойдет с ума от злости. Он… просто… Она этого не сделает. Она не захочет испортить день. Когда-нибудь потом, может быть…

Машина, взревев, промчалась мимо, затем свернула на подъездную дорожку.

– Это они! – взвизгнула Эмбер.

Она вскочила, разгладила юбку – она очень редко носила юбки – и заправила волосы за уши. В руках она держала аккуратным веером несколько листов. На лице ее застыла улыбка. Мы молча ждали, пока наконец не распахнулась входная дверь.

– Привет!

Это была Пейдж.

– Дорогая, ты уже вернулась? – воскликнула тетя Мардж.

Пейдж заглянула в гостиную. На губах у нее была розовая помада, в ушах – пластиковые сережки, а щеки и шея явно обгорели.

Эмбер шагнула вперед:

– Где он?

Мы снова услышали рычание двигателя.

– Ему пришлось уехать, у него еще работа сегодня днем.