В тот же день, но попозже, мы стояли у перелаза. Мы собирались пойти на пляж и еще раз пройти нашу полосу препятствий. Хотели прыгать по камням, а затем бегать по мелководью, чтобы обогнуть флаг. Мы надеялись – хотя никто из нас этого не говорил, – что, вернувшись к тому, что было до пещеры и истерики, мы сможем обмануть разум и тело и заставить их поверить, что прошлой ночью ничего не произошло.

В конце концов Лидия выбежала из коттеджа с рюкзаком за спиной. Под желтым платьем до колен на ней красовался красный купальник. Она почти перебежала дорогу, но резко остановилась, услышав звук приближающейся машины.

Мы замолчали, сразу узнав ее.

Чарли выскочил с переднего сиденья машины и обошел ее, чтобы достать доску из багажника. Лидия сняла руку с ремня сумки и положила ладонь на плечо Пейдж. Мы с Эмбер изо всех сил не думали и не говорили о том, что произошло накануне вечером, – мы планировали вести себя так, как будто ничего не произошло. Лидия была единственной из нас, кто признал происшедшее, и то не словами, а жестами: ее движения стали нежными, почти материнскими.

Чарли подошел к перелазу, и Лидия повернулась к нему и улыбнулась:

– Привет.

– Ты в порядке? – спросил он.

Пейдж покраснела и кивнула.

– Ты отлично выглядишь, милая, – сказала его мать через окно машины. – Тебе очень повезло вчера вечером.

Пейдж не ответила, уставившись на свои розовые блестящие резиновые тапки.

– Спасибо, – сказала я. – Мы очень благодарны за помощь.

Чарли улыбнулся мне, и у меня возникло ощущение, похожее на морскую болезнь, только еще хуже.

– Я не мог заснуть, – сказал он, когда его мать уехала. Мне показалось, что он обращался лично ко мне. – Наверное, из-за фонарей. Я все время видел, как они мигают.

– У нас были проблемы посерьезнее, – сказала Эмбер.

– Были, – согласилась Лидия. – Но ничего страшного, такое случается.

– Какое такое? – спросила Пейдж.

Я повернулась, чтобы посмотреть на нее. Все мы повернулись. Полагаю, на наших лицах было ясно написано замешательство.

– Ты о чем? – спросила она.

– О тебе! – сказала Эмбер. – Ты всех нас разбудила.

– Никого я не будила! Я бы никогда так не сделала.

– Погоди. Как это? – спросила я. – Ты нас всех разбудила криками.

Я была уверена, что он снова улыбнулся мне.

– Пейдж, ты правда ничего не помнишь? – спросила Лидия.

– А что случилось? Я что-то сделала?

Оказалось, что она не помнила, как проснулась посреди ночи и кричала, как моя мама дала ей пощечину, как ее успокоили и уложили спать. Это казалось невозможным, но она не могла вспомнить хаос, который царил в комнате, – как мы бегали, рыдали, паниковали, а потом тихонько вернулись в свои кровати. Я не могла в это поверить. Лидия все объяснила, упуская подробности о крике и панике и совсем умолчав об ударе. Рассказала, как Пейдж уложили обратно под одеяло, и она сразу же заснула.

– Помнишь, что ты сказала? – спросила Эмбер. – После этого?

Пейдж замотала головой.

– Похоже на ночные страхи, – заметил Чарли.

– На что? – спросила я.

– Ночные страхи, – повторил он. – Их почти никогда не запоминаешь. Потому что на самом деле ты не просыпаешься. У меня есть двоюродный брат, который иногда у нас остается, и у него тоже такое бывает.

– Как странно, – с явным отвращением сказала Эмбер.

– Не надо было ее будить, – тихо сказал Чарли.

– Почему? – спросила Эмбер.

– Потому что обычно это только ухудшает ситуацию.

– А что тогда делать? – снова спросила Эмбер.

– Просто подождать, пока само не пройдет.

– Просто подождать? – взвизгнула Лидия.

Я понимала ее ужас. Мысль о том, что придется бесконечно слушать эти крики, казалась гораздо хуже любой паники. Я не могла себе представить, что однажды мне придется пережить десятки, сотни приступов ночных страхов, успокаивать себя, рыдать и дрожать.

– Ну да. Это не так сложно, – сказал Чарли.

– Но это…

– Просто не надо ничего делать, – повторил он.

– Я понимаю, – сказала Лидия. – Я знаю, что такое ждать.

– Я просто сказал.

Между ними, казалось, что-то произошло, как будто несколько фраз остались несказанными. Она чуть наклонила голову, он поднял бровь, она вздохнула.

– Я лучше пойду, – сказал он.

Чарли перекинул доску через забор и перепрыгнул сам.

– Минутку, – сказала я остальным и бросилась за ним. – Чарли!

Он остановился. Он выглядел совсем грустным, но улыбнулся мне.

Я в ужасе от того, что произошло дальше.

Прошло двадцать лет, а я до сих пор чувствую, как у меня сжимается желудок, когда я об этом вспоминаю. Не знаю, было ли мне когда-нибудь в жизни настолько неловко, как в тот момент. Меня и сейчас обжигает, словно у меня температура. Я чувствую, как ужас разливается от сердца по конечностям и поднимается к лицу. Я знаю, что ты меня не видишь, но я уверена, что краснею даже от того, что произношу эти слова.

Он несколько раз мне улыбнулся, и я совершенно неверно истолковала это.

– Знаешь что, – сказала я, стараясь говорить непринужденно и одновременно пытаясь отдышаться.

– Что?

– Я просто хотела сказать, что очень рада с тобой познакомиться. – Я говорила быстро, слова сливались одно с другим, я нервно сглатывала.

– Да-да.

– Очень рада. – Я улыбнулась.

– Конечно.

– Да нет. Я имею в виду мне очень, очень, очень приятно.

Он нахмурился и сделал шаг назад. Наморщил нос, скривился. Скорчил некрасивую гримасу и неловко облизнул губы.

– А…

Я чувствовала, как солнце обжигает мою кожу. Чувствовала, что ему неуютно. Ощущала его неловкость, как густой, пьянящий запах в воздухе. Я поняла, что все пойдет не так, как я себе навоображала.

– Ты неправильно все понял, – сказала я.

Я мечтала растаять на месте. Я хотела только одного – разлиться лужей, никогда больше не жить в человеческом теле, полностью перестать существовать.

– Правда?

– Я в обычном смысле. Я просто рада.

Я чувствовала, как судорожно шевелю губами, как нервно сглатываю. Я говорила еще быстрее, почти бессвязно; последний слог каждого слова перетекал в первый следующего.

– Да. Нет. Да.

Я была ему отвратительна.

Даже сейчас, спустя двадцать лет, вижу перед собой этот сморщенный нос и хмурое выражение лица.

Я чувствовала его омерзение. Знала, что отвратительна. Ему хватило вежливости – после того как он сумел скрыть свою искреннюю реакцию, – чтобы улыбнуться мне и сделать вид, что поверил. Но я чувствовала, что совсем ему не нравлюсь. Я представляла себя героиней любовной истории. Но я фатально ошиблась.

Мне было очень больно. С тех пор я никогда и никому не признавалась в любви. Я всегда ждала, пока мужчина сам пригласит меня на свидание. Я понимаю, что это слишком, но мы не выбираем своих демонов.

– Хорошей волны, – прошептала я.

– Ты в порядке? – спросила Эмбер, подойдя ко мне сзади, когда он ушел.

– Да! – крикнула я.

– А зачем так грубо?

Лидия подняла брови, но ничего не сказала.

– Я не хочу на пляж, – сказала я. – Давайте займемся чем-нибудь еще.

Мы решили устроить цирк на заднем дворе. Нашли в кладовке веревку, натянули ее между деревьями и попытались по ней ходить – безуспешно. Мы играли в акробатов.

– Скучно, – сказала Пейдж.

Она сорвала веревку и защелкала ею по нам.

– Я дрессировщица! – закричала она. – А вы – непослушные львы. Это вы во всем виноваты!

Она хихикала, гонялась за нами по саду, прыгала, улыбалась и визжала.

– Вы во всем виноваты, – распевала она. – Вы виноваты.

Я не понимала, вернулись мы в реальный мир или так и остались в воображаемом цирке.

Лидии не нравилось, что ее шлепали веревкой, поэтому в конце концов она взяла свои бутерброды из холодильника и устроилась на крыльце коттеджа. Я собрала обед для остальных, и мы все вместе сели за маленький круглый металлический столик, который стоял у посаженных дедом гортензий.

Я видела, как уезжала знакомая серая машина. Я даже не подумала о том, что за те минуты, пока моя сестра была в саду без нас, мог произойти какой-то разговор.

Мы возились с обедом в тишине. Лидия доела первой и стала собирать маргаритки. Пейдж разбрасывала крошки по лужайке. Птицы слетались к ней с деревьев.

– Насколько это было плохо? – прошептала Эмбер.

– Ты о чем? – спросила я, продолжая жевать.

Она ухмыльнулась и одним движением очистила мандарин.

– Что ты ему сказала? – спросила она через несколько секунд.

– Не твое дело.

– Значит, хреново, – заключила она.

Я не ответила.

Мы пытались играть, как обычно. Мы пытались веселиться. Но у нас ничего не получалось. Мы разбредались в разные стороны – не специально, – а потом снова собирались вместе ненадолго и снова разбредались. Мы больше не знали, как существовать вчетвером. Я хотела быть одна. Думаю, они тоже.

Мне стало намного легче, когда наконец наступил вечер. Мы молча поужинали в кухне, поочередно вымылись в одной и той же липкой серой воде, а затем свернулись калачиком под одеялами.

Я быстро заснула, радуясь тишине.

Которая продлилась недолго.

Потому что через несколько часов, в полной темноте, нас снова разбудили крики с нижней койки.