Марианна помахала мне рукой и ушла в закат.

Я вернулась в коттедж, сняла в прихожей промокшие тапочки и прошла в кухню. И замерла в нерешительности. Я хотела повесить мокрые носки на холодную батарею, чтобы они немного проветрились. Меня все еще терзало чувство вины. Я не хотела стоять босиком на ледяной плитке. Я была совсем ребенком, когда умерла моя двоюродная сестра.

Так прошла минута или две, пока мои размышления не прервала другая двоюродная сестра.

– Что ты делаешь?

На ней были узкие джинсы и темно-синяя блузка, а во впадинке между ключицами блестел маленький золотой кулон. Толстую косу она перебросила через плечо, дополнила образ коричневым ремнем и сияюще-белыми кедами.

– Она ушла, – сказала я.

Записка все еще лежала на кухонном столе. Я схватила ее и сунула в карман.

– Неудивительно, – ответила сестра, насыпая кофейные зерна в кофеварку. – Будешь?

Я покачала головой:

– Пойду, пожалуй.

Я сняла пижаму в ванной и бросила ее на крышку унитаза. Включила душ и стояла голая на коврике, переминаясь с ноги на ногу: вода грелась медленно. Я думала о сестре. Думала о сыне и дочери, которая должна была появиться на свет. Приняла душ, оделась, взяла ключи от машины с кухонного стола, сняла пальто с вешалки, зашнуровала ботинки и уже собиралась уходить, чтобы найти сестру и потребовать от нее ответов, когда снаружи раздался странный звук.

Я выглянула из окна гостиной и увидела под окном несколько автомобилей – не на подъездной дорожке, а у забора. Они разом выключили фары, а потом из машин начали вылезать люди. Человек десять, не меньше. Я думала, они пойдут к пляжу, но вместо этого они радостно побежали к коттеджам и громко забарабанили в дверь соседнего.

Марианна, разумеется, не открыла – она гуляла по утесам.

Эмбер встала на колени на диван рядом со мной.

– Что там?

Колин не открыл дверь.

Я сжимала телефон в кармане, готовясь звонить в полицию.

– Кто они? – спросила она.

Люди остановились, собрались вместе и зашептались. Посмотрели на машины, посмотрели на наш коттедж. Самый высокий из них двинулся в нашу сторону, и что-то на его шляпе блеснуло в свете фонаря.

Мишура.

– Я поняла, – сказала я, – это церковный хор, помнишь, мы видели их на ярмарке? Они собирают деньги.

– Быстрее! – сказала Эмбер.

Она побежала вниз и выключила верхний свет, пронеслась по гостиной, погасив три светильника, встала в дверном проеме, упираясь руками в косяк, как будто ожидая землетрясения.

– Ну давай же! – прошипела она.

– Поздно, – возразила я. – Они нас видели. Они могут…

– Как звонко на скаку бубенчики звенят!

Они пели в унисон – а капелла, – явно не смущаясь тем, что коттедж внезапно погрузился в темноту. Голоса их отдавались среди старых балок и кирпичей здания. Пели они невероятно громко.

Я не помню, чтобы у нас в городе пели рождественские песни, хотя сыну они бы понравились: праздничные шляпы, хор. Не знаю, чувствовал бы ты то же самое. Я никогда не встречала человека, который был бы так многогранен, как ты, но при этом совершенно не имел бы слуха. Я помню, как впервые услышала, как ты пел себе под нос, разгружая посудомоечную машину. Меня поразило, как звучал твой голос, – ты не взял верно ни одной ноты.

Я отдала бы почти все, чтобы снова услышать твое пение.

– По свежему снежку в даль белую манят.

– Давай просто послушаем пару минут, – предложила я. – Это недолго, а потом мы сможем…

– Мы правда будем стоять на крыльце и улыбаться? – удивилась она.

– Да, – ответила я.

– Хорошо.

Я натянула на лицо улыбку, открыла входную дверь и удивилась, увидев столько народу: мужчин, женщин, даже нескольких подростков. Они стояли прямо у крыльца в два ряда и покачивали головой в такт.

Наступила короткая пауза – они закончили первую песню и перелистывали ноты в поисках второй. Я зааплодировала, зазвенев ключами от машины. Эмбер у меня за спиной громко хлопнула в ладоши.

– Три. Два. Один! – крикнул стоявший впереди всех мужчина.

– Вести ангельской внемли! Царь родился всей земли!

Я начинала дрожать, несмотря на многослойную одежду. Надо было надеть перчатки и шапку, хотя крыльцо немного защищало нас от сильного ветра.

– Надо поговорить, когда это закончится, – прошептала Эмбер.

Я кивнула.

– Это важно, – подчеркнула она.

– Хорошо.

Я думала о сестре. Почему она ушла, думает ли вернуться. Я представляла себе записку в кармане пижамы, лежавшей в ванной. Думала о браслете, о том, что он значил тогда и что значит сейчас. Я не могла отделаться от ощущения, что, возможно, моя кузина права и что-то действительно не так.

– Ты все перепутала, – сказала Эмбер, наклонившись вперед и почти касаясь губами моего уха. Ее теплое дыхание коснулось моей щеки.

– Что перепутала? – прошептала я.

Хор пел и пел гимны и праздничные песенки. Голоса их звучали бодро и весело. В первом ряду стоял мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, с прыщами на лбу и на подбородке. Он нахмурился, когда мы зашептались.

– Ночь тиха, ночь свята, озарилась высота.

– Эмбер?

– Светлый ангел летит с небес, пастухам он приносит весть.

– Да. Потом. Я расскажу.

– Что я сделала не так? – спросила я.

– Я просто не хочу, чтобы ты уезжала. Я объясню, как только…

– Ты не можешь просто сказать?

Я не понимала, как громко говорю – уже совсем не шепотом. Я не заметила, что хор тоже запел громче, перекрикивая меня. Я не замечала их сложенных на груди рук и хмурых лиц.

– Да заткнетесь вы когда-нибудь?! – крикнула я.

И застыла, когда пение прекратилось.

– Я же говорила, – сказала какая-то женщина в заднем ряду.

– Мы вас больше не побеспокоим, – сказал высокий мужчина. – Мы просто хотели…

– Извините, я не хотела.

Я повернулась, чтобы взять сумочку, висевшую на крючке, и порылась в кошельке в поисках десятифунтовой купюры. Их там оказалось три, и я вытащила все. Я видела обескураженные лица певцов, которых ужаснул мой всплеск эмоций. В животе липким комом зашевелился стыд. Я протянула деньги подростку, все еще стоявшему впереди.

– Простите еще раз.

Я улыбнулась им. Слишком энергично помахала рукой. Несколько десятков раз крикнула «спасибо» и «простите». Когда они наконец разошлись, я повернулась к кузине.

– Ну давай, – сказала я.

Она вздохнула, сложила руки на груди и наклонила голову набок.

– Это не твоя вина, – сказала она наконец. – Это не ты.

– Что? – переспросила я.

– Тем летом.

Она взглянула на мокрый деревянный пол, на грязный влажный круг, оставленный одним из ее ярких белых кед. Она провела языком по губам и вздохнула.

– Я думала, это запретная тема, – сказала я.

– Я знаю, – ответила она, – я пыталась защитить ее. Я пыталась защитить тебя.

– Не понимаю.

Она посмотрела мне прямо в глаза и тяжело сглотнула:

– Это Лидия убила Пейдж.