Пейдж продолжала кричать.

Звук заполнял всю комнату, водопадом обрушивался с потолка и затапливал все вокруг.

Лидия скорчилась на краю кровати, вцепившись в простыню, и снова заплакала. Эмбер стояла у двери, все еще держа палец на выключателе. Нижняя губа у нее дрожала. Я тоже почувствовала, как рыдания поднимаются в горле, потому что очень боялась, что этот крик никогда не закончится.

Помнишь первые месяцы после рождения нашего сына? Мы передавали друг другу плачущего ребенка часами, до утра. Я периодически выходила из спальни, чтобы принести воды, а на самом деле просто хотела оказаться где-то в другом месте. Но плач младенца всегда преследовал меня. Я слышала его вопли через потолок; стеклянная люстра вибрировала от высоты его крика. Я помню, как вернулась в спальню, а ты ходил вокруг кровати, в трех шагах от наших прикроватных тумбочек, прижимая сына к груди. Я помню твои дикие глаза и то, как ты дрожал, отдавая его мне.

– Это невыносимо, – сказал ты.

– Невероятно? – переспросила я.

Я едва слышала тебя, пришлось читать по губам.

– Невыносимо! – крикнул ты. – Я не могу больше…

Ты пожал плечами. Как будто пытался… повесить зеркало и, испугавшись всех этих саморезов, проводов и уровня, решил все-таки вызвать мастера. Ты спустился на первый этаж прямо в пижаме, достал из шкафа ботинки, накинул на плечи пальто и, пока я стояла на верху лестницы с плачущим малышом на руках, ушел.

Тебя не было минут десять, максимум пятнадцать. Ты вернулся с коробкой сухого молока, пачкой из шестидесяти подгузников и тремя упаковками конфет, которые помогли нам пережить ночь. Но что случилось в те десять минут, когда я оставалась наедине с криками? Я поверила, что этот звук останется со мной навсегда – не просто будет отдаваться эхом в ушах, а будет по-настоящему звучать вокруг до моих последних дней.

Я чувствовала то же самое и в нашей детской спальне. Я думала, что ее крик не прекратится никогда.

Тетя ударила по подушке – раз, два раза, три. Совсем тихий звук, который мягкая подушка почти погасила. Тете это не помогло, и она грохнула кулаком по раме кровати.

Наверное, она пыталась заставить нас замолчать, но мы ее даже не услышали. Меня не удивила ее беспомощность – она всегда была ненадежной и безответственной, – но это усугубило мою панику. Я невероятно обрадовалась, когда в комнату вбежала моя умная, рациональная мама. Страх мгновенно улетучился, как будто я стянула колючий свитер. Я поняла, что все будет хорошо.

Она остановилась и посмотрела на нас по очереди:

– Что здесь…

Мама казалась очень усталой и грустной, но явно не боялась. Она подошла к нижней койке и отодвинула тетю в сторону.

– Пейдж, – прошептала она так спокойно и тихо, что мы ее еле услышали. – Пейдж… Она же спит. – Мама повернулась к нам. – Она так и не проснулась.

– Но глаза… – начала тетя.

Мама осторожно потянула мою кузину вперед. Подняла ее, усадив на край, положила руки ей на плечи и как следует встряхнула.

Пейдж продолжала кричать.

Мама трясла ее все сильнее и сильнее.

– Пейдж! – сказала она погромче. Вздохнула. – Ну ладно.

Это произошло слишком быстро, так быстро, что никто из нас не успел вмешаться. Но в то же время все случилось медленно, как в кинематографе, где каждый кадр – на самом деле отдельная неподвижная картинка.

Мама подняла руку, замахиваясь, и ударила мою кузину по щеке. Голова Пейдж мотнулась в сторону. Пейдж замолчала. Заморгала. Подняла руку и потрогала лицо.

– Они заставили меня это сделать, – прошептала она хрипло. – Это все они.

Эмбер покачала головой. Лидия закрыла рот руками.

Пейдж протерла глаза. Они были грустные и мокрые, но кузина снова стала собой. Она схватила тряпичную куклу и прижала ее к груди.

– Что случилось?

– Тебе приснился кошмар, – пояснила мама. – Просто кошмар.

Пейдж кивнула и начала дрожать.

Ее мать медленно накрыла ее одеялом.

– Вот так. Так тебе будет уютнее, хорошо?

Мы не поняли, что произошло: помешали адреналин, шок и желание спать. Мы не собирались обсуждать происшедшее, а хотели забраться в постель и в одиночку бороться с безумием.

Я не могла заснуть.

Я страшно злилась на себя. Помню, как ругала себя за невозможность уснуть, как будто тяжело переживать необычные ситуации ненормально.

Проснулась, все еще напуганная. В ушах звенели крики, где-то в животе гнездилась паника. Я снова и снова слышала ее слова: «Они заставили меня это сделать». Я уже представляла себе разоблачение и наказание. И то и другое казалось неизбежным. Как когда выходишь на лед и чувствуешь, что сейчас упадешь.

Я спустилась в кухню.

Полезла в холодильник за маслом, и на пол упала коробочка, лежавшая на дверце. Она была адресована моей тете. Я сняла картонную крышку и увидела скомканную белую бумагу, прощупала ее и наткнулась на какую-то тряпку, которую немедленно и вытащила. Она походила на змею – длинная, запутанная, в каких-то узелочках. Я сразу поняла, что это бюстгальтер. Конечно, я видела их раньше – на сушилке или в мамином шкафу. Но никогда прежде к ним не прикасалась. Этот был черный, с маленьким бантиком между двумя кружевными чашечками.

Мне стало неловко, хотя рядом со мной никого не было. Я быстро засунула его обратно в упаковку, и из коробочки выпала маленькая брошюра. Это оказался каталог для заказов по почте, такие валялись у двери у нас дома. Но этот каталог состоял исключительно из фотографий нижнего белья, и на обложке было написано: «В НАЛИЧИИ ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕПОВТОРИМЫЙ WONDERBRA». Я не смогла удержаться. Мне нужно было посмотреть, что внутри.

Там были фотографии полуобнаженных женщин в узких трусиках и обтягивающих бюстгальтерах, поднимающих грудь под подбородок. Там были чулки и короткие кружевные платья. Там были женщины в вызывающих позах, с надутыми губами. Там были животы, бедра и ягодицы. Я подтащила кухонный стул, взобралась на него и как можно быстрее, боясь, что кто-нибудь меня застукает, поставила коробку обратно на холодильник.

Я хорошо знала, как живут девочки постарше, которые ходили в среднюю школу. Я собиралась тоже пойти в нее всего через несколько недель и, конечно, должна была быть как все. Я несколько раз просила маму купить мне бюстгальтер, но представляла себе что-то белое или бежевое, из хлопка – такие висели в универмаге. Я никогда раньше не видела ничего такого элегантного. Неужели тринадцати– и четырнадцатилетние девочки носят такие бюстгальтеры под своими белыми школьными рубашками?

Сейчас я оглядываюсь назад и понимаю, как мы были юны; семь лет – это, конечно, детство, но ведь восемь и десять – тоже. Я неловко застряла где-то между детством и отрочеством, и это делало меня непредсказуемой. Я была достаточно мала, чтобы бояться гнева матери, но недостаточно мала, чтобы бежать к ней и признаться в своем участии в игре и разрыдаться, вытирая сопли об ее одежду. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать, что некоторые вещи должны оставаться тайной, но недостаточно взрослой, чтобы понять, что это за вещи.

Мы все слышали ее слова: «Они заставили меня это сделать».

Слова были сказаны девочкой, пережившей ночной кошмар, но они прозвучали. Я боялась, что с этого момента за мной начнут следить, будут меня допрашивать на каждом шагу. Я закрыла крышку коробки, но стало ли все так, как раньше?

Я услышала, как к дому подъехала машина, и сразу подумала, что это приехал кто-нибудь из полиции. Кто-нибудь добрый и хороший. Посмотреть, как у нас дела. Я побежала в гостиную и выглянула в окно. Мой дядя вылез из своего золотистого хетчбэка с тонированными стеклами. Я помню, что он был одет в узкие джинсы и блестящие туфли, белую рубашку и красный свитер с V-образным вырезом. Я почувствовала, как у меня сжался желудок, когда он хмуро посмотрел в мою сторону.

– Открывай, – буркнул он, направляясь к двери.

Я знаю, что это лишь крошечная часть невероятной трагедии, но думаю, что тете было гораздо больнее оттого, что ее дочь умерла, когда она сама была одета в черные кружевные трусики и бюстгальтер с пушапом. Когда она опозорилась в очередной раз. Я думаю, она чувствовала, что подвела свою семью, а это чувство хорошо мне знакомо.