Я вышла на подъездную дорожку и огляделась. Сестру я не увидела. Слева садилось солнце, пурпурные облака густели, сливаясь воедино; небо под ними горело огнем. Я инстинктивно двинулась в ту сторону – прямо в тапочках, без пальто. Я хотела прикоснуться к небу, ощутить жар этого пламени, окунуться в облака, похожие на сахарную вату. Я остановилась в конце подъездной дорожки и смотрела, как свет танцует на море. Откуда-то издалека шла буря. Я знала, что она приближается, потому что ветер стал резким и холодным и в воздухе стояла влага.

Я услышала звон за спиной и обернулась.

Пошла на звук, к соседнему домику.

На веранде висела «музыка ветра» – металлические трубочки и вырезанный из дуба листик на крючке. Звук успокаивал, как музыка в спа-салоне. Зачарованная, я приблизилась. Миновала ворота, прошла по тропинке и остановилась на веранде. Потрогала деревянный листик.

На нем было что-то вырезано. Я перевернула его.

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

АНТОНИИ АБШИР

1970–1984

Я не слышала, как она вышла из домика, и не понимала, что рядом кто-то есть, пока она не заговорила.

– Джессика…

Я так быстро обернулась, что чуть не поскользнулась на влажном крыльце в своих уютных тапочках. Покосилась на свои ноги.

– Марианна… – Я попыталась улыбнуться.

– Я собираюсь пойти прогуляться. Я бы позвала тебя с собой, но… – Она кивнула на мои тапки.

– Соглашусь. – Я чувствовала себя очень нелепо.

Она была одета гораздо более разумно, в утепленную зимнюю куртку и походные ботинки. На голове у нее была красная шапка с помпоном, как у детей, и варежки вместо перчаток.

– Все в порядке? – спросила она, глядя на мою руку.

Я так и не отпустила деревянный листок.

– Ой! – Я разжала пальцы, и он ударился о металлические трубочки. – Простите.

Я вдруг поняла, насколько неуместно стоять в тапочках на чужом крыльце.

– Извините, пожалуйста, я не должна была…

– Мне нравится, что я слышу свою дочь каждый день.

– Дочь? – переспросила я, и мне вдруг стало все ясно.

За несколько лет до того ужасного лета в соседнем коттедже собрались гости. Мне было семь лет, и я очень хотела пойти туда.

«Это поминки», – сказала моя мама.

Я не знала, что это значит.

«Раньше там жила девочка. Сегодня десять лет, как она умерла».

До этого я не знала, что дети могут умирать. Я никогда не слышала, чтобы такое происходило.

– Ты напоминаешь мне ее, – сказала Марианна, стоя рядом со мной на крыльце. – Всегда напоминала.

– Ой, правда?

– Она тоже постоянно о чем-то думала и всегда витала где-то в будущем. Однажды я видела тебя на утесе, и сзади ты была похожа на нее. Я помню, как ты повернулась ко мне и улыбнулась, и горе снова обрушилось на меня. Я только жалею, что она уже не сделает того же, что и ты. Жалею, что у нее не будет поводов улыбаться.

– Боже мой, Марианна. Я не знала. Я…

Она пожала плечами.

– Вы куда-то в конкретное место собираетесь? – Не то чтобы меня интересовал ответ, но тему явно следовало сменить.

– Просто хочу подышать свежим воздухом, – ответила она и наклонила голову набок. – У тебя все в порядке, милая?

Я собиралась снова кивнуть, сообщить, что все хорошо, что мы просто устали от поездки и измотаны ночными разговорами, оправданиями и извинениями. Вместо этого у меня вышел какой-то странный звук: выдох и тихий стон.

– Это из-за… – начала она, но вопрос повис в воздухе.

О чем она собиралась спросить? Она хотела сказать: «…Из-за семейной встречи?» Да. Связано ли это со смертью моей двоюродной сестры двадцать лет назад? Да.

– Не вини себя, – сказала она. – Ты была ребенком.

– Я…

– Ты была ребенком, – повторила она. – И тем летом произошло много такого, что невозможно понять в… Сколько тебе тогда было? Ты даже в среднюю школу еще не ходила.

– Десять, – прошептала я.

– Ну вот.

Чувство вины отступило, и я расслабилась, но только на мгновение.

Потому что то лето годами терзало меня, и мои воспоминания были слишком болезненными и слишком вросли в меня. Обычный здравый смысл тут не мог помочь.

Я думала, что она на этом закончит, улыбнется мне, может быть, помашет рукой, а потом уйдет гулять в закат. Я не ожидала ничего, кроме банальностей. Но она сделала паузу, как будто раздумывая, продолжать ли, а затем сказала:

– В любом случае в происшедшем гораздо больше вины других людей, чем твоей.

– Кого вы имеете в виду?

Она прислонилась к двери. Устроилась поудобнее, готовясь к разговору. Взглянула на облака, которые становились все темнее и тяжелее, застегнула молнию под горло и кашлянула.

– Марджери, или Мардж, как ее? Разве нет? Я говорю о твоей тете Мардж. Хотя, конечно, ей хватило наглости обвинить во всем твою мать. Ты обсуждала это с кем-то раньше?

– Но в чем ее вина?

Я знала, что после этого события она сломалась. Начиналось все медленно: нет ничего странного в том, что мать, потерявшая ребенка, отказывается есть, говорить и спать в течение нескольких недель. Но после этого ситуация начала стремительно ухудшаться. Через шесть месяцев наступил хаос. Через год стало еще хуже. Мой дядя часто звонил нам домой и оставлял сообщения о том, что моя тетя по-прежнему не ест, не говорит и не спит, что она почти не встает с постели, что она не мыла голову уже несколько недель.

Мама никогда не перезванивала.

– Я бы винила себя в том, что меня не было дома, – сказала Марианна, – если бы кто-то из моих детей умер вот так. А ты бы не винила себя?

Говорила она агрессивно, явно осуждая тетю.

– Но она была там. Она была с нами. Она была дома.

Марианна слегка отстранилась от меня.

– Нет, ее не было дома. Совсем.

– А где же она была?

– А ты не знаешь? Она говорила, что осталась дома?

Я попыталась вспомнить все в деталях. Я не могла поручиться, что она именно так и сказала. Я помню, как тетя стояла у коттеджа в фиолетовом фланелевом халате, который, как я теперь вспоминаю, был с чужого плеча. Он был слишком коротким, едва доходил до колен, и она никогда бы не купила фланель.

– Нет. Но я видела ее у дома. Она была в халате. Я… ой.

– Вот именно, – ответила Марианна. – Она была в моем доме.

– Она и…

– Не совсем, – сказала Марианна. – Она надеялась… соблазнить моего мужа. Она пыталась это сделать почти каждое лето.

– Колина?

Я знала, что тетя бывает в гостях по соседству, но думала, что она всегда ходила туда вместе с мамой, и не могла представить, что кто-то захочет соблазнить мужчину, который, как мне казалось, орудовал топором, расчленяя трупы.

– Не удивляйся так, дорогая. В свое время он был вполне хорош собой. – Она изогнула бровь.

– Не понимаю.

– Я не хочу говорить лишнего или притворяться, что понимаю, насколько тяжело ей жилось, но я бы сказала, что у нее были некоторые проблемы. Она часто напрашивалась в гости. Она заявлялась в пальто или кардигане, под которым было надето что-то нелепое. Она любила провоцировать: расстегнет пальто, а под ним черное, прозрачное, кружевное… А однажды пришла в одних… как это сейчас называется… стрингах. Обычно она приходила к нам домой раз в неделю, пока я была на репетиции хора. Когда я возвращалась, она валялась на моем диване в нижнем белье, потягивала вино и болтала с моим мужем о своей книге. Ей якобы нужны были советы, как описать вскрытие, или что-то такое. Он – самый неконфликтный человек на свете – смотрел телевизор через ее голову, вежливо поддерживая разговор. Но в тот вечер она отрубилась на диване, пьяная, в черном кружевном лифчике и трусиках.

Я представила тень своей тети на подъездной дорожке. Рыдающую тень в фиолетовом халате. Я не знала, что она куда-то ходила. Я не могла представить, что под тем фланелевым халатом на ней было только откровенное нижнее белье.

– Колин смотрел новости, – продолжила Марианна. – Как будто ее там и не было. «Я не знал, что делать, – сказал он. – Я ждал тебя». Мы не могли отправить ее домой в таком состоянии, поэтому уложили спать в комнате моего старшего сына. Он тогда учился в университете и устроился там на лето барменом, чтобы заработать побольше денег. Мы планировали разбудить твою тетю рано утром, чтобы она могла уйти домой и никто ничего не узнал.

– Я не… я не подозревала.

Я считала тетю веселой и интересной. Мне нравилось, что она такая беззаботная и легкомысленная. Я хотела быть такой же, как она: курить и пить, запивать таблетки вином, одеваться ярко, сочетая несочетаемые узоры. Мне казалось, что ей живется очень легко и непринужденно.

Воскрешая ее в своем воображении, я чувствовала, как этот образ рушится.

Она часто страдала от похмелья. Часто речь ее становилась невнятной. Иногда она забивалась в угол дивана так, что казалась почти невидимой. Я вспомнила, как о ней говорили отец и дядя: всегда пренебрежительно, свысока. Вспомнила, как ее муж высмеивал ее писательские амбиции и даже не допускал, что она когда-нибудь закончит книгу.

– Я забрала ее ключ, – сказала Марианна. – Нашла у нее в кармане. Я не хотела, чтобы она проснулась и вернулась домой посреди ночи, все еще пьяная. Я должна его вернуть. – Она взглянула на свою дверь. – Попозже занесу, – решила она.

– Вы о нас заботились, – пробормотала я, чувствуя, как постепенно промокают ноги в тапочках.

– Вы мне нравились, – произнесла она. – У меня тогда было два мальчика. Мне нравилось смотреть, как вы, девочки, бегаете по саду, плещетесь в волнах. Мне нравилось, что вы рядом. Я знаю, что вы… Я хотела связаться с вами. Я не знала как, но хотела сказать вам – еще тогда, – что вы ни в чем не виноваты.