Я умирала от ненависти к кузине, я даже смотреть на нее не могла. Я постоянно прокручивала в голове тот поцелуй: весь вечер, потом, лежа в постели, а еще позже, посреди ночи, когда коттедж затих, а снаружи кричали совы и шумно бились о скалы волны.

Я должна была что-то сказать.

Она лежала на верхнем ярусе кровати по соседству, укрывшись одеялом и отгородившись от меня подушкой.

– Эмбер, – прошептала я. – Эмбер!

Она что-то пробормотала и снова погрузилась в сон.

– Эмбер!

Я перекинула ноги через перильца и спрыгнула на пол, почувствовав, как деревянные балки прогибаются под моими ногами. Прошла на цыпочках по ковру с бахромой.

Пейдж спала на нижней койке. Ее лицо освещала слабая лампочка на лестничной площадке, которая горела всю ночь. Светлые локоны казались почти розовыми в этом тусклом свете, а дыхание было тихим и ровным. Я встала на нижнюю перекладину лестницы, и она вздрогнула и во сне почесала нос рукой.

Я остановилась.

Она опустила руку, вздохнула и замерла.

Я поднялась.

Замерла наверху, уставившись на кузину.

Я почувствовала, как жгучее ощущение несправедливости ослабевает. Разве не я была виновата, что он увидел грязную полосу на моей щеке? Это я предложила такое отвратительное испытание. И разве не я виновата, что она поцеловала его? И по той же самой причине. Я могла винить только себя. Я решила, что, может быть, моя кузина все-таки не такая уж ужасная.

Я спустилась по лестнице и вернулась в свою постель. Решила больше никогда не упоминать об этом. Мне не хотелось, чтобы она знала, как сильно ранил меня этот поцелуй. Не хотелось, чтобы она считала меня слабой или уязвимой или, что еще хуже, идиоткой из-за того, что я предложила такое задание.

На следующее утро я проснулась в жаркой, душной комнате. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, пижама перекрутилась и насквозь промокла от пота.

– Вы тут? – спросила я.

Потом села и наклонилась. На нижних ярусах лежали двое – у одной торчала из-под одеяла нога, вторая совсем сбросила одеяло. Верхняя койка напротив была пуста. Я надела тапочки с кроличьими ушами, стоявшие перед камином, и спустилась в гостиную.

Эмбер сидела на диване перед низким столиком. Перед ней лежал целый веер бумаги: рваные листы, исписанные каракулями; аккуратные белые листочки, покрытые ровными строчками, комки рваной бумаги. С самого нашего приезда она работала над своим проектом для получения стипендии. Она сделала парашюты из пластиковых пакетов разной формы и размера и привязала к ним маленьких игрушечных солдатиков. Она сбрасывала их с перил и замеряла время падения секундомером. Она рассказывала нам об этом тысячу раз, объясняя каждую незначительную деталь, как будто мы должны были тоже восхищаться ее экспериментом.

Она сказала, что это была ее идея, что она решила провести эксперимент – именно этот эксперимент, – а не просто написать сочинение. Она врала. Она делала это, чтобы произвести впечатление на своего отца, который всегда любил сложные задачи и изящные решения. Именно он предложил прорезать отверстие в верхней части парашюта, чтобы уменьшить турбулентность.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Она разлиновывала страницу с помощью прозрачной линейки и тонкого карандаша.

– Таблицу для записи результатов.

Она повернулась к своим записям и провела пальцем по смятому листу бумаги.

– Он падал медленнее с большим парашютом, – сказала она. – Ты знала? Что маленькие падают быстрее?

Я кивнула, но нахмурилась, когда она приподняла левую бровь.

– Ничего ты не знала.

Я пожала плечами и перелезла через нее, чтобы сесть на диван. Взяла книгу со столика и сделала вид, что читаю. Через несколько минут мне стало скучно.

– Давай что-нибудь делать.

– Нет, я занята.

Она положила рядом два листочка – аккуратный с таблицей и мятый с каракулями – и начала переписывать цифры с одного на другой. Уже тогда она твердо решила быть не такой, как все. Она не хотела того, что было у всех нас: обычной школы, обычных друзей, обычного будущего. Она хотела поступить в школу для одаренных детей, которым суждено было добиться успеха. Ей нужно было отправить свой научный проект в выбранную школу, чтобы получить стипендию. В конце концов она поступила туда, но это было не так просто.

Лидия распахнула дверь в гостиную. На ней была пижамная куртка с оборками, расстегнутая до середины груди. Волосы сбились в колтун.

– Ужасно жарко. Я сейчас растаю.

– Да, – согласилась я.

– Может, пойдем на пляж? – предложила она. – Я принесу сумку.

– Я тут пытаюсь сосредоточиться, – заявила Эмбер.

Лидия задрала брови, опустила подбородок и широко распахнула глаза: это было лицо Манерной Эмбер. Обычно мы делали это дома, вдвоем, когда наши родители обсуждали наших кузин и их многочисленные достижения.

Лидия кивнула в сторону кухни. Я спрыгнула с дивана.

– Поверить не могу, что она поцеловала его. – Лидия рылась в хлебнице. – Но все равно она не может придумать несколько испытаний подряд.

– Не может, – согласилась я, разыскивая в шкафчике арахисовую пасту и джем.

– Он так офигел, да?

– Да уж.

– Он какой-то странный, – заметила она, – но клевый.

Я больше ничего не сказала.

Через несколько минут мы вернулись в гостиную с тарелками тостов. Я снова забралась на диван и захрустела, роняя крошки. Лидия свернулась калачиком на потертом рваном кресле напротив. Мы болтали о погоде, о нашей матери и о соседке, которая спасла меня.

Эмбер громко застонала:

– Пожалуйста! Я же просила!

Мы услышали громкий топот на лестнице, потом песенку и шуршание одежды. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На тете Мардж красовался узорчатый халат поверх красно-белой полосатой пижамы и зеленые пластиковые шлепанцы.

– Привет, девочки.

Говорила она очень странно – как аристократка, растягивая гласные. Теперь я подозреваю, что таким образом она пыталась скрыть посаженный сигаретами голос и невнятицу в мыслях, вызванную снотворным.

– Вы посидите утром дома? Я жду доставку, но мне надо уехать.

– Я занята, – буркнула Эмбер.

– И чем же?

– Своим проектом.

Тетя Мардж громко рассмеялась и закатила глаза.

– Ну, это по крайней мере порадует твоего дурака-отца…

Эмбер в ужасе посмотрела на нее: казалось, она сейчас расплачется.

Моя тетя не сказала бы этого, не назвала бы своего мужа дураком, если бы он был рядом и слышал ее. Он никогда не стеснялся и не сдерживался. Однажды он вырвал у нее из рук записную книжку – он считал ее попытки писать ерундой – и вышвырнул из окна в лужу. А еще он агрессивно, преувеличенно сильно целовал ее, сжимая ее ягодицы, пока она лезла рукой ему в шорты. Ему, казалось, было все равно, смотрим ли на это мы.

Я почувствовала острую необходимость сменить тему; я не хотела видеть, как моя двоюродная сестренка плачет.

– А куда ты едешь?

Но она уже развернулась, взмахнув полой халата, и исчезла в коридоре. Я слышала, как она поставила чайник на плиту, как тот засвистел. Как открывались и закрывались шкафы, как шлепались на стол салфетки.

– Какое чудесное утро, – громко пела она. – Какой прекрасный день!

Эмбер встала, уронив ручку.

– Невозможно! – закричала она. – Я всегда молчу, когда ты пишешь свой тупой дневник! Я всегда молчу, когда меня просят. Мне нужно всего несколько часов. Не понимаю, что в этом сложного.

В прошлом году я планировала тратить по десять минут каждый день, чтобы посидеть в тишине и записать свои самые сокровенные чувства в красный кожаный блокнот, очень похожий на тетин. Я не смогла. Вместо этого я начала рисовать каракули, придумывать маленькие комиксы о событиях дня или изображать целые натюрморты с мебелью и фруктами.

Эмбер взяла ручку и снова села.

И тут раздался глухой стук сверху, как будто кто-то топал по потолку. А затем пронзительный щебет и равномерный топот маленьких ножек по лестнице.

– Доброе утро, – пропищала Пейдж.

На ней была тонкая желтая ночная рубашка на бретельках. Волосы она аккуратно заплела в две косы, только несколько прядей надо лбом выбивались.

– Сегодня будет жарко, да? Мне кажется, будет слишком жарко. Как думаете, будет жарко?

Лидия рассмеялась. Я тоже не смогла удержаться.

– Что я сказала смешного? – спросила Пейдж.

Эмбер грохнула кулаком по столу.

– Да что с вами не так? – завопила она.

Пейдж замерла.

– Я… я…

– Наверное, хорошо, что ты такая милая. – Последние два слова Эмбер произнесла скрипуче, в нос, а потом сорвалась: – Потому что ты полная идиотка!

– Эй! – сказала Лидия.

Эмбер вытащила свой рюкзак из-под дивана, собрала свои бумажки в стопку и засунула их в рюкзак.

– Похоже, сегодня ничего не выйдет, – сказала она. – Будем заниматься чем-то другим.

– Да, – согласилась Лидия, – пожалуйста.

– Нам нельзя уходить далеко, – сказала я. – Твоя мама хочет, чтобы мы остались здесь.

– Почему? – прошептала Пейдж.

– Ничего страшного, – сказала Лидия. – Поиграем где-нибудь рядом.

Мы валялись в гостиной и смотрели мультики, когда услышали, как открылась входная дверь. Вернулись мамы, оживленно переговариваясь, нагруженные пакетами. На лбу у обеих блестел пот, а у тети были новые длинные фиолетовые ногти, похожие на когти.

Она посмотрела на нас:

– Ну и где моя посылка?

Мы посмотрели друг на друга, а затем пожали плечами. Наверняка мы прятались в своем укрытии в саду, когда ее принесли.

– Бога ради! – Тетя покачала головой. – Наверняка ее забрала Марианна, она подлизывается к почтальону. Это просто унизительно! Отвратительно назойливая дамочка!

– Я думаю… – начала моя мама.

– Никакого толка от вас, – заявила тетя Мардж, направляясь на кухню.

– Вот сука, – прошептала Эмбер.

Я не согласилась. Мне нравилась тетя.

Эмбер, на мой взгляд, была куда хуже.

Я решила, что она мне не нравится. Я не ненавидела ее, потому что это было бы слишком, но я решила, что она самонадеянная, высокомерная, нетерпеливая и, в конечном счете, грубая.

Я вела себя наивно.

Мне следовало ее возненавидеть.