Осип Шишорин кушал утренний кофий, когда явился чиновник от самого Платона Зубова, всесильного фаворита императрицы Екатерины Великой. Чиновник передал мастеру заказ: изготовить нос, который был бы совершенно как натуральный.

Шишорин много замысловатых заказов выполнил на своем веку. Еще когда при папаше своем, известном резчике, состоял, также по дереву вырезывал купидонов, фавнов и прочих бестий. Потом, в Воспитательном училище при Академии художеств, обучился всяческим ремеслам и наукам. И за 15 лет стал первейшим инструментальным мастером, то есть инженером и художником в едином лице. Окончивши Академию с золотой медалью, был отправлен на казенный счет в Англию на четыре года для совершенствования, и там всех своих англицких учителей приводил в изумление. Воротившись в Россию, Осип Иванович возглавил класс инструментальных мастеров в Академии художеств. А приборы изготавливал такие, что хоть сейчас в музеум (работы О.И. Шишорина хранятся в Эрмитаже и Историческом музее).

Но этот заказ привел его в недоумение. Как это — нос? Для кого — нос? И для каких таких целей?.. Чиновник знал, да помалкивал. Тогда Шишорин брякнул напрямик:

— Покойнику гроб заказывают, и то мерку снимают. А как же прикажете нос изготовить, не видя… — тут мастер замялся. — То есть, не зная места, куда он приставлен должен быть. Извините, вслепую не работаем-с!

Чиновник ответствовал:

— Резонно. Встречу вашу с… — он также запнулся, — с будущим владельцем этого, так сказать, прибора мы устроим.

Уходя, он обернулся и сказал:

— Этот заказ и все, что до него касаемо, держать в строжайшей тайне надлежит!

И в тот же вечер явилась к Шишорину целая депутация: два знатных персиянина, с ними толмач-кавказец и давешний чиновник от Зубова. Иностранцы были в огромных чалмах и парчовых халатах, с кинжалами за поясами. Самого важного гостя Шишо-рин уже видел — тот ходил позировать для портрета к придворному живописцу Боровиковскому Владимиру Лукичу. У второго персиянина все лицо ниже глаз было прикрыто повязкою. Шишо-рин понял, что лицо его обезображено. «Уж не проказа ли?» — подумал он.

Чиновник сразу объявил, что господа торопятся, — их нынче государыня пригласила во дворец, и Платон Александрович велел не задерживаться. Толмач залопотал по-ихнему, персияне закивали. Шишорин взял свечу и шагнул к несчастному. Пламя свечи блеснуло в темных, глубоких глазах гостя. Он опустил повязку вниз — и Шишорин чуть не вскрикнул. Свеча дрогнула в руке, горячий воск брызнул на пальцы.

Тут главный персиянин что-то гортанно произнес и показал два пальца. Толмач перевел:

— Оне просят два носа изготовить, чтобы про запас иметь. В Персии носы только резать умеют, а делать не научились пока.

Другой персиянин улыбнулся — о, как странно было видеть улыбку на этом лице! — прикрылся платком, все поклонились мастеру и вышли.

Чиновник задержался в дверях и напомнил о сугубой секретности заказа:

— У нас со времен Елисаветы Петровны ноздрей не рвут, ушей не режут, но языка лишиться можно.

Шишорин отворил поставец, достал графинчик и хватил чарку водки — не пьянства ради, а для просветления рассудка. Странное дело, он помнил не уродство несчастного перса, а печальную красоту глаз его. «Прекрасное в соседстве с ужасным токмо возвышается», — подумал мастер.

Он «загорелся». Теперь ему страстно хотелось сделать нос «как живой».