Даниеля Дефо допрашивал лично государственный секретарь лорд Ноттингем. Этот вельможа прекрасно понимал, что сам по себе Дефо не опасен, а вот «заговор раскольников» пришелся бы очень кстати. Ноттингем долго бился над упрямцем, действовал и кнутом (угрозами) и пряником (временно отпустил на поруки). Но так ничего не добился, и Дефо снова бросили в тюрьму.

Суд над ним продолжался три дня. Наконец судья огласил приговор: позорный столб, крупный денежный штраф и «примерное поведение» в течение семи лет (иначе говоря, семь лет условно).

Три дня подряд по нескольку часов Дефо стоял у позорного столба на трех площадях Лондона. Его шея и руки были зажаты колодками, как ярмом. В осужденного разрешалось кидать камни (случалось, что несчастного забивали насмерть), плевать и поносить какими угодно словами. Но не только камни и грязь полетели в Дефо, но и цветы тоже. А мальчишки-разносчики бойко торговали листками с новым памфлетом Дефо «Гимн позорному столбу».

Гражданская казнь Дефо стала если не победой, то и не поражением. Но и после позорного столба он оставался в тюрьме. Платить штраф было нечем. Как известно, предприниматель сидит — дело стоит, долги растут.

За положением осужденного внимательно наблюдал другой королевский вельможа — Роберт Гарлей, будущий государственный секретарь. Он, конечно, читал письмо Дефо, хотя и адресованное Ноттингему, но обращенное к королеве Анне. Гарлей видел немалые выгоды от сотрудничества с известным публицистом и предпринимателем. И сделал ему «предложение, от которого невозможно отказаться». Подробностей сделки мы никогда не узнаем, но условия и последствия известны. В начале ноября 1703 года Дефо был помилован, штраф за него выплачен из королевской казны. «Вспомоществование» получила и семья Дефо, а было у него шестеро детей: четыре дочери и двое сыновей. Но и цена за свободу была высока.

Во-первых, отныне свободный журналист становился «агентом влияния»: он должен был представлять в печати политику правительства в выгодном свете. В 1704 году начинает выходить собственная газета Даниеля Дефо «Обозреватель» — с солидной дотацией правительства.

А во-вторых, Дефо становился тайным агентом правительства Англии в Шотландии. Королевство Шотландия давно стало частью Великобритании. Но у шотландцев оставался свой независимый парламент, не всегда одобрявший решения Лондона. Слияние двух парламентов должно было стать вторым шагом к полному присоединению Шотландии. Поэтому Гарлею нужен был «свой человек в Эдинбурге», который и сообщал бы о мнениях упрямых шотландцев, и мог бы тактично влиять на их умонастроения. Дефо, с его репутацией задиры, подходил по всем статьям.

К чести Дефо надо сказать, что на «секретной службе ее величества» он не запятнал себя явной подлостью. Как «агент влияния» он, действительно, поддерживал законы и решения правительства, но только те, которые разделял и сам. А его письма из Шотландии к Гарлею даже отдаленно не напоминают ни отчетов, ни рапортов, ни тем более — доносов. Хотя по сути это, конечно, агентурная переписка. «Я буду ждать от вас вестей на имя Александра Голдсмита», — на всякий случай напоминал Дефо свое явочное имя. Известны и другие его псевдонимы — Андре Моретон и Клод Гийо. Но в агентурных письмах Дефо нет других имен и должностей. От его секретной деятельности, как говорится, ни одного шотландца не пострадало. Стоит ли говорить, насколько его миссия была непростой и опасной. Характер шотландцев известен! «Если бы только стало известно, что он шпионит, его бы разорвали на куски», — писал современник, посвященный в тайную жизнь Дефо.

В 1706 году Дефо потерпел новое банкротство, и это еще больше закабалило его. Только заступничество и дотации правительства спасали от нового суда и тюрьмы. Друзей становилось все меньше, а врагов — явных и скрытых — все больше. В сохранившемся доносе 1707 года, названном благозвучия ради «Доклад относительно Даниеля Де Фо» говорится: «Человек он крайне несдержанный и опрометчивый, жалкий продажный потаскун, присяжный фигляр, наемное оружие в чужих руках, скандальный писака, грязный крикливый ублюдок, сочинитель, пишущий ради куска хлеба, а питающийся бесчестием».

Друг писал иное: «Он обладает честью, достойной писателя, и мужеством, достойным подвижника». Ну, на то он и друг. Мы все тоже друзья Дефо. Однако, отбросив явные поношения из «Доклада», согласимся с тем, что поступал он часто весьма опрометчиво. Действительно, сочинял, и часто — ради куска хлеба. А теперь еще и оказался «наемным оружием в чужих руках».