Первые послания Сирано де Бержерака, разошедшиеся по Парижу в рукописных копиях, были посвящены дуэлям. В письме «Дуэлянт» он признается, что забыл, «что такое бумага, если бы на ней не писали картелей» и «для чего служат чернила, кроме очерненья противника». Сирано посмеивается над собой, но одновременно над всеми, для кого дуэли сделались стилем поведения. «Иногда мне кажется, — жалуется он, — что я превратился в дикобраза: кто ко мне ни подойдет, всяк напарывается на колючку» (читай: шпагу). Хлесткие остроты Бержерака вошли в поговорки, но мало кто заметил за остроумной бравадой автора горькую самоиронию и недовольство собой.

Письмо «Трус», напротив, высмеивает уклоняющихся от дуэли. Оно написано от имени как раз такого «уклониста», придумывающего «уважительные» причины для отказа от дуэли, но все они выглядят потешно. «Я огорчился даже, когда меня назвали дураком, — признается трус, — а ведь насколько обиднее было бы, дай я повод назвать себя покойником!» И, нагромоздив множество отговорок, трус приходит к выводу: «…ведь нет ничего более вредного для здоровья, чем смерть».

Сирано де Бержерак слишком ценил самостоятельность в мыслях и поступках, поэтому всегда ненавидел плагиаторов (у него охотно «списывали», часто этим грешили и его друзья). Он говорил, что «если бы ему пришлось судить за подобные преступления, он карал бы их более сурово, чем грабежи на большой дороге, поскольку слава куда дороже одежды, коня и даже золота». Послание де Бержерака «Против похитителя мыслей» высмеивает разного рода эпигонов. Впрочем, письмо выдержано в благодушном тоне: «Если друг похищает у нас наши мысли, это говорит об уважении, которое он к нам питает; он не стал бы их заимствовать, если бы не полагал, что они хороши, и нам совершенно не следует обижаться на человека, который, не имея своих детей, усыновляет наших». Впрочем, автор никогда не хулил чужой труд, если находил в нем хоть что-то новое.

— Как ты можешь терпеть бессовестный плагиат? — недоумевал друг Лебре.

— Пустяки, — отмахивался Сирано. — Было одно сочинение, стало два. Подобное преумножение богатства столь же важно для Республики Словесности, как открытие новых земель полезно одряхлевшим государствам, — усмехался сатирик.

В письме «Против влиятельного человека» Сирано обрушился на актера Монфлери, бездарного, напыщенного декламатора непомерной толщины, которому автор взаправду (как и в начале пьесы Ростана) запретил появляться на сцене. А вот два письма «В защиту колдунов» и «Против колдунов» на самом деле не обличали, а защищали жертв религиозных фанатиков. А ведь сравнительно недавно, в 1634 году, был сожжен на костре Урбан Грандье, аббат из г. Лудена, по обвинению в колдовстве. С тех пор законы не стали либеральнее, в 50-х годах XVII в. только за богохульство было вынесено 14 приговоров, из них 7 — смертных. В числе несчастных вполне могли оказаться де Бержерак, Гассенди, другие либертены.

Но наибольшую известность приобрели стихотворные сатиры Сирано де Бержерака на кардинала Мазарини — «мазаринады». Джулио Мазарини был преемником кардинала Ришелье, первым министром Анны Австрийской — регентши при будущем «Короле-Солнце» Людовике XIV. Мазарини ненавидели все — за то, что он «варяг», за изнурительную войну, за непосильные налоги, за покровительство своей многочисленной родне, за привлечение наемников-иностранцев; а народная молва приписала ему все мыслимые грехи. Шутили, что «одна половина Парижа платит другой половине, сочиняющей памфлеты против Мазарини». Самая талантливая (и злая) «мазаринада» Сирано де Бержерака называется «Прогоревший министр». В подзаголовке обозначен жанр: «бурлеск» — то есть комическое смешение высокого и низкого, сатирическое содержание в возвышенной форме. И в самом деле, автор сперва призывает на помощь муз, кличет Пегаса, робеет перед поставленной задачей: изобразить «…глупца без чести и без веры, /Кому начертан путь прямой / На королевские галеры». Нет, обычными чернилами тут не обойтись: «Паж, мой горшок! Дабы хитро /Расправиться с подобным плутом /И расписать его нутро… Тянись к горшку, мое перо…»

Сирано прошелся по всем «деяниям» министра, не исключая и сластолюбия лицемерного святоши: «В искусстве лапать и щипать / Вы, кардинал., большой провора. / Вам глупости не занимать, /Годны вы только покорять /Штаны и юбки без разбора».

Но о главном, о разорении страны, Сирано пишет с болью и гневом:

Вероятно, о нем же сочинил Сирано де Бержерак и такую забавную эпитафию:

М-да!.. Предшественник Мазарини — кардинал Ришелье, моментально отправил бы Сирано де Бержерака в Бастилию за пару строк такого памфлета. А Мазарини… Нет, Сирано погорячился, назвав его глупцом: первый министр понимал, что времена уже не те. Он все читал, всех знал и… никого не трогал. Он вел борьбу на литературном поле: перекупал авторов и обращал их перья против своих врагов. Разумеется, автор «Прогоревшего министра» был кардиналу известен, и талант его оценен. «Вот бы его в мою команду!» — должно быть, подумывал Мазарини. А что такого? Многие благородные господа, готовые драться на дуэли из-за неосторожного слова, легко предавали своих вчерашних покровителей и переходили на службу к тому, кто больше платит. Да и «нынешние» хозяева страны были уже не те, что «вчерашние». Тот же мушкетер д’Артаньян, противник кардинала Ришелье, теперь состоял в свите Мазарини.

И действительно, через несколько лет Сирано выступил, можно сказать, на стороне кардинала. Такой шаг либертена многих поставил в тупик.

А дело было вот в чем. В 1648 началось мощное протестное движение Фронда (в переводе — «праща») с парижским парламентом во главе, направленное в основном против Мазарини и его политики. Началось восстание в столице, поддержанное в некоторых провинциях. Мазарини вывез малолетнего Людовика и начал осаду Парижа. Фронде нужны были вожди, командиры, известные в войсках, и они тотчас явились — вельможи, аристократы, на деле стремившиеся к переделу высших должностей и привилегий. Демократическая Фронда сменилась «Фрондой принцев» (отсюда выражение «фрондировать» — протестовать, но понарошку). Сирано де Бержерак не был активным участником Фронды, но горячо ей сочувствовал. А когда аристократы «оседлали» Фронду, тяжело это переживал. Он видел, что обессиленная страна изнемогает еще и от внутренней междоусобицы — об этом он и написал в послании «Против фрондеров» (1651). Это не было прямой услугой Мазарини, тем более, что кардинал находился в это время в изгнании. Мазарини умел отступать, умел даже проигрывать, но лишь временно. И вернулся в Париж в 1653 году, как ни в чем не бывало.