Многие авторы в XIX веке и позднее живописали разгульную жизнь Сирано в молодости. Теофиль Готье, открывший вместе с Дюма «этот сладостный» XVII век (скорее — миф о нем), в очерке «Сирано де Бержерак» (1834 г.) писал: «Бержерак предался всем увлечениям безрассудной и неугомонной молодежи того времени; он впал в распутство с пылом восемнадцатилетнего провинциала, который впервые оказался в Париже… Вино и женщины, эти пленительные, сулящие столько утех кумиры нашей юности, казалось, полностью завладели им после жизни, проведенной в строгости и воздержании».
Между тем, Анри Лебре скромно сообщал только, что «полная свобода делать все, что взбредет на ум, повели его по скользкому пути, на котором, смею сказать, я его остановил…» О повзрослевшем Сирано он добавляет, что «природа одарила его не только редкостным умом, но и счастливой способностью управлять своими желаниями; посему вином он не злоупотреблял и, бывало, говорил, что невоздержанность притупляет ум и что со спиртным надо обращаться не менее осторожно, чем с мышьяком…» В отношениях с женщинами Сирано была свойственна, no словам Лебре, «величайшая сдержанность в обращении с прекрасным полом; можно сказать, что он ни разу не преступил черту того почтения, которого вправе ждать от нас дамы…»
Великодушный друг, он и не мог сказать иначе! Разумеется, юный Сирано был повесой. И пока он шел «по скользкому пути» (а сколько он шел — нам неведомо), он изрядно злоупотребил и вином, и женщинами, и картами, и игрой в наперсток (коллекция игральных наперстков XVII века в Лувре ошеломляет!)… да мало ли соблазнов подстерегало провинциальных юношей в «просвещенной» столице! Но потом поостыл и образумился, что уже можно считать если не нравственным подвигом, то поступком, требующим чистой души и сильной воли.
Но и на «скользком пути» не все же он грешил! После крепкой попойки или сладострастной ночи Сирано де Бержерак сидел в кордегардии среди товарищей, мечущих кости или играющих в карты, и, не замечая никого и ничего вокруг, слагал сонет или торопливо набрасывал послание, которое могло бы послужить письмовником для галантных кавалеров, даже будущего, XVIII века:
«Я спрашивал у всех знакомых умников, что за хворь со мной приключилась; они ответствуют, что это Любовь… Быть может, я и нашел бы в сердце своем силу сопротивляться сему недугу, но ведь сердце мое отдано вам!.. А посему, сударыня., соблаговолите отдать мне взамен моего сердца ваше, а не то, при моем-то ремесле, на меня станут пальцами показывать, ежели проведают, что я лишен сердца — вместилища отваги; а главное, охота ли вам, чтобы бессердечным существом оказался ваш исполненный страстной любви и покорный слуга?»
Сирано де Бержерак был настоящим либертеном в жизни и творчестве, в своих религиозных, научных и общественных взглядах. Это только позднее, уже в XIX веке, либертинаж стали понимать как сексуальную распущенность. А в XVII веке либер-тен был просто независимым человеком, творцом, мыслителем. Сам термин произошел от латинского libertinus — так в Древнем Риме называли освобожденного раба. В начале XVII века Европа стояла на пороге Нового времени, наука уже безбоязненно вступала в диалог с религией, общество — с властью. Еще полыхала Тридцатилетняя война, но такие люди, как Сирано де Бержерак, уже понимали необходимость конфессиональной толерантности, перемен в государственном и мировом устройстве. Литература и искусство еще пребывали, так сказать, в глубоком барокко, но уже обращались к современности, искали новый язык, классический стиль. Мольер, Расин и Буало уже обмакнули свои перья в чернильницы…
Среди друзей Сирано были и гвардейцы кардинала, и мушкетеры короля, и полковники, и рядовые, и потомки самых знатных родов, и буржуа, и ученые, и поэты, и даже один кондитер, говорят, угощавший де Бержерака за поистине символическую плату — за стихи.
Да, Сирано учился вроде «как-нибудь», однако, научился многому, прекрасно знал античных авторов, цитировал их наизусть. Из современных ему ученых особенно ценил Декарта, разделял взгляды Коперника и Кеплера. Оставив службу, Сирано де Бержерак ходил на лекции знаменитого философа Пьера Гассенди, автора трехтомного труда «Свод философии».
И тогда, и доныне Гассенди считают чуть ли не материалистом. Это не совсем верно. Не стоит забывать, что он был каноником, профессором теологии, и хотя ортодоксы его проклинали, он никогда не выступал против основных догматов церкви. В то же время Гассенди занимался физикой (ей посвящен второй том «Свода философии»), астрономией, исследовал акустику (в частности, первым объяснил, почему звуки бывают разной высоты), преподавал математику в Королевском коллеже Парижа. Да, он утверждал, что все сущее состоит из атомов, даже душа создана из атомов особого рода, но сами атомы — творенье Божье! Интересно, что этику Гассенди трактовал как «науку о счастье». Он не был врагом королевской власти, но резко выступал против тирании. Анри Лебре называет философа «наш божественный Гассенди!», выражая свое восхищение им, но невольно указывая и на божество, которому служил сам философ.
Сирано де Бержерак тоже высказывался дерзко. Он недоумевал, например: зачем принуждать поститься людей, которые и так умирают с голоду? Но при этом всегда уважительно говорил о религии, почтительно произносил имя Божье (ну, почти всегда). Пожалуй, все либеетены той поры могли бы назвать Гассенди своим идеологом. Кстати, его прилежным слушателем был еще один наш знакомец — Жан Батист Поклен, более известный нам как господин де Мольер.
После занятий Сирано де Бержерак гулял с молодым поэтом Шапелем и другими либеетенами из кружка Гассенди возле Нового моста (сейчас это самый старый мост в Париже). Здесь сидели, сновали и галдели мелкие торговцы, бродячие артисты, бретеры, зубодеры, писари, судебные стряпчие, гадатели, газетчики, букинисты и, разумеется, жулье разного рода — все они обосновались кто на мосту, кто близ моста, а кто и под мостом. Тут Сирано де Бержерак впервые увидел свои сочинения — это были его полемические письма, сатиры и бурлески, пока еще в рукописном виде. И хотя «эра Гутенберга» уже наступила, рукописные книги и газеты еще более ста лет будут дешевле печатного издания. К тому же «самиздат» и тогда легче ускользал от цензуры. Разумеется, авторы мечтали об отпечатанной книге — именно такое издание считалось «настоящим», признанным. Сирано был уверен, что его первая книга и первая пьеса — не за горами.