Имя «полковник Ксанти» произносили в Мадриде шепотом, не везде и не всякому. Слухи о нем превращались в легенды. Никто не видел этого отважного македонца, но говорили, что внешне он похож на испанца или, скорее, на баска, только ростом выше и в плечах шире. Неразговорчив и нелюдим, а улыбнется — все тридцать два белоснежных зуба наружу. Под его началом служили несколько отчаянных «гирельерос» — диверсантов. Маленький отряд на время исчезал из Мадрида, а потом приходили известия, что где-то в тылу у франкистов взлетели на воздух артиллерийские склады; в другом месте, прямо на аэродроме, взорвались немецкие бомбардировщики уже с бомбами на борту; там-то подорван железнодорожный мост, а там-то пущен под откос эшелон с германской и итальянской военной техникой. Потом гирельерос возвращались и словно растворялись в Мадриде. Испанцы говорили убежденно: пуля не берет нашего Ксанти! А сам таинственный разведчик сидел где-то в укромном месте над картами, что-то обдумывал, прикидывал, планировал новую операцию.

Хемингуэй много раз пытался найти полковника Ксанти, расспрашивал знакомых журналистов и военных. Однажды корреспондент «Правды» Михаил Кольцов сказал:

— Хочешь взять интервью у Ксанти? Могу устроить.

И такая встреча действительно состоялась. Хемингуэй сразу попал под обаяние собеседника. Еще до начала беседы корреспондент спросил, не найдется ли у хозяина вина. В Испании Хемингуэй пристрастился к домашнему красному вину, и только у себя в гостинице отдавал предпочтение абсенту.

Ксанти сам принес кувшин с вином и только один стакан.

— Я не пью. Это у нас семейное — отец тоже капли в рот не брал.

Но внешне лицо разведчика было непроницаемым, он ничем ни выдал своего недовольства. Хемингуэй начал задавать вопросы, присутствовавший Кольцов переводил.

— Кто вы, откуда, как вас зовут на самом деле?

— Здесь почти все иностранцы носят псевдонимы. Для всех я — Ксанти, македонский торговец, приехал в Испанию из Турции. Поступил добровольцем в отряд под командованием Дуррути, воевал под Барселоной и Сарагоссой. Вскоре стал советником командира, во главе «колонны Дуррути» шел на помощь осажденному Мадриду…

— Как вы оцениваете боеспособность анархистских отрядов? Центральное командование может на них положиться?

Ксанти медлил с ответом. Он не хотел бросить тень на боевых товарищей и настоящего революционера Буэнавентуру Дуррути. Может быть, он вспоминал первую встречу с вожаком. Дуррути тогда сказал: «Ты единственный коммунист в моем отряде. Посмотрим, на что ты годишься. Будешь со мной неотлучно». Ксанти попросил: «На войне бывает свободное время. Разреши мне отлучаться». Командир удивился: «Зачем?» Разведчик объяснил: «Хочу научить твоих бойцов стрелять из пулемета. Они плохие пулеметчики. Надо создать пулеметные взводы». Дуррути долго и внимательно смотрел на Ксанти. Наконец сказал: «Тогда обучи и меня».

С этой встречи они стали друзьями. Когда вождь анархистов погиб, на его похороны вышли сотни тысяч испанцев. Поэтому Ксанти молчал, и тогда за него ответил Кольцов в обычной своей ироничной манере:

— Все анархисты — революцuонеры-романтики. Время показало, что они больше любят болтать о революции и маршировать на парадах, чем воевать.

Хемингуэй перечислил несколько подвигов, которые приписывали Ксанти, и спросил, правда ли это?

— Кое-что правда. Теперь я редко хожу на задания. Зато могу тщательнее разработать план операции. Готовлю разведчиков и диверсантов — такие специалисты нужны на всех фронтах.

— А правда, что пуля не берет Ксанти?

— К сожалению, берет: я был и ранен, и контужен. Это выдумка родилась, наверное, оттого, что я сразу возвращался в строй.

— Как называется теперь ваша должность?

— Советник по разведке и диверсиям 14-го корпуса.

Беседа продолжилась несколько часов, Хемингуэй все допытывался деталей, хотел знать, как происходит закладка взрывчатки, как осуществляется сам подрыв.

— Это ни словах не расскажешь и на пальцах не покажешь, — впервые улыбнулся Hсаоти. — В нашем деле так много составляющих… Словом, это надо видеть, пощупать.

И он сделал несколько быстрых движений своими сильными пальцами, словно скручивает конца проводов, а затем поворачивает рукоятку магнето.

— Ну, так покажите мне. Пустите меня туда, где этому учат, — попросил Хемингуэй.

Ксанти обещал посоветоваться с командованием, хотя решающее слово было за ним.

Когда американец ушел, Ксанти сказал:

— Он мне не нравится.

— Нам нужно, чтобы он написал правду о нашей борьбе, — объяснил Кольцов. — Эрнест отличный парень, смелый и честный журналист. Покажи ему ваш лагерь. Твои ребята за ним присмотрят.

Ксанти согласился.

В марте 1937-го Хемингуэй был допущен в учебно-тренировочный лагерь, своими глазами видел, как готовят диверсантов.

— А можно и мне на задание? — спросил он инструктора.

— Если Ксанти разрешит, — ответил тот.

Ксанти согласился и на этот раз.

— Только пить ему не давайте, — предупредил он Пепе, командира боевой группы, отправлявшейся в тыл к франкистам.

Десять гирельерос и Хемингуэй перешли линию фронта. Все, кроме журналиста, несли по двадцать килограммов взрывчатки. Несмотря на облегченный рюкзак, журналист шел в хвосте группы. Цепочку замыкал боец, знавший немного по-английски.

— Почему ты пошел в диверсанты? — спросил его Эрнест.

Тот усмехнулся.

— Дурная кровь, наверное. Мой отец — Борис Савинков, знаменитый русский террорист.

Каких только людей не встречал Хемингуэй в Испании! На стороне республиканцев сражалось много советских бойцов и советников. По другую сторону тоже воевали русские — из белой эмиграции. Отчаянно дрались и те и эти…

Операция прошла успешно, вражеский поезд с боеприпасами был взорван. Хемингуэй сделал несколько фотоснимков. Журналист зарекомендовал себя отлично, и Ксанти разрешил ему принять участие еще в одной операции — подрыве стратегического моста в горах Гвадаррамы. Именно этот эпизод больше всего запомнился Хемингуэю, он стал основной сюжетной линией будущего романа. А главным героем, конечно же, будет разведчик и диверсант, такой, как полковник Ксанти. Но он будет американцем, решил Хемингуэй. Его герой — Роберт Джордан — начал приобретать реальные черты.