В эти годы Корчак побывал в Германии и Швейцарии, ознакомился с последними достижениями в педиатрии и неврологии, навещал приюты для сирот и малолетних преступников. Немного позднее он посетил с теми же целями Францию и Англию. Теперь Корчак ясно представлял свою мечту: он хотел обеспечить обездоленным детям достойные условия жизни. Он хотел основать детскую республику, в которой юные граждане смогут жить по справедливым законам, научатся осмысленному труду, разовьют в себе чувство ответственности. В основе его философии и, одновременно, педагогической системы было признание абсолютной ценности детства — для самих детей, для взрослых, для всего человечества.

Одновременно с обретением цели и высшего смысла своей жизни, Корчак принял решение, сродни монашескому обету: он дал себе слово не заводить семьи, отказался от отцовства, считая, что «сын сумасшедшего» не имеет права принести в этот мир ребенка. Дав эту страшную клятву, Корчак почувствовал, что его нерожденный ребенок умер, но тотчас возродился в сотнях и тысячах детей, которым он станет отцом не по крови, но по духу.

В 1910 году известный писатель и врач Януш Корчак принял предложение стать директором сиротского приюта для бедных еврейских детей. Будь его воля, он хотел бы работать с детьми разных национальностей и вероисповеданий, но в те годы таких заведений в Польше не существовало. Раньше Корчак посещал сиротский приют как врач, и для детей его визиты были настоящим праздником, они сразу окружали веселого и общительного доктора. В приюте Корчак познакомился со Стефанией Вильчин-ской, энергичной воспитательницей. Сдержанная и организованная Стефания, или Стефа, как все ее называли, удачно дополняла достоинства Корчака — она умудрялась поддерживать порядок даже в беспорядочной жизни сиротского приюта. Постепенно они сблизились. Стефа была на восемь лет моложе Корчака, но на голову выше его ростом. Не красавица, одевалась строго, и только глубокие темные глаза и проникновенный взгляд делали ее привлекательной. Сам Корчак называл их отношения «педагогической любовью». Однако никто и никогда не замечал их особых отношений.

Приют располагался в обветшавшем здании бывшего женского монастыря. Корчак начал собирать деньги на строительство нового здания. Участок купили на Крохмальной улице в рабочем квартале Варшавы, населенном как поляками, так и евреями. Доктор сам участвовал в проектировании будущего дома, ему хотелось уйти от казенщины.

В октябре 1912 года дети Корчака переехали в новый Дом сирот на Крохмальной. Это было четырехэтажное белое здание с центральным отоплением и электричеством — большая редкость в Варшаве тех лет. Двухсветный зал совмещал функции столовой, а когда убирали посуду, он становился также помещением для игр и занятий, в спальнях у каждого воспитанника была собственная кровать, ванные были отделанные кафелем, в фарфоровых раковинах — горячая и холодная вода. Можно представить, что чувствовали вновь поступившие в приют дети, которые прежде спали в обнимку с сестрами и братьями на соломенных тюфяках и никогда не видевшие простыней… И тем не менее, первые годы в Доме сирот Корчак считал самыми трудными. Дети упорно сопротивлялись всему новому — от новой обстановки до нового уклада жизни, отлынивали от учебы и работы, рисовали на стенах, портили звонки и выключатели, засовывали камешки в сливные отверстия раковин… Но постепенно упорство Корчака и Вильчинской приносило плоды. Начал действовать Совет самоуправления, а вскоре открылся и высший орган — детский Сейм. Появилась рукописная газета, в которую сами дети писали заметки и обсуждали свою жизнь. Заработал товарищеский суд, доктор Корчак специально разработал Кодекс из тысячи статей, большинство которых предусматривали прощение. Потому что быть под судом уже неприятно и во второй раз краснеть никому неохота. Но в детском законодательстве были и наказания: порицания, публикация в газете, вызов родных виновного, вплоть до высшей меры — исключения из приюта. За всю историю Дома сирот таких исключенных было всего двое. Корчак с тяжелым сердцем исполнил решение суда, да и то потому, что неуправляемое и непредсказуемое поведение этих ребят действительно мешало всему коллективу. Исключенные из приюта вернулись в свои семьи. Дело в том, что не все воспитанники приюта были круглыми сиротами. Многие потеряли отцов, умерших от туберкулеза, погубленных непосильным трудом и нездоровыми условиями жизни; матери отдавали сеоие детей в приют, чтобы самим пойти работать. Но выходные и в праздничные дни все дети, имевшие семьи, отправлялись к родным — Корчак считал, что связь с семьей не должна прерываться. Учились воспитанники не в приюте, а в казенных школах для еврейских детей, только домашние уроки они готовили в Доме сирот.

Антисемитизм в Польше усилился и превратился в истерию из-за «дела Бейлиса», суд над которым проходил в Киеве. Но эти межконфессиональные конфликты были только прологом надвигающейся катастрофы. В августе 1914-го разделенная Польша сразу оказалась в эпицентре Первой мировой войны. Варшаву наводнили беженцы, полки магазинов тотчас опустели. Поляков призывали в три воюющие армии — русскую, германскую и австрийскую. Военврач Генрик Гольдшмидт снова надел русский мундир, он служил в дивизионном госпитале на Восточном фронте. Во время его отсутствия Варшава была оккупировано Германией, и мыслями доктор оставался со своими детьми… В страшном пекле мировой войны Януш Корчак начал писать небольшую брошюру для родителей и учителей, а получилась знаменитая книга «Кок любить ребенка» — не учебник, скорее собирательным образ ребенка, изменчивый в своем развитии. (На русском языке часть книги под названием «Интернат» была издано уже в 1922 году с предисловием Н.К. Крупской, которая была неофициальным куратором всей советской педагогики.)

Зимой 1915 года Корчак оказался в Киеве. Он знал, что там обосновался приют с польскими детьми, их вывезла перед самым вступлением немцев в Варшаву сотрудница Красного Креста Марина Фальская. Дети были устроены сравнительно неплохо, в большой даче над Днепром. Но вот внутри приюта царила форменная анархия, мальчишки крушили все вокруг, тиранили младших и изводили директрису. Некоторые убегали в город, где промышляли, чем могли. Корчак появился вовремя, и вскоре в киевском приюте также были созданы самоуправление, суд равных и рукописная газета.

После февральской революции, в марте 1917 годи Корчак снова прибыл в Киев. «Киев — хаос, — писал он. — Вчера большевики. Сегодня украинцы. Немцы приближаются…» Порадовали его только Марина Фильская: они строго следовала его плану и сумела открыть мастерские — сапожную, швейную, переплетную и слесарную. Сотрудничество с Фальской продолжилось и после войны, когда она вернулись в Варшаву.