Уже на другой день после возвращения Гашека утренние газеты сообщали: «Вчера посетителей кафе “Унион” ожидал большой сюрприз; откуда ни возьмись, как гром среди ясного неба, после пятилетнего пребывания в России сюда заявился Ярослав Гашек». Сюрприз заключался еще и в том, что за время отсутствия Гашека газеты несколько раз хоронили его, описывая бесславный конец писателя: будто его казнили легионеры или убили пьяные матросы в одесском кабаке.
Гашек не рассчитывал на теплую встречу, но вряд ли ожидал такого приема. Многие друзья отвернулись от него. Кто-то не подал руки, кто-то демонстративно выходил вон, когда появлялся Гашек. Однажды вечером его окружили бывшие легионеры и чуть не избили.
А главное — он опоздал. Коммунисты, к которым он «шел на связь» уже сидели в тюрьмах. В газетах писали: «“Комиссарство” так глубоко проникло в его плоть я кровь, что он уже не в состояния обойтись без армия. Увы, его кладненская армия разбежалась». На самом деле, восстание в Кладно было подавлено, а его организаторы арестованы, их обвиняли в государственной измене.
Общественность ждала от «таинственного большевистского комиссара» рассказов о зверствах. Одна журналистка спросила, на самом ли деле он питался в Красной Армии мясом убитых китайцев? «Да, милостивая пани, — подтвердил Гашек, и пожаловался на неприятный привкус. — Но, по-моему, его можно было бы устранить, завернув мясо в страницы газеты “Народная политика” с рубрикой “События в России”».
Да, он имел право сказать: «Меня здесь ненавидят». Он снова начал пить. «Пил нервно, без перерыва, без удовольствия, — писал один из немногих друзей. — До войны я никогда не видел Гашека в таком состоянии».
Другая беда состояла в том, что Гашек потерял своего читателя. Поначалу он только огрызался, но постепенно язвительные ответы на клевету превратились в хлесткие фельетоны. Он медленно возвращал утраченное положение известного сатирика.
Тем не менее, Гашек чувствовал себя на родине совершенно одиноким. Может быть, поэтому он так упорно добивался встречи с первой женой Ярмилой, хотел увидеть сына Рихарда — Ришу, как его звали дома. Медальон с его фотографией Гашек всегда носил на груди. Писатель писал Ярмиле письма, просил прощения. Наконец, они начали встречаться тайно, как перед войной. Гашек был к ней так внимателен, сам носил в редакции ее рассказы. Любовь вспыхнула вновь, Гашек называл их отношения «прекрасным маем на склоне лет». Однажды Ярмила пришла с сыном. Гашек робко гладил мальчика по голове и обращался к нему на «вы». Только через месяц мальчик узнал, что «пан редактор» — его отец. Раньше ему говорили, что его отец погиб в России. Яр-мила и теперь взяла с сына слово, что он никому не скажет об этой встрече. В следующий раз Гашек держался с сыном свободнее, шутил, рассказывал смешные истории, подарил книжку своих рассказов с надписью: «Дорогому сыну. Ярослав Гашек». Но эта встреча стала последней… И все же Ярмила ни разу не сказала о Гашеке худого слова. А когда горечь обиды утихла, именно она сказала о муже главное: «Гашек был гений, и его произведения рождались из внезапных наитий… Сердце у него было горячее, душа чистая, а если он что и растоптал, то по неведению…» А как же «русская жена» Шура? Можно представить, что она переживала в это время — в чужой стране, без средств к существованию, с вечно где-то пропадающим мужем…
Все так запуталось в личной, общественной и творческой жизни Гашека!.. Спас его бравый солдат Швейк. Раньше этот герой был отделен от автора, писатель смотрел на него со стороны да посмеивался. Теперь Гашек вдруг увидел: «Швейк — это я, это все мы — добрые люди, вынужденные как-то выживать в условиях всемирного абсурда». И теперь уже ГАШВЕЙК смотрел на мир своими голубыми глазами с ироническим прищуром и смеялся над настоящими идиотами.
Гашек и его давний друг, бывший анархист Франта Сауэр, обсудили этот замысел и взялись за дело. Решили сами издавать роман небольшими выпусками с продолжением. Первую часть Гашек написал быстро. Затем друзья сочинили рекламную афишу и отправились по кафе и пивным Праги. В рекламе сообщалось:
«"Да здравствует император Франц Иосиф!» — воскликнул бравый солдат Швейк, похождения которого во время мировой войны описывает. Ярослав Гашек в своей книге "Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны здесь и в России”. Одновременно с чешским изданием роман выйдет во Франции, Англии и Америке’ Первая чешская книга, переведенная на основные языки мира».
Так компаньоны предсказали всемирную славу «Швейка». Известный тогда художник Йозеф Лада нарисовал обложку, создал самый узнаваемый образ Швейка, ему обещали щедрый гонорар, но, конечно, не заплатили. Дела шли плохо, тонкие книжицы первого выпуска распространяли друзья писателя за 20 % комиссионных. На последующие выпуски денег просто не было. Но потихоньку тираж раскупался. Особенно нравился «Швейк» ветеранам, тем же легионерам, — они узнавали собственные «похождения». Так Швейк примирил еще вчера непримиримых врагов — красного комиссара и белочеков. Но у «Швейка» сразу нашлись и высокоинтеллектуальные противники. Роман обвиняли в грубости, вульгарности, даже цинизме: «Такого рода творения рассчитаны только на коммунистов, но не годятся для порядочных чехов»; книга «крайне неприлична и может вызвать возмущение читательской публики», «ставит своей целью воспитывать не интеллигентный людей, и хулиганов». На эти упреки Гашек ответил в «Послесловии к первой чисти “В тылу”»: «Жизнь — это не школа для обучения светским манерам. Каждый говорит как умеет… Люди, которых коробит от сильных выражений, просто трусы, пугающиеся настоящей жизни, и такие слабые люди наносят наибольший вред культуре и общественной морали… Такие типы на людях страшно негодуют, но ходят по общественным уборным читать непристойные надписи на стенках». Ну а сегодня язык Гашека вообще представляет собой изящную слрвксоость!
Условия жизни Гашеки были по-прежнему тяжелые — он с Шурой жил у Сауэра, денег не было, зарабатывал на газетных фельетонах. До романа ли тут? Сауэр рассказал об этом общему другу, художнику Панушке. Тот как риз собирался на этюды в небольшое местечко Липницу и позвал Гашека с собой. Писатель охотно согласился. 25 августа 1921 годи они прибыли на место.
Липница очень понравилась Гашеку. Городишко раскинулся у подножия горы, и на горе стоял заброшенный замок. Гишек поселился в комнате над трактиром «У чешской короны» и хвассился: «Я живу теперь прямо в трактире, ни о чем лучшем я и не помышлял». Как всегда, Гишек моментально оброс многочисленными друзьями. Все любили ходить в замок, разумеется, прихватив с собой выпивку и закуску. Однажды «забыли» в замке местного учителя, заперли двери и ушли в трактир. Вскоре прибежали люди и рассказали:
— В окнах замка мечется какая-то фигура и кричит страшным голосом!
— Это Болая Пани! — с видом знaтока заявил Гашек. — Надо выстрелить в нее, чтобы освободить от злого духа!
Когда учителя, наконец, вывели из замки, он дрожал и долго не мог говорить.
Художник Панушка вернулся в Прагу, а Гашек остался. Он писал роман и отсылал написанные главы по почте. Иногда переключался на рассказы и фельетоны. Однажды вечером спьяну написал Шуре открытку со своим адресом, звал приехать. К утру проспался и пожалел об этом, бросился на почту, но открытка уже ушла. Приехала жена, стали жить вместе — впроголодь и в долг.
Собственное издательское дело Гашека и Сауэро провалилось. Право на издание «Швейка» перекупил предприимчивый издатель Сынек. С тех пор выпуски «Швейка» начали выходить регулярно, а Гашек получал постоянный гонорар. «Швейка» поставили на сцене. Наступил если не самый счастливый, то самый спокойный период в жизни писателя. Он купил домик около липницкого замка и даже нанял писаря. Гашек ошпарил руку и долго не мог сам писать, пришлось искать помощника. Безработный сын местного полицейского Клемент Штепанек писал под его диктовку. Гашеку понравилось так работать. После окончания работы Штепанек сразу запечатывал рукопись в конверт и отправлял издателю. Удивительно, но «Похождения бравого солдата Швейка», возможно, единственный роман, который автор не читал ни по частям, ни в целом, ни в рукописи, ни в книжном издании! Воистину, «не читатель, а писатель»…
Когда у Гошека завелись деньги, он никому не отказывал в помощи, ему доставляло удовольствие помогать, делать людям приятное. По сельским меркам, он вообще швырял деньги на ветер. Охотно стол попечителем местной школы.
Но силы оставляли его. Незалеченные с юности болезни, беспорядочный образ жизни, алкоголь и табак окончательно сгубили Гашека. Ноги отекли, мучили рези в животе. Он подозревал у себя рак. В то же время не хотел, просто не мог ограничить себя в любимой еде и — почти до последних дней — в вышивке. Незадолго до Рождества 1922 года он слег и уже не вставал с постели. 3 января 1923 года Гашек умер от паралича сердца.
В Праге никто не поверил в смерть Гашека — его так часто хоронили. Поэтому на похоронах были только свои, местные, да художник Панушка, остaвивший нам посмертный портрет Ярослава Гашека.
После его смерти остался запечатанный конверт. Его вскрыли. Это было письмо в окружной школьный комитет. Гашек извещал, что тяжело болен. «Учитывая мою неспособность выполнять возложенные на меня обязанности, прошу окружной школьный комитет подыскать мне на этот период заместителя, дабы интересы школы не пострадали». Это были последние строки, ради которых писатель не поленился обмакнуть перо в чернильницу.
«Похождения бравого солдата Швейка» — это, кроме всего прочего, последний раблезианский роман, продолжающий в XX веке традиции «Гаргантюа и Пантагрюэля». Он воспевает простые радости бытия, особенно когда герои вспоминают их на войне. И в этом книга верно отражает жизнелюбивый чешский характер.
Сегодня в Праге турист не услышит рассказа о Гашеке и Швейке. Разве что станет специально искать связанные с ними памятные места. Сейчас охотнее вспоминают другого великого пражанина, Франца Кафку. Возможно, Гашек и Кафка даже были знакомы. Как ни странно, этих столь разных авторов объединяет осознание абсурдности мира. Но Гашек не упивался абсурдом, а преодолевал его смехом. Кафка только ужасался и заставлял читателя трепетать.
Если бы об этом спросили мнение Швейка, он бы попыхтел своей трубкой и сказал бы что-нибудь вроде:
— У нас в сумасшедшем доме: тоже был один господин, воображавший себя пауком… И что вы думаете? Научился плести паутину и есть мух!