«Злая женщина», как он окрестил про себя незнакомку, между тем продолжала:

— Криминал чистейшей воды, вот что там такое. Кто-нибудь из вас внука видел? Нет? Кому что о нем известно? То-то.

— Ну что «то-то», что «то-то»? — Первый сосед тоже не жаловал собеседницу. Холодной издевкой, с которой он передразнил ее, точно копируя самоуверенные интонации, можно было окатить целую дюжину сварливых жен. — Не видели, не знаем, но что из этого следует? Парень в молодости уехал «за туманом» — то ли БАМ строить, то ли Уренгой. Что еще тогда строили?

Дурак — это бесспорно, тогдашние возможности семьи открывали перед ним любые двери.

Но почему обязательно — криминал?

— А с чего ты взял про БАМ и Уренгой?

— Все говорили, я уж не помню… Вроде бы Софья Аркадьевна маме рассказывала… Или их домработница — нашей Милке.

— Очень точно замечено, одна баба — другой сказала. ОБС называется…

— Послушай, ты!.. Моя мать не баба, и если ты еще раз посмеешь сравнить ее с домработницей…

«Точно супруги, — уверенно констатировал он, — но, видимо, все же бывшие».

Разговор понемногу стал занимать внимание.

Перепалка «первого соседа» со «злой женщиной», уводя нить беседы в сторону, начинала раздражать. В принципе он мог легко, всего несколькими фразами примирить их, по крайней мере до конца посиделок, но решил не спешить с этим.

«Возможно, именно в их перепалке прозвучит главное», — подумал он и остался молчаливым слушателем.

— Ну, пожалуйста, только не ссорьтесь, Бога ради, — подала голос вторая женщина.

Он мысленно окрестил ее «смиренная» — голос был тихим, каким-то шелестящим. Так говорят монахини, сотрудницы библиотек и музеев, из тех, потомственных, как правило, нищих и некрасивых интеллигенток, которые работают исключительно по призванию.

— Тебя ведь тогда не было здесь, Лида, когда Роберт уезжал. А я помню, у нас дома тоже говорили, что он отказался поступать в институт и поехал на какую-то комсомольскую стройку, назло отцу. Ты же знаешь, Виктор Всеволодович был тяжелым человеком, и чего только тетя Лена не пережила из-за него.

Поэтому все получается очень логично. Мальчик взбунтовался. Изменить ничего он не мог. Тетя Лена любила мужа безумно и все ему прощала, Софья Аркадьевна была уже слишком стара, чтобы вмешаться. Вот Роберт и сбежал. На БАМ, по-моему.

— Прекрасно. Ваш Роберт, нежно любящий мать, не может смотреть, как над ней измывается подонок-отец, и бежит из дому. И не куда-нибудь, а на ударную комсомольскую стройку! Красивая история, очень в твоем стиле. Но скажи на милость, что же твой романтический мальчик Роберт не примчался сломя голову обратно, когда папашка бросил жену окончательно, та свихнулась и попыталась его убить, а потом наложила на себя руки? И несчастная старуха осталась одна в пустом доме, где повесилась родная дочь, в лесу, между прочим. Земли-то у них — если вы о таких вещах помните! — четыре гектара, так что вокруг — ни души. Каково ей там было ночами? Или мальчик Роберт об этом не знал? Но как же такое возможно? Мы же не в восемнадцатом веке живем, гонцы в степи не замерзают. В те застойные времена телеграммы доходили хоть на БАМ. Я бы даже сказала, на БАМ — тем более.

— Зачем ты задаешь вопросы, на которые никто не знает ответа, Лида? Не знаю. И никто не знает. Может, с ним тоже что-то случилось тогда? Может, узнав обо всем, он повредился рассудком, оказался в лечебнице? Может, ты права отчасти и он там натворил что-то и действительно сидел в тюрьме? Но что это меняет? Он единственный законный наследник всего: и дома, и земли. А больше, собственно, у них ничего не осталось. Картины, фарфор, библиотеку, драгоценности — все, что было в семье, Виктор Всеволодович отобрал.

— Господи, Вера, ты меня убиваешь своей «толстовщиной». «Виктор Всеволодович»! «Отобрал»! Мерзавца ты называешь по имени-отчеству, ей-богу, это ведь не смешно даже, это черт знает что такое! «Отобрал»! Да он ограбил несчастных женщин, шантажируя их тем, что заявит на тетю Лену и ее посадят за покушение на убийство. Вернее, шантажировал он тешу, а жене пудрил мозги, что вернется к ней, только расплатится с долгами. И они тайком друг от друга постепенно отдали ему все. А там было немало ценностей. Софья Аркадьевна ведь происходила из рода Валуевых, это старинный графский и, надо полагать, не бедный род, прапрабабка ее была фрейлиной Екатерины. Или Елизаветы? Я не помню. Софья Аркадьевна приходила к моей бабуле чай пить, и шепотком-шепотком они про все это говорили. Вслух все еще боялись.

«Они выросли вместе, здесь на дачах, дружат с детства, — автоматически продолжая свои наблюдения, констатировал он. — Нет, любви, даже юношеской, между ними не было, если смиренная Вера и была в кого влюблена, так это в первого соседа.

Уж слишком, для своей всепрощающей натуры, не любит она Лиду, его жену. Даже смиренные речи не скрыли неприязни.

Как она произнесла это: «Тебя ведь тогда не было здесь…»

Обычная, даже обыденная вроде бы фраза. Просто привязка ко времени…

Но сколько ею сказано!

«Тебя не было здесь» — ты не нашего круга, ты чужая, незваная и непрошеная гостья.

Впрочем, возможно, здесь та же вселенская любовь ко всему человечеству, и ей просто жаль друга детства, попавшего в лапы злобной хищнице».

Его все больше увлекала история старого дома и семьи, владевшей — или владеющей? — им и поныне.

Он даже не мыслил теперь уйти незаметно, напротив, твердо намерен был оставаться до тех пор, пока история не будет рассказана полностью. И любой ценой добиться этого.

Он знал, что бывают такие «вечные» темы в кругу давно знающих друг друга людей. Разговор, коснувшись их, некоторое время ведется весьма оживленно. Потом внезапно обрывается, едва ли не на полуслове, словно все смертельно устали постоянно говорить об одном и том же. Однако когда они собираются в следующий раз, все начинается сначала, расцвеченное свежими эмоциями.

И снова не дотягивает до финала.

Этот странный разговор, похоже, был именно из той серии.

Впрочем, у него в запасе было несколько хитрых и неуловимых приемов, которые заставят их рассказать все, что известно каждому и всем вместе. Потому что история, контуры которой были только обозначены туманными воспоминаниями, разбудила в нем странный и какой то явно нездоровый интерес.

А душа наполнилась смутным, необъяснимым волнением.