Под утро ему снова снился кошмар.

Мучительная погоня за Ириной, постоянно ускользающей именно в ту минуту, когда он почти настигал ее и оставалось только протянуть руку, чтобы коснуться рыжей шевелюры, привела в какой-то пустой полуразрушенный дом посреди пустыря, такого мрачного и грязного, что его вполне можно было принять за свалку. Вполне возможно, что это и была свалка.

И дом был под стать ей.

Убогий, с пустыми оконными глазницами, облупившейся штукатуркой, из-под которой проглядывали куски кирпичной кладки, похожие на огромные язвы, покрытые кровавой коростой.

Дом дышал запустением и гнилой могильной сыростью.

Сердце испуганно сжалось, а сознание отчаянно завопило, предупреждая о страшной опасности, которую чуяло на расстоянии, как умный пес. Но он превозмог страх и шагнул в черный провал единственного подъезда, двери которого были сорваны с петель, отчего дверной проем казался беззубым ртом, безобразно разинутым на изъеденном язвами лице.

Что-то жуткое шевелилось в зловонном сумраке подъезда…

Но удушливые объятия кошмара внезапно ослабли, откуда-то издалека, из реального мира в зловещую тишину заброшенного дома ворвались голоса. Шум становился все громче, и, еще не стряхнув с себя окончательно липкие клочья ужаса, Вадим медленно открыл глаза.

Окружающая действительность проступила нечетко, словно он взглянул на нее через окуляры бинокля, забыв при этом навести резкость. Когда же, не без труда моргнув несколько раз тяжелыми веками, он наконец смог различить открывшуюся взору картинку, то первым делом увидел себя. Зрелище было столь неожиданным, что Вадиму сначала показалось: ночной кошмар, переместившись с грязного пустыря, продолжается.

Он еще несколько раз моргнул, пытаясь отогнать видение, но оно не исчезало.

Теперь он видел себя еще более отчетливо. Двойник был бодр, подтянут и энергично говорил что-то, изредка сопровождая речь коротким, резким взмахом руки, словно разрубая ребром ладони воздух.

Жест прилепился с незапамятных времен, и когда мастера пиара начали работать над его имиджем, это импульсивное движение им активно не понравилось. Вадима долго и безуспешно пытались отучить от привычного жеста, а потом чью-то умную голову вдруг осенила идея прямо противоположная. Оказалось, что энергичный взмах руки, напротив, очень даже уместен и придаст облику героя элемент решительности и бескомпромиссности. Жест оставили в покое и стали даже всячески подчеркивать, теперь уже требуя от Вадима «рубить» воздух при каждом удобном случае. Как водится, с этой минуты делать это ему категорически расхотелось, и почти что рефлекторное движение стало даваться с трудом, как и многое другое, чего настойчиво добивались имиджмейкеры.

Двойник, однако, жестикулировал довольно активно, и, постепенно обретая ощущение реальности в полном объеме, Вадим наконец осознал, что наблюдает свое изображение на экране телевизора. Неясные звуки, разомкнувшие кольцо кошмара, медленно складывались в узнаваемые слова, теперь он расслышал и собственный голос, звучавший из динамиков:

— Любые упоминания о банкротстве компании, равно как и о тяжелом финансовом положении, не более чем откровенная ложь, которую распространяют силы, желающие подорвать не только нашу репутацию, но и веру в успех экономических реформ в России».

Сказано было неплохо. Вадим ощутил даже короткий всплеск гордости, но в этот момент картинка на экране сменилась.

Людская толпа, ощетинившись плакатами и транспарантами, бурлила на фоне внушительных железных ворот. Створки ворот медленно разверзлись. Из-за них неспешно выкатился массивный автомобиль, прокладывая себе дорогу, бесцеремонно втиснулся в живую плоть толпы. Люди отступали под напором тяжелой массы металла, но делали это неохотно. Некоторые, в порыве ярости и возмущения, стучали кулаками по глянцевому капоту, другие пытались залепить лобовое стекло развернутым плакатом.

Незнакомый голос за кадром бесстрастно комментировал:

— Однако заявления владельца холдинга Вадима Панкратова день за днем опровергала сама жизнь. Сотни рабочих вышли на улицу с требованием пересмотреть итоги приватизации. Кадры из нашего архива запечатлели митинг у проходной одного из заводов. Лимузин Панкратова с трудом прокладывает себе путь сквозь плотную толпу митингующих. Столь же проблематичным становилось и дальнейшее развитие его империи. Стремительный рост холдинга заметно сбавлял обороты и вскоре замер…»

Неуклюжие пальцы наконец нащупали на полу пульт, торопливо нажали первую попавшуюся кнопку.

Пространство вокруг немедленно заполнил грохот тяжелого рока, и яркие кадры помчались в бешеном темпе, сменяя друг друга с такой скоростью, что уловить содержание происходящего было невозможно. Несколько минут Вадим тупо смотрел на экран, оглох-нув и чувствуя, что комната вместе с ним начала кружиться, словно зацепившись за дьявольскую карусель модного клипа, и лишь потом, собравшись с силами, отыскал на пульте нужную кнопку.

Экран потух, и наступила тишина.

Комната, однако, продолжала вращаться, медленно, покачиваясь, словно и вправду подхваченная колесом невидимой карусели. Предметы плыли перед глазами, а к горлу подкатывал отвратительный ком тошноты. Он попытался подняться и сесть на диване. Попытка удалась не сразу, но когда тело приняло наконец вертикальное положение, приступ головокружения прекратился.

Вадим огляделся.

Пустая бутылка из-под водки и вазочка с орешками на журнальном столике объясняли все, без какой-либо дополнительной информации. Впрочем, ее и не было. Вчерашний вечер напрочь исчез из памяти, как исчезали из нее теперь ночи, дни, а случалось, и целые недели. Очевидно было только то, что он забылся на диване в гостиной, не дойдя до спальни, не раздеваясь и не успев даже выключить телевизор, который разбудил его теперь.

Несмотря на мерзкое состояние, Валим нашел в себе силы усмехнуться тому, что проснулся, услышав собственный голос, хотя передачи, надо полагать, начались с раннего утра.

Сейчас был уже полдень.

Делать было совершенно нечего.

Встать с дивана, дойти до ванной комнаты, умыться и вообще привести себя в порядок не было сил. Хотелось пить, но утолить жажду можно было только водой из-под крана: в холодильнике не завалялось даже бутылки минеральной воды, не говоря уже о баночке пива.

Он принялся вяло вспоминать, когда же были сняты промелькнувшие на экране кадры.

Выходило, что совсем недавно, не более года назад.

Сейчас в это верилось с трудом.

Бесстрастный голос за кадром сказал правду, и ситуация в компании уже тогда была напряженной. Промышленные гиганты, приватизированные стремительно и практически за бесценок, только сначала казались выгодными приобретениями. Очень скоро Вадим почти физически ощутил на своих плечах их свинцовую тяжесть. Гигантские, казалось бы, средства, легко заработанные в годы романтического капитализма, золотой поры русского предпринимательства, стремительно — увы! — отлетевшей, таяли, как разноцветные шарики мороженого в жаркую погоду. Не помогали ни иностранные менеджеры, ни социальные программы, ни правительственные кредиты, ни налоговые льготы. Огромные серые прожорливые монстры, окутанные удушливым туманом, покрытые коростой копоти и грязи, все перемалывали своими мощными челюстями и снова требовательно разевали жадные пасти. Впрочем, насытиться цивилизованной пищей, которую предлагали новые хозяева, гиганты не смогли бы даже при желании. Чудовища привыкли к человечине, вдоволь потребляя ее с момента закладки первого камня в их фундамент. Они и возведены были на костях и переваривали каждый год в своих утробах жизни тысяч рабов, батрачивших за миску дрянной похлебки и убогую крышу над головой. Созданные рабовладельческой империей машины работать могли только по ее законам и правилам. Наивная фантазия — приспособить их к работе в режиме свободного рынка — была сродни безумной попытке заправить лошадь высокооктановым бензином.

Когда Вадим понял это окончательно, оказалось, что огромную, совсем еще недавно процветавшую компанию уже заграбастал своей грязной лапой беспощадный гигант и неумолимо тащит прямехонько в пасть. Он ощутил на себе огненное дыхание молоха; ржавые клыки, жутко лязгнув, сомкнулись, раздирая в клочья и кроша отлаженный до совершенства механизм его детища, и немедленно вновь обнажились в голодном оскале, нацелившись уже лично на него. Но и тогда он смог бы еще переломить ситуацию через колено, что случалось ему проделывать не раз и не два за годы своей головокружительной карьеры. Вырваться из железных лап монстра изрядно потрепанным, но живым и готовым к тому, чтобы все начать сначала.

В отличие от сотен таких же отчаянных авантюристов, как и он, рискнувших на заре новой эры в России высунуть голову из теплых малогабаритных нор и поставить на кон единственное, чем располагали в ту пору — гарантированное место работы, — в погоне за эфемерным вольным заработком, он умел подниматься после падений. Даже самых головокружительных и по определению смертельных. Был в душе какой-то стержень, помогавший каждый раз собирать себя заново, соскребая с булыжников мостовой плоть и собирая раздробленные кости.

Встал бы он и теперь.

Но уже была в его жизни Ирина.

Вернее сказать, именно в тот момент она впервые выскользнула из его рук.

И все пошло прахом.

Когда три года назад Ирочка Литвак, страшно волнуясь, вошла в огромный кабинет, обставленный со всей роскошью, на которую только хватило фантазии у тридцатисемилетнего нувориша, будущий патрон даже не удосужился взглянуть на нее внимательно.

Достаточно было того, что девчонка была довольно привлекательна, неплохо, судя по документам, образованна и до смешного напуганна, а значит — скромна. Стропа, властолюбивых секретарш Вадим не любил, изрядно натерпевшись от них в своем сиром прошлом. Гладко причесанные а-ля «business woman» девочки-фотомодели в приемных отчего-то тоже не очень вдохновляли. И когда тихая и услужливая его секретарь вдруг собралась рожать, задача подыскать новую оказалась не так уж проста.

Ирина пришла по рекомендации кого-то из приятелей, кого именно — он теперь не помнил, хотя это было странно. Вадим взял ее на работу, едва пробежав глазами по анкете, заполненной аккуратным почерком завзятой отличницы, и перебросившись с ней несколькими фразами. Интуиция его и на сей раз оказалась безупречной: она не только удивительно органично слилась с интерьером приемной, но оказалась на редкость толковой девочкой. Впрочем, главное ее достоинство, которое уже очень скоро Вадим оценил в полной мере, заключалось в потрясающем умении сразу и абсолютно точно определять место человека в сложной иерархии взаимоотношений, существовавшей внутри финансовопромышленной империи.

Его империи.

Без каких-либо указаний и тем белее разъяснений она всегда безошибочно определяла, о ком следует доложить незамедлительно, а кого нужно технично выпроводить из приемной. Распознавала нужные звонки в бесконечном перезвоне множества телефонов, невозмутимо отвечая на все прочие: «Вадима Юрьевича нет в офисе. Что ему передать?»

— Скала! — со смешанным чувством восхищения и досады отозвался о ней его однокурсник Миша, регулярно наезжавший в Москву из далекого Уральска исключительно ради того, чтобы «раздавить» бутылку дорогущего виски в шикарной комнате отдыха знаменитого теперь на всю страну приятеля. А после, разомлев, в сотый раз пересказать историю про го, как, будучи в сильном подпитии, они решили заночевать в стенах альма-матер и улеглись на верхней лестничной площадке, уверенные, что там их не обнаружат. Но утром с чьей-то ноги свалился неимоверно грязный ботинок, угодив прямо на голову декану, как назло именно в этот момент оказавшемуся на лестнице.

Вадим ценил достоинства нового секретаря, но общался с ней, как и при первой встрече, все как-то вскользь, ограничиваясь короткими репликами-указаниями. Иногда скупо хвалил. И уж совсем редко удостаивал улыбкой или шуткой, брошенной на ходу.

Спустя полгода он совершенно случайно переспал с ней.

Произошло это в день рождения Ирины, по поводу которого была устроена служебная вечеринка. Он внезапно вернулся вечером в офис, чем вызвал переполох среди сотрудниц секретариата, устроивших застолье, и вдруг, неожиданно для себя, пожалел испуганных женщин, а больше всех — помертвевшую виновницу торжества.

По случаю праздника она распустила копну густых медно-рыжих волос, обычно собранных на затылке в аккуратный «учительский» пучок, и Вадим впервые залюбовался ими.

Пышная грива словно призвана была подчеркнуть хрупкость плеч и нежный овал тонкого лица. Что-то трогательно-детское было в этом невнятном еще облике, пока лишенном того неповторимого стиля, который обретают женщины в пору зрелости. Но в то же время было в нем и какое-то необъяснимое, отнюдь не детское очарование.

Сжалившись, он вдруг изъявил желание принять участие в застолье, чем смутил всех еще больше. После первых тостов и бокалов шампанского, осушенных подряд, один за другим, неловкость исчезла.

Потом он посадил ее в свою машину, искренне намереваясь отвезти домой, но, оказавшись рядом, на заднем сиденье, неожиданно велел водителю ехать на одну из городских квартир.

Ирина не проронила ни слова.

Ранним утром он был разбужен буйством грандиозной грозы, совершенно не ко времени — была середина марта — грянувшей в темном небе.

Спящий город ее не ждал.

Он еще грезил зимними снами, а в самых укромных уголках лежал, затаившись, грязный снег, свалявшийся, как старое одеяло.

Позже Вадим разглядел в неистовом буйстве природы, восставшей той ночью против законов мироздания, грозное знамение, обращенное лично к нему. Тогда же оглушительные раскаты грома стали всего лишь дополнительным поводом для отвратительного настроения, в котором он, собственно, и проснулся. Странное опьянение, в которое впал накануне, не столько от выпитого шампанского, сколько от кроткой, трепетной покорности, с которой приняла Ирина все, что случилось между ними, прошло. Теперь Вадим был зол на себя за то, что нарушил доселе незыблемый принцип: не заводить служебных романов.

Впрочем, необъяснимо раздражала его теперь и покорная женщина. Даже ее волосы, которые вчера казались чудным украшением, сейчас были неприятны, и он брезгливо отодвинул их рукой.

Резко откинув одеяло, рывком поднялся с кровати и, не оглядываясь, скрылся за дверью ванной комнаты.

Из подъезда Вадим выскочил стремительно, словно злобный чертик из табакерки, как передвигался всегда, пребывая в самом мерзком настроении или будучи сильно взволнован. На улице немедленно устроил разнос водителю за то, что машина оказалась в непосредственной близости от большой лужи, которую пришлось обходить.

Через пару часов после того, как добрался до офиса, вяло перебрал утреннюю почту и принял людей, дожидавшихся в приемной, он позвонил жене. Ничего из ряда вон выходящего в том,»гто ночь была проведена вне дома, не было. Алёна, давно привыкнув к тому, что муж ведет свободный образ жизни, научилась извлекать из этого даже некоторую пользу. Последние десять лет она жила исключительно в свое удовольствие, посвящая огромное количество времени собственной внешности и исполнению приятных светских обязанностей супруги отечественного олигарха.

Короткая будничная беседа с женой подействовала на Вадима удивительно благотворно.

Равновесие возвратилось к нему так же внезапно, как и покинуло.

На деловой обед с крупным правительственным чиновником Вадим отправился в совершенно ином расположении духа, несколько даже приподнятом.

«А что, собственно говоря, произошло?» — задал он вопрос, обращаясь к себе, утреннему, с изрядной долей иронии и недоумения.

И не нашел ответа.

Женщины никогда не играли в жизни Валима Панкратова сколь-нибудь значительной роли, хотя и увлекаться, и влюбляться даже ему случалось не раз. Он давно уже потерял счет случайным подругам и постоянным любовницам, с которыми его связывали годы нежного общения, ибо начало романтическому списку было положено в ранней юности.

Позже, когда он уверенно карабкался по отвесным склонам финансового Олимпа, неуклонно приближаясь к вершине, записные красавицы стали такой же обязательной составляющей экипировки, как лимузин, часы, костюм, галстук и еще масса всевозможных вещей и вещиц, марки и сорта которых были однажды негласно, но строго определены и приняты в его кругу.

Он легко сходился с эстрадными примадоннами, капризными и глупыми, как мартышки. На модных курортах его видели с именитыми фотомоделями, ледяными, устремленными ввысь, как неприступные горные вершины. Молоденьких актрис, отравленных параноидальной заумью андеграунда и первыми понюшками кокаина, он щедро кормил обедами в лучших ресторанах. Одновременно Вадим мог неожиданно увлечься неприметной гувернанткой дочери или вдруг приволокнуться за журналисткой, пришедшей брать интервью, умной, злой и далеко не юной.

Бесконечная череда женщин тянулась параллельно с его жизнью, никогда не переплетаясь с ней сложными путами и не оставляя памятных узелков. Порой ласково и трепетно, порой небрежно, второпях он перебирал их, в точности так же, как ловкие пальцы торговца на персидском базаре перебирают бусинки янтарных четок.

И стоило вдруг терять равновесие из-за того, что к прочим добавилась теперь еще одна, новая, не очень пока привычная на ощупь и потому, наверное, вызвавшая некоторое замешательство?

Подъезжая к ресторану, в котором была назначена встреча, Вадим был уже совершенно уверен: нет, не стоило.