Сестрами они были неродными, но росли вместе. Так случилось.

Родными сестрами были их матери, и обе одинаково несчастливы оказались в первых замужествах и, одинаково быстро оправившись от неудачи, ринулись строить новую жизнь. В ней рассчитывали они скоро обрести и новых мужей, и новое счастье. А досадное и обременительное напоминание о первом неудачном опыте — маленьких дочерей — определили на воспитание к своей матери. Благо та была еще относительно молода, крепка здоровьем и совершенно одинока: мужа схоронила уже очень давно.

Старшую внучку звали Татьяной, а младшую, совсем как у Пушкина, — Ольгой. Возможно, что обе матери именно Пушкину и следовали, поскольку воспитаны были на нем, равно с прочими классиками.

К тому моменту, когда Татьяна начала осмысленно воспринимать окружающий мир, в доме бабушки царили покой и достаток. Частные уроки фортепиано и французского, которые она начала давать после смерти мужа, чтобы хоть как-то свести концы с концами, со временем стали пользоваться спросом. Сначала они вдруг оказались чем-то вроде городской моды, потом стали хорошей традицией, которой следовал весь местный бомонд. Словом, становление Татьяны проходило в обстановке довольно комфортной, и она росла счастливым ребенком, нисколько не страдающим от своего относительного сиротства.

В школе, самой лучшей в городе, Татьяна была принята с распростертыми объятиями, потому что половина учительского коллектива когда-то чему-то училась у ее бабушки, то же можно было сказать и о родителях одноклассников, внушивших своим отпрыскам почтительное отношение к старой даме и ее внучкам.

К тому же сама Татьяна была девочкой смышленой, бойкой и довольно симпатичной, если не сказать — красивой.

Словом, окружающие ее любили и прочили ей блестящее будущее.

Верила в это и сама Татьяна, довольно рано опре-делившая, что именно должно включать в себя это емкое, но не слишком определенное понятие.

Прежде всего Татьяна не представляла иного, кроме Москвы, места на планете, где только может взойти и воссиять ее счастливая звезда. Некоторую долю уверенности вселяло то обстоятельство, что мать, вполне удачно вышедшая замуж второй раз, неплохо устроена была в столице и не раз выражала желание забрать дочь к себе, как только та закончит школу. Отчим занимал какую-то средней руки номенклатурную должность, но этого, по словам матери, было достаточно, чтобы гарантировать Татьяне поступление практически в любой из столичных вузов, за исключением разве что нескольких самых престижных. Оставалось только выбирать.

Но и с выбором профессии Татьяна определилась довольно рано, в детстве посмотрев модный тогда фильм «Журналист». Потом были другие фильмы, представляющие людей этой профессии отчаянными, дерзкими и талантливыми поборниками справедливости, а саму профессию — престижной, овеянной романтикой дальних странствий и встреч с самыми замечательными и необыкновенными людьми.

В школе о выборе Татьяны узнали в шестом или даже пятом классе и отнеслись к нему серьезно, ни минуты не сомневаясь, что все будет именно так, как задумала девочка — отличница, наизусть цитирующая «Евгения Онегина» и Блока, к тому же красавица с манерами и внешностью тургеневской барышни.

В девятом классе Татьяна послала свое сочинение на всесоюзный конкурс, получила вторую премию и право публикации на страницах любимой «Комсомолки».

Творческий процесс растянулся у нее на целую неделю, все эти дни она не ходила в школу, и никому даже в голову не пришло по этому поводу возражать.

Темой своего первого материала для центральной прессы Татьяна избрала историю городского художественного музея, основанного в прошлом веке меценатом из богатых торговцев, эдаким местным Третьяковым, которого благодарные большевики, придя к власти, не только не расстреляли, как классового врага, но даже назначили директором музея. Кульминация истории приходилась на военные годы, когда городок жил в ожидании немецкой оккупации. Мужественная городская интеллигенция разобрала наиболее ценные экспонаты по домам, дабы спасти коллекцию от разграбления, и скрывала их у себя все время, пока город оставался в руках противника. Но в день Победы все до единой картины были торжественно возвращены в музей. И только бессменный его директор не вернулся на свое рабочее место — старик не дожил до победы. Музей был назван его именем, о чем и гласила водруженная тогда же табличка.

«Теперь, — писала Татьяна в последнем абзаце, — табличка уже поблекла от времени и не сияет так ярко, как в счастливые майские дни сорок пятого. Но не тускнеет память людская. На то и дана она людям, чтобы помнить и рассказывать детям и внукам своим, чтобы и они запомнили и передали дальше..»

Бабушка, дочитав очерк до конца, прослезилась.

А в классе, когда Татьяна звонким, взволнованным голосом читала свое творение, царила благоговейная тишина: никто из одноклассников так излагать свои мысли не умел, да и не рождались в головах одноклассников такие высокие мысли.

Очерк был опубликован в «Комсомолке». Правда, после жесточайшей правки неизвестного редактора он превратился в крохотную заметку с оскорбительным, по мнению Татьяны, заголовком: «Провинциальная “Третьяковка”». Это был первый удар по ее самолюбию, доселе не ведавшему поражений и даже легкой дружеской критики.

Но окружающие будто ничего не заметили.

Газету передавали из рук в руки и, по слухам, даже зачитывали на бюро горкома партии.

В конце концов Татьяна тоже перестала воспринимать случившееся как личную трагедию и тоже прониклась общей эйфорией. К тому же очерк в полном объеме немедленно после выхода столичной газеты опубликовала местная «молодежка», а в музее, воспетом бойким пером, оба материала были вывешены на стенд, посвященный истории его создания, рядом с фотографиями основателя и лаконичной заметкой «Возвращение спасенной коллекции» в июньском, 1945 года, выпуске газеты «Советская культура».

Словом, кровоточащая и очень болезненная поначалу рана, нанесенная самолюбию, затянулась довольно быстро. Не осталось даже сколь-нибудь заметного рубца.

Татьяна снова была устремлена в свое блестящее, по общему мнению, будущее, ждать наступления которого оставалось совсем недолго.

Следует заметить, что, помимо столичной прописки, достижения профессиональных высот и широкой известности, а затем и славы, в понятие «блестящее будущее» Татьяна включала еще несколько компонентов.

Одним из них было замужество.

Образ эмансипированной, независимой и одинокой дамы, легко меняющей любовников, ей не импонировал. Давали о себе знать, наверное, бабушкин консерватизм и заложенные на уровне подсознания провинциальные стандарты женского счастья. Она собиралась довольно рано выйти замуж, причем ясно представляла себе не только образ суженого, но и весь сценарий их знакомства в мельчайших деталях, вплоть до того, во что будет одета.

Афиши кинотеатров в те времена изобиловали «производственными» фильмами. Героями их часто оказывались относительно молодые, но непременно с красивой сединой на висках директора предприятий (заводов, комбинатов, шахт…), новаторы, борцы с рутиной, косностью чиновников всех мастей и безнадежно отставших от жизни старых начальников. Эти симпатяги, технократы новой формации, не чужды были и человеческих страстей, потому непременно закручивали изматывающие души и нервы служебные романы, любили проникновенные песни при свечах, долгие интеллигентские споры, читали Хемингуэя и Вознесенского.

Таким и видела Татьяна своего будущего мужа.

Сценарий знакомства и последующего бурного романа, само собой, был тоже навеян кинематографом.

Она представляла себя известной столичной журналисткой, приехавшей писать о промышленном гиганте, возглавлял который, конечно же, молодой технократ, любитель Хемингуэя, с ранней сединой на висках и ироничными, жесткими глазами, которые неожиданно теплели (а в некоторых вариантах сценария — даже меняли цвет) при взгляде на молодую столичную знаменитость.

Дальше… Ну, дальше все было просто и понятно, хотя вариантов было множество, и она с удовольствием всякий раз придумывала новый, строго придерживаясь, однако, основной канвы.

Открытым оставался только вопрос о том, как же быть с блестящей карьерой после счастливого замужества. По логике событий, ей следовало остаться с мужем, в далеком краю, но расставаться с любимой профессией вовсе не хотелось.

Выходила некоторая неувязка, но Татьяну это не очень смущало.

Она справедливо полагала, что главное — это определить ориентиры, а там жизнь все сама расставит по местам. И в том была совершенно уверена, потому что доселе в ее жизни все именно так всегда и происходило.

Москва, мать и отчим встретили ее ласково.

Это было многообещающее начало.

Правда, жила мать с новым мужем не в центре города, как почему-то всегда казалось Татьяне, а в ближайшем пригороде — почти на городской окраине, до которой в ту пору еще не дотянулся отросток метро, и потому добираться надо было на электричке. Да и сама мать показалась здесь, в сияющей и гремящей круговерти столичной жизни, несколько иной, чем в старом бабушкином доме во время коротких наездов.

Та мимолетная женщина была «столичной штучкой», нарядной, самоуверенной, энергичной, несущей в себе заряд какой-то совершенно иной жизни. Даже пахла она так, как только по большим праздникам пахли городские модницы: польскими духами «Быть может». Мать душилась ими щедро, выплескивая на себя по утрам изрядную порцию ароматной жидкости из маленького пузатого флакона.

В Москве початый флакончик стоял на трюмо в прихожей, словно нарочно выставленный на всеобщее обозрение. Татьяна ни разу не видела, чтобы мать взяла его в руки, да и запаха духов в доме не ощущалось.

Зато остро ощущался режим жестокой экономии и полной и абсолютной зависимости от отчима.

В первый же день, едва перешагнув порог, Татьяна кинулась к телефону звонить бабушке. Ей и в голову не пришло спросить разрешения матери, а тем более отчима, которого видела первый раз в жизни. Во-первых, она считала, что теперь это такой же ее дом, каким до этого был дом бабушки, а там не требовалось спрашивать разрешения, прежде чем звонить по телефону. Во-вторых, поступок казался ей совершенно естественным и необходимым настолько, что, не схзатись она за телефонную трубку немедленно по прибытии, ей тут же напомнили бы об этом и мать, и опим.

Она говорила с бабушкой минут десять, сбивчиво отвечая на ее вопросы и спеша поделиться путевыми впечатлениями: очень смешные мама с сыном были ее попутчиками.

Мальчик называл маму на вы и все время просил есть.

— Мама, — говорил он ломким мутирующим голосом, — дайте мене колбасы.

— Так нету ж, — ласково, по-южному нараспев, отвечала мать.

— Что вы брешете, мама, у вас хе целая палка в чемодане.

— Так то ж бабушке. — Уличенная в обмане мать нисколько не сердилась, но и колбасы не доставала.

— Так чтоб ваша бабушка сдохла, — совершенно серьезно парировал толстый мальчик, — я есть хочу…

Татьяну эти диалоги смешили необычайно, и сейчас, стоя босиком в коридоре материнской квартиры, она заливисто хохотала, в точности передавая интонации прожорливого попутчика. Бабушке зарисовки тоже казались забавными и заслуживающими внимания, она искренне смеялась вместе с внучкой, но все же старалась перевести разговор в конструктивное русло: в большей степени ее волновало, как «доехали» до Москвы любимые матерью помидоры «бычье сердце», купленные на рынке за час до отхода поезда.

— Мам, помидоры «доехали» нормально? — громко крикнула Татьяна, чтобы мать, разбирающая пакеты со снедью на кухне, могла ее услышать.

— Нормально, нормально. — Та появилась в коридоре стремительно и говорила отчего-то шепотом, лицо ее при этом было испуганным.

В эту минуту, в полутемном, узком коридоре подмосковной квартирки, Татьяна очень четко осознала, какая пропасть разделяет ее настоящую мать и ту моложавую, уверенную в себе женщину, что изредка налетала на маленький домик свежим, почти что заморским ураганом.

Она растерянно положила трубку на рычаг, даже не простившись с бабушкой и чувствуя, что совершила нечто ужасное.

— Знаешь, — по-прежнему шепотом сказала ей мать, близко придвигая свое потное, красное и оттого какое-то особенно старое лицо, — я буду давать тебе деньги, ты звони бабушке с почтамта. Так дешевле, и вообще… Степа не любит, когда подолгу занимают телефон: ему могут звонить в любую минуту, сама понимаешь…

По какому такому неотложному делу могут звонить Степс, мелкому чиновнику в Министерстве жилищно-коммунального хозяйства, Татьяна так никогда и не поняла.

Через неделю, сдав документы в приемную комиссию факультета журналистики МГУ и получив на время сдачи экзаменов место в общежитии на Ленгорах, она съехала от матери, чтобы уже никогда не возвращаться в убогую квартирку, где безраздельно царил культ Степы, живущего в постоянном ожидании важного правительственного сообщения по телефону.

Разумеется, протекции с его стороны при поступлении в институт ожидать не приходилось. Это было так же очевидно, как и то, что никакого важного звонка никогда не последует, разве что кто-нибудь когда-нибудь ошибется номером.

Впрочем, на мать Татьяна почти не обиделась.

Быть может, лимит прощения, отпущенный Создателем каждому смертному, не был еще исчерпан ею. Собственно говоря, чаша эта была почти не тронута, ибо прощать до сей поры было некого. Разве что безымянного редактора из «Комсомолки», который бессердечно искромсал живую плоть ее первого настоящего очерка? Но он был прощен давно, сразу же, под гром победных фанфар, на которые не поскупились благодарные сограждане. Они-то и остудили жгучую боль первого разочарования.

Справиться с другим должно было помочь полное и абсолютное признание юной провинциалки в прославленных стенах Главного Вуза Страны. В том, что оно последует немедленно, после первого же экзамена, которым по традиции было сочинение, Татьяна ни секунды не сомневалась. Более того, в глубине души она была уверена, что уже первый экзамен поднимет ее в глазах взыскательных экзаменаторов на ступень, недосягаемую для прочих абитуриентов.

Она сразу так и повела себя в маленькой комнате студенческого общежития, куда ее поселили вместе с тремя такими же провинциальными искательницами столичного счастья.

Девчонки были простыми, неопытными и страшно напуганными. Скрывать этого они не умели, да, возможно, и не хотели, а потому бесконечно обменивались какими-то слухами, мифами, легендами, которыми непременно обрастает летопись вступительных экзаменов любого уважающего себя института, так же как корпус любого приличного лайнера просто обязан быть отягощен тяжелым наростом ракушек и прочей морской дребедени.

Словно чужие юбочки, блузки и туфельки, случайно обнаруженные в казенном гардеробе, девчонки примеряли все эти сказочки на себя, прилаживая их и так и сяк к собственным нехитрым судьбам с тайной надеждой, что какая-то из стоптанных лодочек вдруг окажется хрустальным башмачком и вмиг превратит пугливую абитуриентку Золушку в прекрасную принцессу-первокурсницу.

Еще они без устали подсчитывали свой профессиональный стаж, который успели заработать после школы или на школьной скамье — пописывая статейки для местных газет, готовя репортажи для юношеских редакций радиокомитетов. В ту пору понятие «стажник» набирало силу и широко открывало заветные вузовские двери перед теми счастливчиками, которые уже сподобились потрудиться на стезе избранной профессии.

Татьяна поглядывала на них свысока.

Первую же попытку втянуть себя в бесконечные разговоры, изматывающие душу одновременно и надеждой, и отчаянием, отвергла решительно и с таким ледяным презрением, что более с ней никто из соседок по комнате не заговорил ни разу.

— Тань, а ты как считаешься, как «стажник»? — наивно поинтересовалась в первый же вечер одна из девчонок, когда бесконечно волнующая всех тема только начала раскручиваться за вечерним чаем. У девочки был какой-то странный выговор, не южный, к которому ухо Татьяны привыкло с детства (хотя сама она, стараниями бабушки, говорила по-русски академически правильно), и не московский, который Татьяне безумно нравился, как вообще все московское, а непонятный и оттого неприятный. Слишком, что ли, провинциальный, если не сказать — деревенский. Тогда ей было еще невдомек, что более всего нетерпимы к чужому провинциализму бывают именно провинциалы, пытающиеся, пусть и бессознательно, своим надменным порицанием скрыть собственное «постыдное», по их разумению, происхождение. Словом, девчонка Татьяну раздражала и странным своим говорком, и тем, что упорно не желала замечать ее, Татьянино, превосходство, а потому бесцеремонно, как к ровне, все приставала к ней со своими глупыми разговорами. Татьяна решила положить этому амикошонству конец.

— Да, — сухо ответила она, полагая, что короткий ответ немедленно вызовет следующий вопрос, и уже зная, что и как ответит беспардонной соседке.

— Везет! — Девчонка не скрывала зависти, впрочем, это была, вне всякого сомнения, «белая» зависть. «Черной» давятся втихомолку. — А где ты печаталась, в «районке»?

— В «Комсомольской правде». — Ответ прозвучал скупо и торжественно.

В комнате наступила тишина. Но нахальная провинциалка не унималась. Похоже было, что она уловила отношение Татьяны и теперь тоже разозлилась.

— А как твоя фамилия? — В голосе звучало откровенное недоверие.

— Снежинская. — Это была девичья фамилия бабушки, и одному только Богу известно, на какие смертельные должностные нарушения пошли сердобольные регистраторы из маленького загса в далеком городке, выполняя просьбу уважаемой старой дамы, сдобренную всего-то коробкой хороших столичных конфет. Но как бы там ни было, обе девочки носили именно эту фамилию, и бабушка была счастлива.

— Что-то я не помню такую фамилию в «Комсомолке»… — Теперь девчонка уже не сомневалась, всем своим тоном она уличала Татьяну во лжи. Но именно к такому повороту событий та была готова.

— Так пойди в библиотеку и освежи память. — Это была уже откровенная грубость. Татьяна рассчитывала, что после такого от нее наконец отступятся все. Но просчиталась. Подвело отсутствие жизненного опыта и, как следствие, знания человеческой психологии. Они наверняка подсказали бы ей, что в любой, а особенно женской, компании непременно найдется милая и, как правило, незаметная поначалу «сестра-миротворица», которая всегда готова вступиться за того, кого в данный момент отторгает большинство. Признать его правоту, даже если он, и по ее мнению, тысячу раз не прав, и поверить в справедливость его утверждений, если даже грудному младенцу ясно, что они совершенно неверны, ошибочны, а то и опасны. Обнаружилась сия миролюбивая девица и теперь.

— Ой, а я, кажется, что-то читала и фамилию запомнила… Точно, Снежинская. Ты про что пишешь, Таня? — немедленно подала она свой тоненький, как и полагается по социальной роли, голосок.

— Про урожай, — невпопад ответила Татьяна и вышла из комнаты.

Возвратилась она уже перед самым закрытием общежития, мышкой проскользнув под бдительным оком вахтера.

Девочки спали.

На следующий день Татьяну уже никто не донимал никакими вопросами и разговорами. Собственно, и времени на них оставалось все меньше.

Приближался первый, самый ответственный экзамен — сочинение.

Девчонки полностью погрузились в свои учебники, конспекты, записи, сделанные на беглых консультациях, которые давали для абитуриентов студенты старших курсов и аспиранты, снисходительно отвечая на одни и те же вопросы и чувствуя себя в эти минуты наместниками если не самого Господа Бога, то уж декана факультета — точно.

Татьяна на консультации не ходила.

Целыми днями она бродила по Москве, представляя, как славно заживет в этом потрясающем городе.

Еще она готовилась к триумфу.

Верная своему обыкновению, она и на этот случай мысленно разработала целый сценарий. В нем было предусмотрено все до мельчайших подробностей. Одно событие сменяло другое, чередовались действия, поступки, отдельные фразы и даже взгляды разных людей, которые, само собой разумеется, понятия не имели о том, какие на них возложены роли и что за места отведены в спектакле, посвященном триумфальному вхождению Татьяны Снежинской в мир своей мечты.

В самых общих чертах все должно было происходить следующим образом.

Она пишет сочинение.

Разумеется, из трех предложенных тем двум скучным, программным, дана отставка, и выбор сделан в пользу «вольной». Здесь бойкое перо сможет развернуться вполне и продемонстрировать взыскательной университетской профессуре, какое дарование вверяет судьба в их руки.

Но пока истина еще никому не открыта. Просто Татьяна Снежинская пишет сочинение на вольную тему.

Все происходит три дня спустя, когда наступает день объявления результатов.

Толпа во дворе факультета… Все норовят быстрее добраться до заветной двери, на которой вывешены списки счастливчиков.

Она тоже здесь и, конечно же, тоже слегка волнуется.

Вот и список.

Глаза ее тревожно бегут по ровному столбику фамилий, а губы беззвучно шевелятся, проговаривая буквы алфавита, предшествующие заветной «С».

Но вот и она. Скользят, лишь слегка задевая сознание, Сазоновы, Семеновы, Симоновы, Скворцовы… Но что же это? Вот уже какой-то Сорокин, и Суровцев, и Сулейкина.

Ее фамилии в списке нет…

Татьяна медленно отступает от стены, с трудом разрывая кольцо напирающих сзади горячих, потных тел.

Внезапно рядом с ней оказывается та самая нахальная провинциалка — соседка по комнате. В глазах у нее откровенная издевка.

— Ну что, корреспондент «Комсомолки», пролетела, как фанера над Парижем?

Татьяна не отвечает. Вся ее воля сконцентрирована теперь на одном: не разрыдаться немедленно, прямо здесь, при всех, громко и унизительно. Но уже набухли веки предательской влагой, и слезы вот-вот хлынут по пылающим щекам.

И вдруг…

Во всех Татьяниных сценариях, чему бы они ни посвящались, непременно присутствовало это упоительное «вдруг». Упоительное потому, что всегда предваряло события, которые, согласно сценарию, происходили в самые драматические и даже исполненные высокого трагизма моменты. Тогда происходило нечто, предваренное этим спасительным «вдруг», — и ситуация разворачивалась на сто восемьдесят градусов. Трагедия оборачивалась неслыханным успехом, а безутешное горе — бескрайним и безоблачным счастьем.

Этот не стал исключением.

— Снежинская! — раздается вдруг с порога факультетского крыльца. — Есть здесь Снежинская?! — Голос секретаря приемной комиссии звучит взволнованно. — Кто-нибудь знает Снежинскую? Ее срочно требуют в деканат.

Далее следовала целая череда самых неожиданных счастливых событий, но Татьяне больше нравилось представлять драматический пик. Следующее за ним она рисовала небрежно, крупными мазками, не прописывая деталей.

В деканате ее ожидает приемная комиссия в полном составе. В состоянии сильного душевного потрясения. Звучат взволнованные слова мэтров советской журналистики о том, как их потрясло сочинение безвестной абитуриентки, какое наслаждение получили они, читая ее произведение, и далее… все в том же стиле. Главный редактор «Комсомолки» (Татьяна полагала, что он просто обязан входить в приемную комиссию факультета, ну а если это было не так, то вполне мог просто случайно оказаться в его стенах по какой-то своей редакторской нужде) немедленно предлагает работу в штате газеты.

— Не знаю, право, — лукаво отвечает ему Татьяна, — мне кажется, не всем вашим сотрудникам по нраву мой стиль…

— В чем дело?!

Татьяна некоторое время отказывается посвящать его в суть своей давней обиды (в конце концов, фискалить стыдно и не к лицу истинному таланту), но редактор настойчив, и она смеясь рассказывает ему забавную историю о том, как безжалостно обошелся кто-то с ее очерком.

Возмущение редактора не знает границ. Он предлагает… нет, он категорически настаивает на том, чтобы немедленно ехать в редакцию и там расставить все точки над i. Раз и навсегда.

Последний кадр: она садится в черную «Волгу» главного редактора «Комсомолки» и, случайно оглянувшись, видит глаза нахальной девчонки из общежития…

Сочинять дальше было уже совсем неинтересно.

Да и времени не оставалось.

Наступил день первого экзамена..

Позже, много лет спустя, анализируя некоторые особенности своей жизни, Татьяна вывела довольно любопытную закономерность.

Самые главные мечты ее жизни, сценарии осуществления которых она придумывала с особым рвением, трепетом и наслаждением, удивительным образом исполнялись. Но исполнялись с каким-то дьявольским перекосом. То есть сбывалась та, как правило первая, их часть, в которой она обрекала себя на волнения и страдания, придумывала самые вопиющие несправедливости по отношению к себе, обиды побольнее и оскорбления из числа самых страшных. То же, что, по задумке, должно было происходить после волшебного слова «вдруг», самым фатальным образом не происходило. Да и само заветное слово так ни разу и не прозвучало.

Казалось, что своим наивным мифотворчеством Татьяна сильно раздражала судьбу, посягая на ее исключительную прерогативу.

И судьба в ответ мстила без всякой меры жестоко.

Так было всю жизнь.

Но понимание этого пришло много позже, когда примеров было уже не счесть и память о каждом из них саднила душу, как незаживающая рана. Было тех ран столько, что, окажись они ранами телесными, Татьяне уже давно следовало бы переместиться в иные миры, дав отдохновение исстрадавшейся душе.

Пока же с абсолютной, пугающей точностью исполнялся сценарий ее поступления в институт.

Исполнен он был ровно до того момента, когда глазами, подернутыми пеленой страха, сна скользила по ровному столбику фамилий, шепотом проговаривая буквы алфавита, чтобы — не приведи Бог! — не пропустить заветную «С».

Она благополучно добралась до нее, и замелькали, рябя и двоясь, Савиновы, Семеновы, Симоновы и даже какая-то Снежина заставила в преждевременном восторге оборваться сердце, но сразу за ней следовал Соколов, и еще один Соколов, и еще…

Этих Соколовых оказалось целых пять, а потом ей на глаза попалась странная фамилия Спрут…

Блестящий и так любовно выписанный сценарий ее триумфа оборвался на самом трогательном, исполненном высокого пафоса месте.