Неисповедимы пути твои, Господи!

Странно было Душе произносить эти слова. Непонятен был их подлинный смысл.

И легко.

Слова были удивительно знакомы. Только вот откуда — знакомы, не ведала она. Но не тяготилась этим.

Легко легли слова на кровоточащую поверхность Души.

Покоем веяло от них. Сквозило светлой надеждой. Потому — если вдуматься! — выходило так. Странные вещи творились с Душою последнее время, более странные даже, чем все прежнее существование, многого в котором не понимала Душа.

Теперь же — и вовсе! — пребывала она в сильном смятении.

Однако осенили ее вдруг чудные слова. А вместе с ними — пришло облегчение.

Темны пути-дороги, по которым блуждала она накануне, не ведая того, что творит в пути. И самого пути не различая.

Но быть может, Господу так и было угодно?

Ибо пути его — неисповедимы.

Сомневалась Душа.

И страдала, пытаясь рассеять сомнения.

Иногда это ей почти удавалось: туман неведения бледнел, сквозь него отчетливо проступали картины недавнего прошлого.

Снова видела она берег сонной реки. И женщину у воды, хрупкую, печальную. Большие светлые глаза женщины распахивались навстречу Душе, и тихий голос еле слышно шелестел: «Роберт?..»

Слабый отклик шевелился в Душе, и незнакомое имя смутно волновало ее, но далее нить воспоминаний обрывалась.

Пелена заволакивала воскрешенную было картину, и Душа проваливалась в черную бездну, похожую на ту, что подстерегала после коротких проповедей Голоса. Пугающих, невнятных, до которых охоч был последнее время.

Впрочем, было все же некоторое отличие.

Вынырнув из тех омутов, Душа испытывала всегда гнетущую тревогу, страх и ощущение беды, нагрянувшей во время ее отсутствия.

Сейчас тревога тоже была, но совсем иная. Душа долго копалась в своих потаенных запасниках, пытаясь подыскать для нее точное определение. И наконец нашла. Слово было упрятано глубоко, ибо чувство, которое оно обозначало, было Душе почти неведомо.

Однако ж — почти.

И она вспомнила!

Радость — было это слово.

А тревога была радостной.

Велико оказалось отличие.

Но и оно не прибавило ясности.

Душа не отступила.

И скоро пожалела об этом.

Следующая картина, проступившая сквозь пелену беспамятства, была страшной.

Такой страшной, что Душа испытала ужас, который, казалось, смогла преодолеть навсегда. Приступы его прекратились с тех пор, как Голос стал менее внимателен, придирчив и уделял ей не так уж много времени. А если и уделял, то ограничивался короткими проповедями-приказами, вслед за которыми наступало беспамятство.

Теперь же Голос, похоже, взялся за старое.

— Ты все-таки посмела ослушаться! Ты, тварь безумная, посмела ослушаться меня! — гремел он из холодного полумрака, наполняя собой все пространство Души и медленно, неотвратимо разрывая ее изнутри клокочущей раскаленной массой.

Воспоминания были отчетливыми и яркими.

Нестерпимая боль захлестывала Душу, словно пытка повторялась наяву, но причина экзекуции оставалась неведома.

Отчего так взбесился Голос?

Что за тяжкий грех сотворила Душа?

В чем посмела ослушаться своего повелителя?

Этой тайны не желала открыть Память. Похоже было, что старуха окончательно выжила из ума в своем гнилом дупле.

Мелькнуло, правда, смутное ощущение, что происходящее как-то связано с прогулкой вдоль реки и тихим шепотом печальной женщины.

Мелькнуло.

Но тут же и растворилось в потоке ужаса, захлестывающего Душу, по мере того как воспоминания проступали все более отчетливо.

Силен был ужас, но даже его удушливая волна не утопила странное наблюдение, которое — вдруг! — озарило Душу.

Отвечая Голосу, она не оправдывалась более, как обычно, не скулила и не молила о пощаде, она — неслыханное дело! — возражала.

Замерла Душа, но и насторожилась, потрясенная своей дерзостью.

— Я не сделала ничего плохого. — Собственные слова доносились до нее из потока воспоминаний, будто чужие. — Я не сказала ни слова неправды.

— Неправды?! Откуда взялось глупое слово? «Неправда! Правда!» Тебе ли, безобразному призраку, рассуждать об этом! Тупая скотина! Ты сама суть неправда. Ибо тебя нет! Попросту нет на этом свете! И теперь — уж точно! — не будет никогда. Потому что я — только я, один я во всей вселенной! — мог вернуть тебе человеческий облик. Но — пеняй на себя! — никогда не сделаю этого. Слышишь? Ни-ког-да!

Голос бесновался еще долго.

Изрыгал страшные проклятия, оскорблял Душу и грозил ей всяческими карами.

Трепетала Душа.

Как и прежде, боялась когтей желтоглазого дьявола, но более всего боялась навсегда остаться такой, как была теперь — бестелесной, неприкаянной в пространстве и во времени, незримой для смертных, но — лишенной бессмертия.

Боялась.

И… сомневалась в том, что подобное возможно.

Новое чувство проснулось в Душе, неведомое прежде. Странное, непривычное чувство.

Однако крепло оно.

Чем страшнее свирепствовал Голос, тем отчетливее пульсировало сомнение в настороженной Душе.

Набирала силу мелодия нового чувства, а страх стихал.

Бледнел.

Таял.

Отлетал вместе с последними тенями предрассветных сумерек.

И — правда!

Вдруг вспомнилось Душе: в тот самый момент наступало утро.

Что то был за момент, чем оказался он так особо приметен, что даже утро, занимавшееся в розовом морозном тумане, запечатлелось в памяти?

Не ведала Душа.

Но помнилось ей теперь опетливо и ясно: что-то дерзкое крикнула она Голосу. Такое дерзкое, что даже он, вездесущий, не мог ожидать такого. И — смолк, потрясенный.

Мгновение висела в прохладном полумраке тишина.

А после грянул гром.

Настоящий.

В том Душа уверена была абсолютно. Ибо гром этот, как и заведено обычно в природе, сопровождала яркая, ослепительная вспышка. А потом — опять же согласно обычной природе явлений — пространство стало затягиваться мраком.

Гроз Душа не любила и откровенно боялась, но теперь не успела она даже испугаться и только удивилась мимолетно — странная эта гроза разбушевалась явно против правил. Зима стояла на дворе, и наступало утро. Отчего же тогда яркая вспышка молнии, как в ночную пору, растворялась во мраке?

И еще кое-что несказанно удивило Душу: не с небес полыхнула эта удивительная гроза. Где-то рядом гремел гром, и молния полыхнула совсем близко. Странно это было еще и потому, что именно оттуда, из прохладных сумерек, окружавших Душу, только что клокотал разгневанный Голос.

А потом явилось Душе еще одно видение.

Два черных пса, огромных, желтоглазых, тех, что были Душе единственной отрадой и сами любили ее беззаветно, неожиданно ворвались в полумрак. Страшны и неумолимы были они в тот момент, даже Душа оробела, увидев свирепые морды, оскаленные пасти и горящие в полутьме глаза.

Черный туман уже совсем заволок картину, в нем безвозвратно тонуло все: цвета и звуки — но отчаянный вопль Голоса различила все же потрясенная Душа. Тысячу раз звучал он рядом с ней и, казалось, известен был так, как ничто во вселенной, но сейчас узнан был с трудом. Бессильной яростью и предсмертной тоской полнился Голос. Что ж удивительного в том, что не сразу узнала его Душа? Не доводилось ей прежде слышать подобное.

Ужасен был вопль и так силен, что дрогнула даже пелена черного тумана, расступилась на миг. Увидала Душа: страшно корчась, падает на знакомый ей светлый ковер человек, нелепо вскидывает руки, пытаясь заслониться от собачьих клыков.

Тщетно!

Жутко лязгают безжалостные челюсти. Кровь и куски человеческой плоти разлетаются в стороны, уродуя светлую поверхность ковра.

«Кто он?» — успевает подумать Душа и мучительно вглядывается в наступающую тьму.

Напрасно.

Человек, чье изуродованное тело яростно грызут обезумевшие псы, ей неизвестен.

И — странное дело! — ни жалости, ни сострадания, ни даже страха перед лицом смерти, такой дикой и отвратительной, Душа не испытывает.

Спокойно и с некоторым даже облегчением погружается она в черный туман, властвующий вокруг уже безраздельно.

Странный, неведомый прежде покой переполняет теперь Душу. Становится ей легко и радостно.

Небывалые чувства!

Наслаждается ими Душа, ничуть не беспокоясь о том, что станется теперь с нею.

И лишь какое-то смутное, необъяснимое до поры чувство мешает ей окончательно раствориться в блаженном покое.

Откуда-то издалека доносится до нее голос.

Но это совсем другой голос, его ничуть не боится Душа, он не таит в себе угрозы, не бранит ее, а только расспрашивает осторожно.

— Варварски убит… Зарублен топором, — произносит голос, поначалу обращаясь вроде бы и не к ней, не к Душе вовсе.

Случайные слова неожиданно будят яркие воспоминания.

Смутная тревога, та, что мешает Душе раствориться в вечном покое, внезапно обретает формы.

Волнуется Душа: покинет ли ее наконец последняя тревога?

Спешит избавиться от воспоминаний.

И — неслыханное прежде дело! — с готовностью откликается из своего полумрака.

— Это правда. Правда, — неуверенно начинает Душа. — Я убила топором. Всех убила топором. Я больше не хочу убивать.

— Конечно. Все это знают, можете быть уверены. Вы никогда не хотели убивать. Вас заставляли, верно?

— Заставляли? Не знаю… Нет, меня никто не заставлял, я никого не знаю. Нет… Он просто говорил мне, что я должна это сделать. Потому что однажды я уже сделала это… И если не стану делать теперь, желтоглазый дьявол заберет меня снова.

— Однажды — это когда вы убили отца?

— Отца? Откуда вы взяли? Нет. Что за глупости вы говорите! Я так любила папу, но ведь он умер. Если бы папа был жив… Если бы был папа… Он никогда не посмел бы так со мной обойтись. Никогда.

— Да, конечно, никогда не посмел. Вы имеете в виду вашего мужа?

— Мужа. Моего мужа. Он был моим мужем, это правильно… у него не было права поступать со мной так. Какие страшные слова он говорил мне! Если бы вы только слышали! «Старая сумасшедшая баба!» — вот какие. Разве имел он право говорить такие слова?!

— Нет. Не имел. И никто не имеет права говорить такие слова. Никто и никогда.

— Никто и никогда…

— А Роберт?

— Роберт?

— Да, вы ведь знаете Роберта?

— Конечно. Я знаю Роберта. Какие странные вопросы вы задаете… Как я могу не знать Роберта, ведь это наш сын!

— А сейчас он здесь?

— Кто, Роберт? Я… я не знаю…

— Вы позволите мне позвать его?

— Да… Позовите… Почему бы и нет? Если Роберт здесь…

— Вы бы хотели этого?

— Да… Да! Я хотела бы… Я хочу видеть сына! Бобка! Ты слышишь меня, Бобка, мальчик!

— Роберт! Я знаю, «по вы здесь. Не молчите. Вы нам нужны. Роберт?

— Да?

— Вы согласны говорить со мной?

— Да.

— Вы были в доме, когда произошло убийство?

— Да.

— И вы все видели?

— Да. Я видел. Я все видел… Там был топор.