Все это время глаза у нее были открыты.

Но теперь, когда Вера возвращается к действительности, мне кажется, что она медленно-медленно, будто нехотя, распахивает свои огромные глазищи и удивленно оглядывает окружающий мир.

Наконец замечает меня.

— Я теряла сознание?

— Можно сказать и так.

— Это был транс?

— По крайней мере нечто похожее на транс.

— Для вас это тоже было неожиданностью?

— Полной.

— Я что-то говорила?

— И да, и нет. Да — в том смысле, что вы произносили некие слова. В то же время я глубоко убеждена, что это были отнюдь не ваши слова. И в этом смысле — нет.

— Вы хотите сказать, что моими устами вешал кто-то другой?

— Другой?.. Да, пожалуй.

— Такое возможно? Впрочем, погодите! Я, кажется, знаю ответ. Сработал тот самый механизм «вспоминания», о котором мы только что говорили. Я старательно воссоздала картину первой — и последней, увы! — встречи с Робертом. И… впала в панику, — потому что мне показалось — он снова оказался рядом со мной. Тогда я позвала вас. Мы сидели, рассуждали на темы вроде бы отвлеченные, но ситуация тем временем снова становилась очень похожей на ту… Давешнюю. А потом…

— Потом по телевизору начался очередной выпуск новостей. Заставка, как вы справедливо отметили, у всех информационных выпусков одна и та же. Зазвучала та же музыка, что и тогда… Замелькали те же кадры… Настроение к тому моменту у вас было соответствующее.

— И… что же, мое подсознание попалось на эту уловку и выложило все, что сумело «прочитать» в душе Роберта?! Ведь я говорила от его имени, не правда ли?

— И даже его голосом. По крайней мере в той степени похожести, которую смогли обеспечить.

— Боже праведный! Представляю, что это было за зрелище! Впрочем — не важно. Вы услышали то, что хотели?

— В принципе — да! Но думаю, вам необходимо услышать эту историю полностью. В конце концов, она ведь хранится в вашем подсознании!

— И только там? Вы абсолютно убеждены, что все произошедшее сейчас — только откровения моего подсознания?

— Иными словами, не витает ли здесь призрак Роберта?

— Да.

— Абсолютно! — Я произношу это слово громко и уверенно, можно даже сказать, что я выкрикиваю его, словно опасаясь, что Вера может не расслышать.

Продолжить я не успеваю.

Потому что в мерцающем полумраке террасы громко хлопает дверь.

Мы вскрикиваем в один голос.

И кажется, проходит вечность, прежде чем бредовая ситуация наконец разрешается.

* * *

— Спокойно, барышни! Я — Гаврилов. Скажите на милость, почему это у вас входная дверь нараспашку?

Похоже, что Павел сегодня просто обречен приносить плохие и очень плохие новости.

Он и сейчас явился не с пустыми руками.

Новости две.

Обе — очень плохие.

Несколько часов назад в больнице скончалась Татьяна Снежинская. Врачи не сумели вернуть ее к жизни.

Погиб и третий пациент Макса Симона.

Бывший олигарх Вадим Панкратов, а вернее — то, что от него осталось, был обнаружен на подъездных путях Ярославского вокзала. Тело нашли днем. Но оборванный, изуродованный к тому же труп поначалу просто не связали с громким загадочным делом. Логичнее было предположить, что очередной жертвой локомотива стал вокзальный бомж.

Впрочем, полной ясности не было и сейчас.

Ибо никто не знал наверняка, каким образом Панкратов оказался на рельсах. И с чем, собственно говоря, столкнулось следствие на этот раз: несчастным случаем, убийством или самоубийством?

Таковы были прискорбные Пашины новости.

Мы коротко проинформировали его о наших исследованиях.

И я наконец смогла продолжить.

— Итак, в юности он бежал из родительского дома, потому что обстановка там становилась все более невыносимой.

Отца Роберт ненавидел.

Бабушку и мать — мучительно жалел и… презирал.

Решение бежать было, конечно, малодушным, но в принципе — верным.

Однако запоздалым. Неизлечимый недуг уже поразил душу и властвовал почти безраздельно. К несчастью, поглощенные своими страстями родственники этого не заметили.

Забегая вперед, скажу, что Роберт, на бессознательном, правда, уровне, ощущал весь трагизм этого опоздания. Потому панически боялся он слова «поздно». Симон умело использовал этот страх. В его речах, обращенных к несчастному, обычное на первый взгляд слово приобретало силу магического заклятия, устрашения и побуждения к действию.

Впрочем, побег Роберта оказался неудачным во всех отношениях. Он бежал в Сибирь, на одну из ударных строек, тем самым заведомо создавая для себя экстремальную, стрессовую ситуацию. Неустроенный быт и простота тамошних нравов оказались непосильным испытанием для больной психики рафинированного мальчика. Она расстроилась окончательно. Совершив несколько безумных поступков, Роберт был водворен в психиатрическую лечебницу. Мера по тем временам вполне сопоставимая со смертным приговором: умалишенных в империи не лечили по определению.

Их тихо убивали.

Но произошло непредвиденное: исполнение приговора Роберт отсрочил. Разумеется, сам того не подозревая.

Он бежал.

Не думаю, что это было слишком сложно осуществить. Буйным Роберт не был, а природный ум, интеллект и «академическое» происхождение, надо полагать, существенно смягчали сердца надзирающих эскулапов. К тому же, как я понимаю, мальчик был воспитан на хороших приключенческих романах. В них содержатся иногда очень дельные рекомендации по части всевозможных побегов и прочих героических авантюр. Но как бы там ни было, ему удалось не только бежать, но и беспрепятственно добраться до Москвы.

Стены родного дома, однако, таили в себе еще большую опасность, чем весь внешний мир, безразличный и враждебный одновременно. В них свила гнездо страшная беда. А вернее — целый клубок несчастий, одно грознее другого.

Ему бы, бедолаге, бежать снова. Подальше от проклятого места.

Но Роберт остался.

И случилось страшное: не вынесла больная душа нового испытания, хрустнула, разломилась пополам и так, безобразной калекой, замерла, словно присматривая для себя жуткое поприще.

— Раздвоение личности, да? Он ощутил себя покойной матерью?

— И не только ощутил, но стал активно воплощаться в ее образ. Отрастил волосы, носил материнские платья, использовал ее духи. Несчастная бабушка. Представляю, какой кошмар довелось пережить ей еще до того, как в стенах дома произошла очередная трагедия.

— Да, теперь и я представляю, как все это происходило. Бедная, бедная Софья Аркадьевна! Чего только не пришлось пережить этой женщине.

— Надо тем не менее отдать должное ее безрассудному мужеству. Внука она скрывала до последнего. Но произошло убийство — событие по тем временам неординарное: сыскная машина заработала по полной программе. Роберта поймали и водворили в психиатрическую лечебницу. Иными словами, ему опять не оставили иной возможности, кроме как тихо угасать в унылом заточении. И снова он избежал этой участи, правда, не без постороннего вмешательства. К тому же теперь мы имеем все основания усомниться, что этот выход оказался для него лучшим. Скорее, наоборот.

— Его забрал этот человек. Собственно, к этому выводу мы пришли сегодня утром. Но никак не могли понять, зачем ему понадобился Роберт, постаревший, неизлечимо больной… Обуза, да и только…

— Да. Но только на первый взгляд. А вернее, на взгляд нормального человека. Максим Симонов таковым не был.

— Максим Симонов?!

— Да, это настоящее имя вашего загадочного соседа. И собственно, тот ключ, который помог мне проникнуть в целую анфиладу потаенных комнат заколдованного замка. А вернее, дома. Но следует, видимо, рассказать обо всем по порядку.

Вчерашний день начался с прискорбного известия.

Погиб замечательный человек. Прекрасный врач. А если быть точной в определении — Целитель.

В истинном и самом высоком значении этого слова.

Даже Смерть вынуждена была признать это — она явилась за ним не куда-нибудь, а именно в кабинет, за дверью которого десятки страждущих ожидали помощи и спасения.

Впрочем, это метафора.

Но доктора Керна действительно убили в его кабинете перед началом обычного приема. Собственно, именно поэтому, а еще потому, что убийство было совершено варварским образом — Женю зарубили топором, — все немедленно решили, что это дело рук кого-то из его же больных — человека с расстроенной психикой.

Последнее утверждение на самом деле справедливо, хотя убийца никакого отношения к пациентам доктора Керна не имеет.

Однако это стало ясно значительно позже.

Сначала я просто горевала.

Потом позвонил Павел.

Откровения подзащитного привлекли его внимание к персоне Макса Симона, и он надеялся получить от меня дополнительную информацию. Помочь в тот момент я не могла. О Максе Симоне действительно много пишут и говорят последнее время… Впрочем — что это я? — писали и говорили… Однако вся информация носила в основном рекламный характер: никаких профессиональных рекомендаций и даже пояснений дать было невозможно.

На том и расстались.

Вернее, полагали, что расстались.

Уже очень скоро — часа через два, а быть может, и того меньше — фигура Макса Симона привлекла мое пристальное внимание.

Причем, как ни странно, именно в связи с гибелью Жени Керна.

Признаюсь, мне потребовалось изрядное время для того, чтобы различить наконец совершенно недвусмысленный указующий знак судьбы. Можно сказать, что он буквально свалился мне на голову вместе с подборкой старых психологических журналов. В одном из них речь шла о новой, сверхпрогрессивной методике молодого московского психотерапевта.

— Евгения Керна?

— Нет, Максима Симонова. Но имя Евгения Керна там тоже присутствовало. Оно было выведено моей рукой на полях. Толстым красным карандашом. Дважды подчеркнуто. И вдобавок сопровождено двумя возмущенными знаками: вопросительным и восклицательным. Все вместе это говорило о крайней степени душевного волнения, в котором я пребывала, делая пометку.

И было отчего!

Методика Симонова, или «СР»-методика, наделала в свое время много шума, и, конечно же, я была о ней наслышана. Речь шла — ни много ни мало! — о способе избавления человечества от самых тяжких зависимостей, притом — без всякого принуждения. Исключительно добровольно, на основе собственного решения — сокращенно СР.

Позже все как-то сошло на нет.

Всенародного исцеления не случилось.

Максим Симонов, получив, впрочем, все причитающиеся пряники, куда-то благополучно исчез.

А спустя лет пять или шесть в Москве объявился тихий неприметный доктор Керн, который, не поднимал особого шума и не претендуя на общественное признание, упрямо лечил самых безнадежных алкоголиков и наркоманов. И вылечивал! Свою методику Керн никак не называл и вообще не вел речь ни о каких методиках. Просто работал, охотно делясь опытом с коллегами.

На одном из семинаров его спросили о Максиме Симонове.

Керн замялся.

Он вообще был тихим, застенчивым человеком, а тут и вовсе смешался, отвечал довольно бессвязно.

Аудиторию ответ не устроил. Многие помнили шумиху вокруг «открытия» Симонова и одновременно хорошо знали доктора Керна. Словом, Женьку, что называется, «приперли к стенке». Старательно обтекая острые углы, он поведал нам мистическую историю о том, как одно и то же откровение посетило одновременно двух аспирантов: скромного провинциального и бойкого московского. Первый доверчиво известил о своем открытии научный журнал, который — к слову! — редактировал научный руководитель второго. Через три (!!!) месяца второй вежливо сообщил далекому коллеге, что они действовали синхронно.

Исход был известен.

Максим Симонов собрал обильный урожай.

Евгений Керн начал работать со своими провинциальными алкоголиками.

Разумеется, ни в какое совпадение мы не верили. Некоторое время аудитория кипела возмущением и праведным гневом. Женя взирал на это буйство с легким укором и тихо улыбался.

Минут через десять страсти улеглись: никто толком не знал, как следует поступать в таких случаях.

Да и где теперь — в конце-то концов! — было искать подлого Максима Симонова. Пожав плоды чужого труда, плагиатор провалился словно сквозь землю.

Отголоски бури, очевидно, не сразу улеглись в моей душе, потому что, возвратившись тем вечером домой, я разыскала журнал с публикацией Максима Симонова, перечитала ее, сопроводила многозначительной пометкой на полях и только тогда… благополучно обо всем позабыла.

Вспомнить, однако, пришлось…

— Значит, этого человека звали Максим Симонов… Дурацкий псевдоним возник отнюдь не из пижонства… Были более веские причины. Это понятно. Но — убивать? И за что, прости Господи? Доктор Керн, как я поняла, являл собой воплощение христианского терпения и любви к ближнему. Отчего это вдруг он показался опасен? Прошло столько лет! К тому же они существовали в разных измерениях. Совершенно разных. Один обслуживал элиту. Другой врачевал неимущих. И ни на что более не претендовал… Я правильно понимаю?

— Объективную сторону — да. Но как у всякой проблемы, у этой существует, а вернее, существовала, и субъективная.

— Моцарт и Сальери…

— Похоже. Но только внешне.

Гений Моцарта в конце концов мог оказаться неразрешимой проблемой для таланта Сальери. Выражаясь языком современным, Моцарт — как ни крути — был конкурентом.

Женя Керн конкурентом не был по определению.

И не мог им быть в силу главного своего жизненного принципа — не случайно помянули вы сейчас христианские заповеди.

Непротивление злу. Более последовательного сторонника этой доктрины я, пожалуй, сейчас не назову.

Нет, опасен он не был.

Все было гораздо глубже. И страшнее.

Он был невыносим.

Не он лично, разумеется. Вряд ли они встречались более одного раза в жизни. Того самого, на заре туманной юности. Теперь же, как вы справедливо заметили, пути их просто не могли пересечься: слишком далеко разнесены орбиты вращения. Да и пересекись они, Женя снова безропотно отошел бы в сторону, смиренно уступил дорогу и вдобавок — совершенно искренне притом! — пожелал удачи.

Невыносима была мысль.

Воспоминание.

Неистребимая память о том, каким ничтожеством оказался однажды.

Вполне допускаю, кстати, что подобных мерзостей впоследствии Максим Симонов не созершал (события последних дней требуют отдельного разговора).

Сатана — именно его почерк угадывается в каждой строчке нашего повествования! — сыграл с ним одну из самых любимых своих шуток.

Суп» этой шутки — обман.

Всегда — обман.

Какой бы беспроигрышной поначалу ни представлялась игра.

В какую бы заманчивую шкурку ни рядилось искушение.

Каким бы мимолетным и малозначимым ни казалось отступничество.

Мне представляется, что искушение Максима Симонова — человека, вне всякого сомнения, одаренного, наделенного немалыми талантами — состояло именно в том, что согрешить ему предлагалось единожды.

Единожды солгать, отнять у скромного провинциала его творение, выдать за свое.

И все!

Блистательная карьера со всеми вытекающими последствиями обеспечена.

Коварство искусителя заключалось в выборе объекта.

Максим Симонов был человеком гордым. Неуемная гордыня была одним из явных изъянов его личности. Приговоренный к славе, Макс Симон просто обязан был стать гордецом в квадрате, если не в кубе.

Представьте ситуацию: на месте Симонова-Симона оказался другой человек. Чувство собственного достоинства у которого притуплено, атрофировано или отсутствует напрочь. Убеждена: мысли о докторе Керне улетучились бы из его сознания на следующий день после их встречи, впрочем, таковая могла и не состояться. А если бы, паче чаяния, довелось вспомнить сирого неудачника — воспоминание не вызвало бы в душе ничего, кроме тупого — наподобие сытой отрыжки — удовлетворения… «Замечательно, черт побери, все сложилось тогда! А ведь могло — тьфу, тьфу, тьфу! — иначе…» Не случись какого недоразумения, этот тип вполне мог прожить долгую счастливую жизнь, пожиная плоды всего лишь одной своей мерзости.

Но благотворительность не есть дело дьявола на этой земле. Оно противно его сущности и призванию.

А потому объектом очередной подлости избран был молодой самолюбивый гордец Максим Симонов. Разумеется, он поддался искушению и согрешил. Страшно согрешил. Хотя и единожды. Но вот забыть о том, кто стал его безвинной жертвой, не сумел.

Гарантией памяти была гордыня. Молодые саженцы ее, заботливо помещенные в теплицу (да что там теплицу — оранжерею!), разрастались стремительно и буйно.

Вместе с ними росло и крепло наваждение.

С каждым днем, проведенным в теплично-оранжерейных условиях, с каждым годом, умножавшим его славу и возможности, Макс Симон все более остро и мучительно ненавидел Евгения Керна.

Можете представить, в какой кешмар обращена была его «благополучная» жизнь.

Искуситель мог торжествовать победу. В который уж раз в этом подлунном мире он блестяще сыграл свою самую любимую шутку…

А ненависть тем временем стала нестерпимой…

— И он решил убить? Но почему таким изощренным образом? Зачем понадобилось привлекать несчастных, и без того страдающих людей? Ведь, насколько я понимаю, четверо его последних пациентов были так или иначе вовлечены в это… действо. И почему руками Роберта? Неужели у этого человека не было других возможностей, ведь он, надо полагать, был богат…

— О, разумеется! Разумеется, Максу Симону, модному психотерапевту, человеку известному и состоятельному, вхожему в самые высшие круги общества, не составляло большого труда расправиться со скромным доктором из районного наркологического диспансера. Но в том, каким действом — именно действом! — обставил он свое преступление, открывается нам другая, потаенная сторона его трагедии.

Не знаю, предполагал ли тот, кто втянул Симона в свою страшную игру, что в ее процессе развернется не одна, а целых две трагедии?

Допускаю, что знал наверняка.

Тем опаснее представляется мне этот вечный персонаж.

Могу, впрочем, допустить, что второй сюжет развился произвольно. Что ж! В этом случае искуситель имеет все основания торжествовать вдвойне. Ибо в его проклятой колоде, неожиданно для него самого, оказалось целых восемь тузов, сданных, разумеется, на одну руку.

Но как бы там ни было, произошло то, что произошло.

Вопреки законам науки, на ниве которой так преуспел, Макс Симон «сошел с ума дважды». Сохранив при этом способность к трезвому, потрясающему логикой и утонченностью расчету.

Природа первого его помешательства известна: доктор Керн и сам факт его существования на свете.

Второе представляется мне куда бэлее глубоким.

Мы ведь уже говорили о том, что Максим Симонов был личностью весьма одаренной и даже талантливой. Нет ничего удивительного в том, что доктор Макс Симон достиг вершин профессионального мастерства.

Полагаю, что этому возвышению немало способствовала возможность учиться и работать в Европе, обретенная ценой известной подлости. К тому же — практика. Он получил ее сразу и в таком объеме, о котором даже не смеют мечтать коллеги. Практика к тому же давала средства. И немалые. А те, в свою очередь, позволяли постоянно продолжать образование, проводить собственные исследования, быть в курсе последних достижений, без особого труда добывать любую в принципе информацию по интересующим вопросам. Словом, настал день, когда Макс Симон осознал, что может все или почти все. Вас, надо полагать, немного шокирует или по меньшей мере удивляет это утверждение?

— Да… То есть — нет. Простите. Я выражаюсь путано. Но вышло вот что. Едва услышав слова про «все» или «почти все», я действительно очень удивилась. Если не сказать больше. И уже готова была выпалить свой вопрос. Как вдруг — неожиданно и как-то очень ярко, одним цельным образом — поняла, а вернее, вспомнила кое-что. Той памятной ночью, когда Макс Симон появился у нас, разговор в конце концов, разумеется, зашел о его работе. Он что-то говорил о достижениях психологии, неограниченных возможностях одного человека влиять на сознание другого, которыми они чреваты. Мне вдруг стало не по себе, его самоуверенность разбередила душу настолько, что нахлынуло раздражение. Словом, я спросила его, не желают ли люди, постигающие такие искусства, потягаться с Богом?

— Замечательно. Очень верное определение. Интересно, что он ответил?

— Мне кажется, он был раздосадован вопросом. Такая постановка пришлась ему не по вкусу. Но внешне все выглядело пристойно и даже любезно. Он объяснил мне, что хирург, сделавший разрез на теле больного, вряд ли задумывается над тем, кому в эти минуты подобен: Господу или кровавому убийце. Его дело — спасать. То же — психолог. Постойте, я помню почти дословно, что он тогда сказал: «Когда… в твоих руках кровоточащая… душа, которой ты можешь помочь…»

— Кровоточащая душа? Красивый образ. И точный. Но…

— Вас в нем что-то не устраивает?

— Дело не в образе. По сути, яркой картинкой, которая немедленно возникла перед глазами, он отвлек на секунду ваше внимание.

— Но зачем?

— Затем, чтобы никто ненароком не заметил тонкой логической манипуляции. В один ряд были поставлены два понятия, природа которых этого категорически не допускает. Душа и тело. Смотрите, хирург извлекает кровоточащее сердце, отчетливо видит, какой его участок поражен, и точно знает, что надо делать, чтобы устранить опасность. Ибо сердце — объект материальный. Относительно его имеются четкие стандарты и критерии, которые хорошему кардиологу известны, как таблица умножения. Теперь — душа. Субстанция нематериальная, не поддающаяся метрическому исследованию. Критерии ее состояния никогда не могут быть установлены точно, ибо данные о душе мы получаем только со слов того, кому она принадлежит. Проникая в сознание, даже очень хороший специалист может только предполагать нечто, основываясь на собственном и классическом опыте. Во-первых, потому, что лишен возможности исследовать объект непосредственно. Во-вторых, потому, что лишен стройной системы желательных показателей, которыми обладает тот же кардиолог. Ибо состояние души, нормальное для одной личности, для другой — свидетельство серьезного недуга. Описать же все возможные состояния всех душ во вселенной…

— Да, понимаю. Значит, я все же была права, когда говорила о стремлении сравниться с Богом.

— Вне всякого сомнения! И благо бы только стремление! В процессе работы возникает — возможно, не у всех и, разумеется, в разной степени — именно это странное чувство. Пугающее, дразнящее, дурманящее голову почище любого наркотика. Велик соблазн почувствовать себя немного Богом. И страшен, потому что для большинства смертных — губителен. Вдумайтесь! Дьявол и здесь затевает свою извечную шутку: посул — иллюзия обладания — и… жестокое, страшное разочарование!

— Выходит, что Макса Симона он обманул дважды.

— Именно. Потому я и говорю о «двойном безумии».

Второе наваждение Симона заключалось в том, что он решил исполнить роль Создателя, властвующего над душами. Душа Роберта в этом смысле была самым завершенным его творением.

Думаю, рано или поздно он сумел бы привести в подобное состояние как минимум еще четыре души. Впрочем, их зависимость была уже запредельной. Сегодня мы знаем точно, что трое — по меньшей мере трое! — не смогли или не захотели пережить безумца.

Впрочем, вся эта адская смесь безумных затей и мистификаций лежала в одной плоскости его сознания — той, которая была поражена разрушительной коррозией безумия.

На другой — внешне нормальной, обращенной к миру — канва дикой фантасмагории представала филигранным логическим построением.

Судите сами.

Он затевает эксперимент с четырьмя своими пациентами, который хотя и нарушает слегка профессиональные каноны, в принципе — ничем сверхъестественным не отличается. Обычная проработка проблем… Попытка «проживания» наяву травмирующей ситуации. Катарсис — освобождение от навязчивой идеи. Цель понятная и желанная для четырех страдающих человек.

Но ведь это — отнюдь не главная цель всего эксперимента и — уж тем более! — его автора и руководителя..

Чего же на самом деле хотел Макс Симон?

— Упрятать одно убийство в целую серию — а точнее, пять аналогичных преступлений.

— Браво, Паша! Именно упрятать. Причем, согласитесь, не повстречай Роберт в то роковое утро Веру, план Симона имел все основания стать удачным.

— Если бы в нем когда-нибудь возникла нужда. В чем я, откровенно говоря, сильно сомневаюсь. По-моему, наш гений действительно был уже основательно не в себе и слегка перемудрил. Связать убийство врача в обычном диспансере с историей плагиата двадцатилетней давности?! Увольте меня: ни один из наших сыщиков на такое не способен — или я не адвокат Гаврилов!

— Ты адвокат, никто с этим не спорит. Он же был, а вернее, ощущал себя почти Богом или по меньшей мере святым апостолом. Последним камнем преткновения на пути собственной канонизации виделся великому Максу Симону врач из обычного диспансера. Устранить его простым линком, банально отшвырнув с дороги, Симон не мог. Это было бы проявлением человеческой слабости. Ему необходимо было действо, достойное Зевса. По его разумению, достойное…

Словом, расчет Симона был прост и гениален.

Хотя не нов.

Идея сокрыть одно убийство в череде других, вроде бы беспричинных, приходила в голову многим.

Симон пошел немного дальше.

Он был готов представить следствию не только серию убийств, но и серийного убийцу, с готовым сценарием трагедии в придачу. Простым и понятным каждому.

Сумасшедший Роберт подслушивал.

Вдохновлялся идеей убийств, планы которых теоретически — чисто теоретически! — разрабатывал доктор Симон со своими гостями.

И… убивал.

В точности так же, как убил более двадцати лет назад родного отца.

Такая вот почти безупречная, стройная и очень доказательная версия…

Она могла бы сойти за истину, если…

— … если бы тебе на голову не свалилась старая папка.

— Отнюдь. Если бы двадцать лет назад Максим Симонов не поверил, что вечный искуситель может однажды, расщедрившись или шутки ради, исполнить обещание. Сыграть честно. И уступить простому смертному победу в своей любимой игре.

— Выходит — он снова победил?

— Максима Симонова — да, безусловно.

— А Роберт? А те четверо? Они что ж — невинные жертвы?

— Не знаю. Не уверена. Мне отчего-то не ложится на душу определение «невинная жертва». Доказано миру — и тысячи раз притом! — в конечном итоге Создатель всегда справедлив. Другое дело, что мера его справедливости не всегда укладывается в границы одной человеческой жизни. Но если выпадают на чью-то долю тяжкие страдания…

— Послушайте! Мы ведь не знаем еще, как сложилась судьба четвертой женщины. Быть может, она… — Вера замолкает, не закончив мысли.

Что с ней?

Сбилась, устыдившись внезапного порыва?

Стало вдруг неловко за то, что перебила меня?

Нет, что-то другое остановило на лету стремительную мысль.

— Рассвет… — удивленно замечает Павел.

— Рассвет… — едва слышно вторит ему Вера и тихо улыбается.

Рассвет.

Время пролетело незаметно.

Новый день занимается в холодном лесу, растворяя непроглядную тьму за окнами свежей морозной синью, вслед за которой — такой уж порядок заведен на этой планете — опояшет землю яркое сияние восходящего солнца.