Уникальная все же субстанция — человеческая память.

Даже своя собственная.

Тренированная.

Обученная всяким премудростям.

И та — выбрасывает иногда такие коленца!

Что уж говорить о глубинах чужой!

Эта теплая старинная дача сегодня привечает меня дважды.

Сначала — утром, когда велико было потрясение и рассудок отказывался признавать реальность происходящего. Слишком уж смахивало оно на видение, явившееся в горячечном бреду. Естественно, сознание попыталось отгородиться, вычеркнуть из памяти дом-призрак, затаившийся в заснеженных чертогах странного леса, кровавые человеческие останки и неподвижное старческое тело, распростертые за его порогом, призрачную тень, шевельнувшуюся в дверном проеме, которая вдруг взяла да заговорила человеческим голосом.

Ужас пережитого, однако, оказался слишком силен: страшные картины намертво — и, боюсь, навсегда! — впечатались в память, а стертым неожиданно оказалось все, что их обрамляло.

К примеру, я совершенно не помню того, как уходили мы из черного леса, в какой момент и зачем Вера пригласила нас к себе, как добрались до ее дома.

Утренние воспоминания обретают смысл с того момента, как перед моими глазами возникла небольшая деревянная, старинной постройки дача.

Уютная и теплая.

Именно эти два ощущения первыми возникают в опустошенном сознании и согревают его изнутри, привнося столь необходимый в те минуты покой.

Впрочем, до истинного тепла и покоя мне еще — ох как! — далеко.

Душе холодно и страшно, дрожит она и трепещет, словно не в теплой машине везли меня к этому крыльцу, а выстуженными лесными тропами долго брела я, продуваемая всеми ветрами, прежде чем подняться по старым ступеням и шагнуть за порог — в уютное печное тепло светлой стеклянной веранды.

Здесь очень чисто, яркие солнечные блики лежат на полу, рассыпаясь брызгами, которые, кажется, теперь уж навсегда застряли в пестрой вязи домотканых ковриков.

Мебель на веранде старинная, дачная.

Плетеные кресла — кресла-качалки, со спинками в мелкую дырочку. К спинкам — для удобства и красоты — яркими атласными лентами привязаны плоские подушки, расшитые шелком.

Ажурные венские стулья, на сиденья которых тоже предусмотрительно брошены нарядные подушки.

Большой овальный стол, застланный белой полотняной скатертью с мережкой по краям. На столе — начищенный до блеска самовар с помятым боком. Какие-то вазочки, блюдечки и плетеная сухарница, аккуратно накрытые большой салфеткой.

Хрупкие треноги-подставки для ваз и цветочных горшков, образованные неустойчивым на вид перекрестьем бамбуковых палочек, схваченных посередине тонким металлическим кольцом. На них тяжелые горшки и изящные кашпо с неизменной геранью и какими-то экзотическими комнатными растениями.

Цветочными горшками плотно уставлены подоконники. А поскольку веранда почти сплошь стеклянная, окон и, стало быть, подоконников много.

Поэтому много цветов.

Пространство немедленно создает обманчивое впечатление цветущего сада, а значит — лета или по крайней мере ранней осени. И даже пронзительные лучи холодного солнца кажутся прямо-таки горячими.

Все вместе: настоящее тепло жарко натопленной печки, подлинный уют обжитой дачи и даже мнимое тепло зимнего солнца — в конечном итоге окончательно согревает меня и возвращает к действительности.

Я оживаю и покидаю гостеприимную обитель с устойчивым ощущением надежности и прочности этих стен, способных — случись что — защитить хозяев дачи, их близких и друзей, а при необходимости людей и вовсе посторонних, вроде утренней меня.

И вот — второй, вечерний, визит.

В потемках я осторожно пробираюсь к освещенному крыльцу, и небольшой деревянный дом в заснеженном саду кажется мне хрупким и совсем беззащитным.

Такая метаморфоза.

Вера позвонила вечером, когда мы с Павлом безнадежно тонули, шли ко дну в стремительном потоке информации. Весь день новости низвергались на наши головы Ниагарским водопадом, разливались полноводными водами Мирового океана, который при этом беспрестанно терзал жестокий шторм. А вокруг на сотни миль не было ни крохотного островка суши, ни утлой шлюпки, ни спасательного круга, ни даже пресловутой соломинки, за которую можно было бы уцепиться.

Только вопросы. Все новые и новые с каждой попыткой добраться до истины.

И ни одного ответа.

Звонок Веры в этом смысле поначалу ясности не добавил. Скорее, наоборот.

Однако спасительными в этом рискованном плавании могли оказаться любые огни, даже самые призрачные и зыбкие, едва различимые в ревущей стихии океана.

И я без колебаний отправилась в обратный путь.

Одна.

Павла ждали в городе неотложные дела.

— Простите меня, Бога ради! Утром я отняла у вас непростительно много времени, и вот — снова… Но я окончательно запуталась и довела себя до такого состояния, что, кажется, мне на самом деле нужна помощь. Понимаете… Я весь день пыталась вспомнить, что рассказывал Роберт про эти эксперименты. Понимаете… Это, наверное, ужасно глупо и легкомысленно. Но я читала ваши романы, впрочем, об этом мы уже говорили. Так вот… Вы пишете, что память в принципе запоминает все, и даже больше, чем все. В том смысле, что мы замечаем больше, чем слышим и видим, просто не всегда умеем это… осознать. А память умеет, и запоминает к тому же. Я правильно поняла мысль?

— В принципе да.

— Так вот. Вы уехали. Меня еще некоторое время допрашивали люди из милиции, но потом уехали и они. И я стала думать. Еще утром, когда вы просили меня вспомнить что-то еще, я понимала, как нужна эта информация. Ведь не осталось ни одного источника, кроме тех слов, что произнес Роберт… И значит, могут пострадать люди. Ведь Роберт все время говорил о каких-то гостях. И этот человек, которого защищает Павел Валентинович. Он наверняка такая же жертва этого… «целителя», и ему обязательно нужно помочь…

— Ему мы с вами помочь уже не сможем.

— Но — отчего?

— Произошло странное и страшное совпадение. Впрочем, я совсем не уверена, что это совпадение. В этом смысле вы, безусловно, правы: Роберт — не единственная жертва этого человека. Словом, подзащитный Павла тоже погиб сегодня. Повесился в камере.

— Боже правый!

— Но и это не все. Двое других гостей исчезли, а третий — дама — находится между жизнью и смертью. Сегодня днем она пыталась отравиться. Такой вот страшный итог.

— И вам не известно, что связывает эти ужасные события? То есть, думаю, что их связывает, вы знаете лучше меня. Но вот — каким образом?

— Откровенно говоря, несколько часов назад я готова была сделать из всего произошедшего самый рискованный и отнюдь не бесспорный вывод.

— Догадываюсь — какой…

— Да. Но судьбе было угодно вмешаться. Объяснилось все на первый взгляд просто. Гибель известного психотерапевта стала сенсацией, и пресса практически немедленно ее растиражировала. Впрочем, по сути, если вдуматься, это «простое» объяснение мало что объясняет, разве только слегка смещает акценты. Еще не обладая этой информацией, мы едва не поссорились с Павлом, и он в запале спросил меня: «Не думаешь же ты, что он «утащил» их за собой?!» Звучит действительно запредельно. Но я была близка к тому, чтобы сказать: да! Что же изменилось теперь? Их «утащил», конечно, не он, в метафизическом понимании этого утверждения. Не он. Но известие о его смерти. Велика ли разница? Суть ведь неизменна: эти люди были так привязаны к своему психотерапевту — или кем он был для них на самом деле?! — что предпочли последовать на тот свет за ним.

— Да, я очень хорошо вас понимаю. Но… чем же он так их привязал?

— Это и есть главный и пока неразрешимый вопрос. Ответ на него я искала в откровениях Роберта и потому так настойчиво расспрашивала вас. Потом надеялась обнаружить в записях покойного. Потом запоздало бросилась разыскивать его последних пациентов. Итог вам известен.

— Но — позвольте! — значит, вы давно… с самого начала, еще до того как начали твориться все эти ужасы, знали, что этот… человек обладает способностью так подчинять себе людей?

— И да, и нет. Помните ваши слова про память, которая помнит много больше, чем мы замечаем?

— Это ваши слова.

— Верно. Но кое-что надо уточнить. Более уместным здесь будет термин «подсознание». Ибо это оно, наше подсознание, действительно фиксирует много больше того, что в состоянии зафиксировать во внешнем мире сознание, воспринимающее его как некую конкретную данность. И не только фиксирует, но и сохраняет все в своих глубинах. Оно же самостоятельно, руководствуясь внешними или внутренними факторами, определяет, когда и что из этого гигантского хранилища информации «рассекретить». То есть сделать доступным сознанию. И тогда мы вдруг «вспоминаем» что-то, забытое, казалось, навек. Или всплывает в памяти деталь, на которую сразу отчего-то не обратили внимания. Нечто подобное произошло в этой истории со мной. Известны мне манипулятивные техники, дающие одному человеку практически безграничную власть над другим или другими? Конечно, известны! Знала я о существовании популярного психотерапевта Макса Симона? Знала, хотя и понаслышке! Но отчего-то до поры мое подсознание отказывалось обнаружить связь между первым знанием и знанием вторым. Иными словами, до определенного момента я не допускала мысли, что Симон настолько совершенно владеет сложными и — к счастью! — пока малоизвестными техниками. Выяснение этой связи не было процессом одномоментным. Вывод постепенно просачивался в мое сознание. Истина открывалась поэтапно. Вот вам, кстати, наглядный пример «вытаскивания» информации из подсознания. Или «вспоминания» чего-то, если вам так больше нравится. Как я понимаю, вы пытались запустить его самостоятельно?

— Да. Я помню, как это описано у вас в одной новелле. Если очень хочешь вспомнить о чем-то, нужно вспомнить, что еще происходило тогда. Какие звуки сопровождали это событие? Пели птицы или ревели моторы? Что мелькало на заднем плане, было темно или сияло солнце? Что в тот момент чувствовало тело: было ему тепло или холодно, мягкие шелка струились вокруг или грубая ткань? Я правильно говорю?

— Абсолютно! Это потрясающе и очень лестно, но вы воспроизводите мой текст почти дословно.

— Нет, только эмоциональную его часть. Там у вас было еще что-то про каналы восприятия.

— Но это как раз помнить не обязательно. Это просто. Информацию о том, что происходит с нами, будь то важные события или случайные, ничего не значащие, мы воспринимаем сразу по нескольким каналам: видим, слышим, чувствуем и мысленно оцениваем, сопровождая какими-то комментариями и делая выводы. Теперь предположим, что некто — в вашем случае это Роберт — сказал что-то важное, но в тот момент оно таковым не показалось. То есть вы сочли его слова бессвязным лепетом, лишенным всякой логики, и… позабыли. Или помните частично, но чувствуете, что смысл, который в этом лепете все же был, от вас ускользает. Так?

— Да, совершенно так. После нашей утренней беседы я вдруг почувствовала — именно почувствовала, а не поняла! — что в его лепете был какой-то смысл. Но я его не уловила. Мне казалось, что отдельные слова, которые я и сейчас хорошо помню, можно было связать в какое-то… предложение… И в этом предложении был смысл! Ощущение было таким сильным и мучительным, что я даже пыталась от него отделаться. И говорила себе, что это просто сила вашего внушения. Вы ведь сказали, что и в бессвязном лепете может быть смысл.

— Верно. К слову, «уговаривало» вас именно ваше подсознание, которое отчего-то не желает отдавать некую информацию, всеми правдами и неправдами «отводит» от нее, подсказывая неверные объяснения.

— А почему оно не желает ее отдавать? Что это за информация?

— Возможно, это очень серьезная и даже страшная информация, способная нанести вам душевную травму, возможно, она содержит в себе что-то порочащее вас или близких вам людей, того же Роберта, что вполне вероятно. Подсознание — верный «сторож» наш, в отличие от братьев наших. Впрочем, «сторожа» ведь можно и обмануть… Попытайтесь как можно полнее восстановить картину окружающего мира в тот самый, искомый момент. «Сторож» может пойти у вас на поводу, принять участие в создании мозаичного полотна, увлечься творчеством и… выложить «секретное» звено.

— Собственно, это я и пыталась сделать. Я надела тот же свитер и те же брюки, что были на мне тогда. И волосы стянула в «хвостик» на затылке, хотя обычно ношу свободными. Но в тот день, когда я встретила Роберта, на прогулке я была в кепке, а она держится у меня на голове только при заколотых волосах. Когда мы пришли домой, кепку я, конечно, сняла. Но «хвостик» остался. Я расставила чашки на столе так, словно нас снова было двое. Я даже чай налила тот же и варенье положила себе клубничное, которое ела тогда. Знаете, когда я волнуюсь, начинаю есть. Иногда это бывает очень некстати и не совсем прилично. Так вот, я стала есть варенье. Я включила телевизор. В тот день он тоже работал. Звук я убрала, но какой-то фон оставался. И еще, знаете, такое голубое мерцание разливалось по комнате, уже темнело, а верхний свет я не зажгла. Сегодня я сделала все в точности так же. Потом началось самое, наверное, странное, если смотреть со стороны. Но наблюдать со стороны было некому: мама ночует в городе, и я, честно говоря, тоже собиралась ехать. Как-то… неуютно оставаться здесь сегодня. В общем, я начала говорить, стараясь повторять слово в слово то, что говорила Роберту, и сама себе отвечала, как бы исполняя роль Роберта и пытаясь повторить его слова в точности. И даже воспроизвести интонации. А дальше… Но это произошло уже не по моей воле. То есть я совсем не думала о том, что время тоже приблизительно совпадало. То есть Роберт был здесь примерно в то же самое время — еще только начинало смеркаться, — когда я затеяла свой сегодняшний эксперимент. Словом, пробило пять часов. Начался выпуск новостей: зазвучала их мелодия, очень тихо, но так, что все же можно было расслышать. И картинки замелькали, знаете, те, которыми обычно предваряют «Новости». Заставка, кажется. Теперь я понимаю, мерцание телевизора на несколько секунд в точности повторило то, как мерцал он во время нашего разговора. Те же блики, в том же порядке… И тогда…

Вера внезапно замолкает.

В полумраке стеклянной террасы — свет сейчас так же притушен, за окнами непроглядная темень, а мерцание работающего телевизора неровными бликами заливает пространство — я вижу, как напряженно сжимаются ее тонкие руки, сцепленные в замок на поверхности стола.

Мы сейчас тоже пьем чай, и перед Верой — маленькая вазочка с клубничным вареньем. Она действительно время от времени начинает его есть, быстро отправляет в рот ложку за ложкой, сама того вроде бы не замечая.

И волосы у нее по-прежнему стянуты на затылке тонким, едва различимым в полутьме «хвостиком».

Я не тороплю ее.

Но время идет.

Молчание затягивается.

И волнение мало-помалу начинает передаваться мне.

Когда Вера наконец решает заговорить, я вздрагиваю и замираю в предчувствии того, о чем собирается она поведать.

Но слышу только вопрос.

— Скажите, — очень тихо, так, что мне начинает мешать еле слышная мелодия, звучащая на экране, спрашивает Вера, — вы ведь уже догадались, что произошло потом?

Теперь наступает мой черед молчать.

Догадалась ли я?

Знаю?

Но Вера, кажется, и не ждет ответа Она снова спрашивает.

Теперь уже о другом. На первый взгляд страшно далеком от того, что собиралась сказать только что.

— Этот момент… когда вы вдруг обрели истину и поняли, что Макс Симон мог сотворить такое… наступил там, в его доме?

— Нет… раньше, когда я узнала о смерти — Господи, как много смертей вокруг! — одного очень хорошего человека.

— Он тоже — жертва?

— Не могу утверждать, но оснований предполагать все больше. Хотя жертвой в том смысле, в каком стал Роберт, он стать не мог.

— Почему?

— Речь идет о профессионале высочайшего класса. Много серьезнее, чем Симон, какие бы дьявольские фокусы он ни демонстрировал.

— Но он погиб?

— Да. Был убит. Варварски. Зарублен топором.

— Неужели Симон был способен и на такое?

— Симон — нет. Но я очень боюсь, что орудиями его преступлений становились другие люди…

— Пациенты?

— Да?

— И Роберт?

— Да. Возможно, в первую очередь.

Вера снова долго молчит.

Потом в мерцающем голубом полумраке раздастся голос.

— Это правда, — произносит он, странно растягивая слова. — Правда. Я убил топором. Всех убил топором. Я больше не хочу убивать…