А как иначе?

Как иначе назвать все происшедшее, начиная с тех горьких минут жестокого разочарования, которые довелось пережить мне на страшном пожаре?

Иначе — только «мерзости судьбы», ее подлость, коварство и мстительность.

В том, что сгоревшие записи Макса Симона есть не что иное, как наказание, ниспосланное мне за легкомысленное пренебрежение очевидным, было совершенно ясно.

Впрочем, ясно это было только мне и только поначалу.

Пока кипела в груди яростная обида го» шей, которую сначала изрядно погоняли по стерне, потом, сжалившись, навели-таки на след, а вернее — позволили его взять, исключительно — как выяснилось в ближайшем будущем — ради того, чтобы швырнуть загнанную дичь на растерзание другому зверю.

Однако ж когда щенячьи страсти улеглись, сознание мое посетили чувства и мысли более достойные.

Прежде всего стало мучительно стыдно перед Верой и безумно ее жаль.

Мне выпала на долю всего лишь роль стороннего наблюдателя. И вот ведь какая суета поднялась в душе!

Для Веры же кошмар в черном лесу завершил долгий, длиною более двадцати лет, период жизни.

Чувство вины перед несчастным Робертом останется теперь с нею навек.

Рассеять его было бы возможно, раскрыв тайну черного леса. Но она, похоже, сгорела дотла в прожорливом пламени.

Странно, «черным» лес называл, насколько я помнила, Роберт. В тот момент, когда Вера вслед за ним повторила это определение и вдобавок обратила внимание на его точность, меня, напротив, оно несколько покоробило. Было в этом «черном» лесу что-то уж слишком бутафорское, преувеличенное, как в детской страшилке. «В черном, черном лесу стоит черный, черный дом, в черном, черном доме есть черная, черная комната…» Ну и так далее… всем хорошо известно, что хранится в этой черной комнате.

Теперь же лес стал по-настоящему черным.

Случайная вроде бы мысль едва успела просочиться в мое сознание, как оно неожиданно шарахнулось от нее прочь.

Внимание тут же и с каким-то преувеличенным рвением ринулось анализировать шум закипевшего чайника.

Потом мне немедленно захотелось испить чаю.

Потом я решила, что неплохо бы перекусить, хотя есть совершенно не хотелось.

Потом сознанием завладела идея включить компьютер и проверить электронную почту.

А почему бы, собственно, не обратиться на часок-другой к неоконченному роману, он-то, бедолага, явно томится одиночеством.

Вывод напрашивался сам собой. Но тоже с некоторой долей преувеличенного энтузиазма.

Однако теперь я была чуткой, как натянутая струна.

Внимательной и осторожной, как хищник в засаде.

Слишком уж активное стремление собственного сознания ускользнуть из «черного» леса меня насторожило.

Что это, снова знак судьбы?

Или, напротив, попытка увести меня от чего-то, куда заглядывать не следует?

Чья же?

Усилием воли я остановила неожиданный порыв. И мысленно вернулась обратно.

Обугленные стволы деревьев…

Черные головешки на белом снегу…

Черный остов дома — его изуродованный скелет, обглоданный пламенем, зверем свирепым, неистовым, вечно голодным…

Мне вдруг стало страшно.

Совсем как в детстве, когда кто-нибудь из подруг, балуясь, заводил: «В одном черном, черном лесу…»

Страх тянулся оттуда, из обгоревшего леса, сизыми струйками дыма, что и сейчас, наверное, еще трепетали над пепелищем, он просочился в мой дом, преодолев десятки километров: заснеженную ленту загородного шоссе и путаницу городских магистралей.

Я даже ощутила ноздрями его горьковатый запах, и остро защипало в глазах.

Да — теперь это было очевидно, — размышлять над тайнами «черного» леса мое сознание боялось.

Но — почему?

И кто, в конце концов, так убедительно его застращал?

Звонок домофона.

Я почти уверена, что это Павел.

Мы расстались пару часов назад: он помчался выяснять обстоятельства пожара и всего того, что оказалось с ним связано. А заодно добывать у следователя разрешение на мою встречу с пациентом доктора Симона.

Приезд Павла воскрешает в душе надежду.

Быть может, все же удастся разузнать что-то конкретное о деятельности Макса Симона. В том, что тайны «черного» леса запутанным клубком свернулись именно вокруг нее, я убеждена.

А еще я вдруг понимаю, что распугать этот клубок необходимо.

Прежде всего ради Веры, ради ее избавления от несуществующей вины, которая мешает прекрасному человеку жить. А быть может, и ради тех неизвестных людей, что искали излечения в «черном» лесу.

Я так спешу открыть Павлу дверь, что снова натыкаюсь на давешний стеллаж, но более судьба не посылает мне знаков.

Теперь она подбрасывает загадки.

Которые в итоге оказываются превратностями.

Неверное это все же утверждение: «нет лица».

Так говорят и пишут, когда хотят особо подчеркнуть, что лицо человека неузнаваемо изменилось вследствие какого-то сильнейшего потрясения.

Кажется, я тоже пару раз писала об «отсутствии лиц» у кого-то из героев.

Сейчас судьба наглядно демонстрирует мне, насколько далек от действительности этот расхожий штамп.

Лицо у Павла есть.

Но это совершенно не его лицо.

В дверь вваливается мужчина лет на десять старше моего симпатичного приятеля Паши Гаврилова.

Мужчина явно не следит за своим здоровьем, чего никогда нельзя было сказать о подтянутом, моложавом Паше. У этого — серая, нездоровая кожа, каньоны морщин и морщинок разбегаются в разные стороны от больных, затравленных глаз. К тому же Павлик — известный пижон и щеголь, а ботинки моего незваного гостя и отвороты его всегда безупречных брюк густо заляпаны кляксами снежной грязи.

Мужчина обессиленно валится в глубокое кресло и одним глотком опрокидывает в себя добрых полстакана прозрачной золотистой жидкости, отвратительно пахнущей самогоном.

Виски я держу в доме исключительно для друзей.

— Что-то очень плохое? — В принципе я умею говорить с людьми, пребывающими в таком состоянии. Проблема в том, что я никогда не видела в таком состоянии адвокатов, и тем более — Павла.

— Очень плохое… — эхом отзывается он и замолкает. Виски, однако, делает свое дело, а может — адвокатская выдержка наконец заступает на вахту. — Собственно, новостей много. Но хорошая только одна. И то — относительно. Остальные плохие и очень плохие. С чего начать?

— Давай все же с хорошей. Потом лете усваивается плохое.

Вера была права! Он действительно звонил по телефону за несколько секунд до смерти. И ты была права! Он не собирался скрываться и вообще скрывать, что застрелил Роберта.

— И признался в этом по телефону.

— Именно. Позвонил в прокуратуру, следователю, который ведет дело Сазонова и который — ты опять же оказалась права! — одновременно со мной искал встречи с Симоном. Но не находил ее. Впрочем, надо полагать, как и я, не слишком усердствовал, поэтому в повестке, которую Симону все же вручили, значилось сегодняшнее число. Однако сегодня утром Симон позвонил сам и прежде всего заявил, что собирался наведаться в прокуратуру, но — досадное совпадение! — именно в этот момент на него вдруг напал его подопечный, человек душевнобольной, которого он, обороняясь, вынужден был застрелить.

— И чего же он хотел от следователя? Юридической консультации?

— Иронизируешь? Напрасно. Прежде всего он хотел сообщить, что к назначенному сроку прибыть не сможет. А во-вторых — будешь смеяться, насчет консультации ты почти угадала! — интересовался, куда именно следует обратиться в связи с этим неприятным происшествием.

— То есть был совершенно спокоен?

— Абсолютно. Скажу больше: он даже высказал предположение, что несчастный — он так и сказал:

«несчастный» — напал на него именно в тот момент, когда понял, куда он направляется.

— Иными словами, дал понять, что между делом твоего подзащитного и внезапной агрессией его подопечного есть связь?

— Самая непосредственная.

— Что ж, я тоже так считаю. И его признание в принципе не добавляет ничего нового.

— Согласен. Но на этом хорошие новости заканчиваются.

— Что ж поделать! Давай плохие.

— Очень плохие? — Он налил себе еще виски.

— Давай очень…

— Твоя встреча с моим подзащитным не состоится.

— Полагаю, дело не в упрямом следователе?

— Правильно полагаешь. Сегодня днем, пока мы с тобой копались на пепелище, Андрей Анатольевич Сазонов повесился в камере следственного изолятора.

Откровенно говоря, я была готова услышать это.

Готовность возникла несколькими секундами раньше, когда стало ясно, что нечто «очень плохое» случилось с подзащитным Павла.

В течение этих секунд в сознании пронеслось стремительно: побег, несчастный случай, болезнь, убийство, самоубийство…

Зацепилось последнее.

И тем не менее потрясение велико.

— Выпить хочешь? — внезапно интересуется Павел, словно это не он, а я в гостях у него прихлебываю виски.

Нет, выпить я пока не хочу.

— Ты абсолютно уверен, что это самоубийство?

— В смысле?

— Ну, говорят, в камерах всякое случается?

— Вот ты о чем! Абсолютно. В камере он был один. И вообще, у меня хорошие связи среди сотрудников изолятора, и… ну, это тебе знать не обязательно. Словом, можешь мне поверить: он добровольно ушел из жизни. Совершенно добровольно.

— Скажи мне еще вот что. Теперь, я думаю, уже можно. Ты лично допускал, что он виновен?

— Я, кажется, уже говорил тебе, что исключать этого никогда нельзя, но в случае Сазонова вероятность равнялась сотой доле процента.

— Ну тогда последнее: ты сказал, пока мы копались на пепелище… То есть все произошло, когда Симон был уже некоторое время мертв.

— Да. Симона, судя по всему, ссбачки съели без чего-то восемь. А смерть Андрея наступила между пятнадцатью сорока пятью и шестнадцатью часами дня.

— Тогда ответь: существует вероятность, что он каким-то образом узнал о гибели Симона?

— Чисто теоретическая. Тюремный телеграф, конечно, работает очень быстро, но Симон — не криминальный авторитет, в его случае — вряд ли.

— Но в принципе это возможно?

— В принципе — да. И знаешь, я даже попробую это выяснить.

— По тем каналам, о которых мне знать не обязательно?

— Без комментариев.

— Что ж, попытайся. Но сейчас гораздо важнее другое…

— Можешь не продолжать. Я же сказал — новостей много. И все — плохие.

— Те трое?!

— Да. Но не все — так фатально.

Номер первый. Юлия Богарне.

Между прочим, супруга известного олигарха Михаила Моргулиса. Отбыла в неизвестном направлении несколько дней назад.

Одна.

Моргулис — в Москве. Но все попытки выяснить местопребывание жены пресекает самым решительным образом.

Так что нечего и пытаться.

Опасно для жизни.

Номер второй. Татьяна Снежинская.

Одинокая старая дева, но — заметь, любопытная деталь! — тоже состоящая в близком родстве с людьми довольно серьезными. Ее родная сестра — Ольга Басаргина, популярная телеведущая и супруга Вадима Басаргина, крупного предпринимателя.

Здесь все очень плохо.

Сегодня пыталась свести счеты с жизнью. Наглоталась таблеток. Жива. В реанимации. Надежд почти нет.

И возможности побеседовать, как ты понимаешь, — тоже.

И наконец, номер третий. Вадим Панкратов.

Тоже, между прочим, олигарх. Правда, бывший. В свое время взлетел очень высоко, но задержался на Олимпе недолго. Подточили кризисы, добили конкуренты. Потерял все, что нажил. По слухам, тихо спивается.

Возможно, в силу этого прискорбного обстоятельства какая-либо информация о нем на сей час отсутствует. Ведутся, что называется, поиски. Но мне почему-то кажется, что с ним тоже не все ладно.

У меня — все.

Тебе достаточно?

Павел переводит дух и опрокидывает в себя очередную порцию виски.

Я его понимаю.

— Более чем. Но послушай, тебя не наводит на размышление одно совпадение? Правда, оно прослеживается не во всех случаях.

— Время?

— Да. Твой Сазонов решил уйти из жизни именно сегодня, после того как смерть настигла его психотерапевта. Вторая женщина…

— …Татьяна Снежинская.

— Татьяна Снежинская тоже именно сегодня ринулась глотать таблетки. Думаю, тебе не составит труда узнать, когда именно это произошло, но что-то подсказывает мне, что после смерти Макса Симона. Жена олигарха исчезла несколько дней назад, и мы попросту не знаем, что предпримет — или уже предприняла! — она сегодня. То же — касательно бывшего олигарха. Как видишь, тенденция прослеживается. В двух случаях — явно, в двух других — только теоретически.

— И ты в состоянии ее объяснить?

— Видишь ли, только сейчас я начинаю откровенно опасаться, что все это время находилась во власти одного устойчивого представления. Довольно легкомысленного и даже глупого, как выясняется.

— Ты не воспринимала этого Симона всерьез.

— Да. Но откуда тебе это известно?

— Ну, милая моя, я тоже кое-что подмечаю в людях, тем более — хорошо мне известных. Твое же отношение к Симону если и не на лбу было написано, то уж в речах сквозило ощутимо: «Манипулятор… рекламные трюки…»

— Ты прав. Манипулятор, ловкий ремесленник… Похоже, не смогла оценить его по достоинству. Каюсь.

— Ладно, не надо только бросаться в другую крайность. Что ж теперь получается, по-твоему: он после своей смерти умудрился… потащить их за собой, что ли?! Чушь! Мистика чистой воды! В своих романах ты пиши что угодно, но сейчас — уволь! Я человек материалистический.

— Ничего такого я не говорила. И до сего момента не думала даже! Но теперь…

— Нет! Прекрати! Слушать ничего не желаю!

* * *

Возможно, мы поругались бы всерьез.

Но в эту минуту у судьбы снова меняется настроение.

Неожиданно, и практически — в открытую, она приходит мне на помощь.

Во-первых, прерывая наш спор оглушительным звонком телефона.

Во-вторых, информация, которую несет в себе этот случайный звонок, предостерегает меня от опасного заблуждения.

Более опасного, чем то, в котором я только что покаялась.

— Марина Андреевна! — Молодой нахальный голос в трубке мне не знаком. — Это Катя Кускова. Помните меня?

— Не помню! — неласково отзываюсь я и уже собираюсь положить трубку, как вдруг начинаю понимать смысл безостановочной тирады Кати Кусковой.

— Не могли бы вы прокомментировать для нашей газеты сообщение о гибели известного психотерапевта Макса Симона? Как утверждают некоторые источники, господин Симон проводил исследования в области психоанализа, вместе с ним, по слухам, погиб один из его пациентов, и в этой связи…

— Какое сообщение? — Остановить Катю Кускову практически невозможно, но, к счастью, она все же реагирует на встречные вопросы.

— Сообщение информационных агентств о гибели известного психотерапевта Макса Симона. Как утверждают…

— Стоп! Когда появились эти сообщения? — Мне все же удается оторвать ее от заученного текста.

— Когда? Даже не скажу, если точно… Я слышала утром, в машине, по радио… Так как же вы можете прокомментировать…

— Никак не могу! — Я наконец кладу трубку, не простившись. Какой «моветон»!

Павла я застаю за привычным уже занятием — он допивает очередную порцию виски.

Правда, не так стремительно, как прежде.

Значит, полегчало.

— Скажи-ка, материалистический человек, у твоего Сазонова в камере был радиоприемник?

— И телевизор, и видео… Ты хочешь сказать, что?.. — Да! С самого раннего утра и, надо полагать, по всем каналам. Сенсация!

Некоторое время мы просто сидим и смотрим друг на друга.

Потом снова звонит телефон.