У нее тонкие черты лица, очень светлые глаза и пепельные волосы, легкие, как пух.

Теперь я вижу: нет ничего удивительного в том, что давеча, в страшном доме, я приняла ее за тень или бестелесный призрак, посланца других миров, чудом проникшего в наш реальный мир, явно поправ при этом законы мироздания.

Она так хрупка и бесцветна, что кажется, может перемешаться в пространстве, не производя при этом ни малейших изменений. Вот невесомо скользит по комнате, и даже слабое колыхание воздуха не сопровождает это движение. А глаза — при том, что я напряженно слежу за ней — с трудом различают в неярком свете дня тонкую бледную фигуру, облаченную к тому же в свитер и юбку таких неприметных пастельных оттенков, что кажется, единственная их задача — слиться с неброским интерьером жилища.

И тем не менее это реальная, из плоти и крови, женщина, и, надо полагать, очень мужественная, потому что Павел, встречавший на своем адвокатском пути людей самых неординарных, все никак не может прийти в себя и, обращаясь к ней, то и дело срывается на крик.

Голос его и сейчас звучит неестественно громко, но Вера не обращает на это внимания.

Она разливает по чашкам горячий ароматный чай и внимательно слушает, слегка склонив при этом голову набок.

— Но как же — черт меня побери! — вы могли там оставаться так долго?! Да еще решились открыть калитку неизвестным людям?!

— Но я уже объясняла вам, Павел Валентинович, мне ничто не угрожало. Покойников я не боюсь. Собаки убежали, и было маловероятно, что они вернутся… Да если бы и вернулись… Знаете, я отчего-то совершенно убеждена, что они не причинили бы мне зла. Такая возможность, к слову, была. Когда я вошла, оба пса все еще были в доме. И выли. Выли действительно очень страшно. Но именно этот вой и придал мне сил. Я услышала его еще на подходе к доиу и поняла, что произошло непоправимое. Значит, идти надо было обязательно. Вот я и пошла.

— Нет, все-таки вы ненормальная женщина.

— Вы тоже так считаете? — Вера пытливо смотрит на меня своими прозрачными глазами. — Знаете, я ведь не просто так любопытствую. Я ваши романы читаю, потому мне интересно.

— Нет, не считаю. Просто жизнь, на которую обрекла человечество цивилизация, а нас с вами — еще и известные политические коллизии минувшего века, сильно травмировала общественное сознание. И нормальное человеческое поведение стало иногда возводиться в ранг героизма, но чаше объявляется глупостью или — того хуже — странной, пугающей аномалией. Думаю, Вера, вы с этим сталкиваетесь часто.

— Да, вы правы. — Она тихо улыбается и согласно кивает, отчего тонкие светлые пряди падают на высокий лоб, и Вера слегка встряхивает головой, отбрасывая их на место. — Славно, что вы умеете так точно формулировать мысли. Я часто думаю о том же, но когда начинаю говорить, путаюсь в словах, и многие меня не понимают. Вот, кстати, Павел Валентинович, это уже по вашей части. Я ведь, как только встретила Роберта и он, несчастный, рассказал мне о тех ужасах, которые творил с ним этот человек, сразу же пошла в милицию. Но там… Понимаете, они не то чтобы отказывались меня слушать, но все время задавали вопросы, которые тоже, наверное, сами по себе были необходимы. И ничего сложного в них не было. Однако я… я сбивалась, отвечала невпопад. А в итоге вышло, что я на самом деле напрасно побеспокоила занятых людей. Вы ведь понимаете, как это происходило, Марина?

— Очень хорошо понимаю. Понимаю также, что не вправе просить вас об этом сейчас, но мне очень важно знать, о чем говорил Роберт. Важно для того, чтобы понять технику, к которой прибегал его мучитель, и, возможно, предотвратить другие трагедии. Допускаю, что они не за горами…

— Да, да, я тоже все время думаю об этом, там же были другие люди. Роберт рассказывал… Конечно, я постараюсь повторить все в точности, как запомнила тогда.

Знаете ли, это удивительно и, наверное, труднообъяснимо, но я узнала его сразу.

Немедленно, как только он выглянул из-за кустарника.

Хотя выглядел он… Впрочем, вы хе видели… там.

Совершенный старик.

Больше даже просится — «старец».

Высокий, изможденный, кожа да кости. И еще эта дурацкая шапочка, вязаная, женская. Из-под нее неопрятно свисали длинные седые волосы. И пальто, какое-то… бесполое. Но скорее все же — дамское, длинное, до пят, черное, явно — с чужого плеча.

Я сразу подумала: он совершенно безумен. Именно одежда первой возвещала об этом.

Это был наряд помешанного. Причем как-то особо, словно специально подобранный, вроде сценического костюма, чтобы уж всем было ясно: смотрите, люди, вот идет умалишенный старец.

Или старуха.

Скорее, старуха. Но это, по-моему, еще страшнее.

И все же я узнала его.

И позвала по имени.

Сначала он отреагировал странно, а может, наоборот, именно так, как и должен был реагировать сумасшедший. Испугался. Бросился бежать, но запутался в своем длинном пальто и упал.

Я стояла как вкопанная, боясь пошевелиться и совершенно не представляя, как вести себя дальше. Но он повозился там, в пожухлой траве, покопался, пытаясь встать, и наконец совладал со сзоим шутовским костюмом, поднялся, но… не побежал прочь. Напротив. Постоял некоторое время, как-то так диковато, боком повернувшись ко мне, посмотрел искоса, исподлобья. А потом развернулся и медленно, вздрагивая и спотыкаясь, словно пугаясь каждого своего шага, двинулся в мою сторону.

Тут пришло время испугаться мне.

Вы, Павел Валентинович, назвали меня отчаянной женщиной, но в тот момент я отчаянно испугалась.

Кто знает, что собирался предпринять Роберт?

Узнал ли он меня?

Да и Роберт ли это, в конце концов? Даже в этом усомнилась я в те секунды!

Но Господь милосерд! Все обошлось благополучно.

Это был Роберт, он узнал меня, назвал по имени, вспомнил наше прошлое. И, обнявшись, мы долго-долго плакали, а потом я взяла его за руку и, как ребенка, повела за собой.

Мы пришли сюда, в этот самый дом, в эту комнату, где теперь сидите вы, и стали пить чай, от еды Роберт отказался.

И говорить.

Вернее, говорил один Роберт.

Конечно, рассудок его был серьезно и скорее всего неизлечимо болен, и потому речь временами становилась бессвязной. Он путался, совсем не ориентировался во времени, перескакивал с одних событий на другие, потом снова возвращался к началу, повторяясь и описывая одни и те же события в который раз заново.

Впрочем, многое из его трагической жизни было мне известно, и потому я понимала его, а когда несчастный совсем уж терял нить повествования, могла что-то подсказать, восполнив пробел в его памяти.

Вообще же у меня возникло странное ощущение, объяснить которое я не могу, сколько ни пытаюсь, что память Роберта была подвержена какому-то воздействию. Будто кто-то — а если это на самом деле так, то, надо полагать, теперь мы знаем, кто именно! — целенаправленно уничтожал все воспоминания Роберта, связывающие его с прошлой жизнью. Собственно, вообще все воспоминания.

Надо сказать, что сам Роберт возвращался к этой мысли постоянно. Она была его навязчивой идеей. И он упорствовал в этом утверждении, хотя от других, бредовых, на мой взгляд, соображений отказывался легко, стоило мне просто заметить, что то или другое его умозаключение совершенно беспочвенно.

В этом же случае в него вселялся какой-то упрямый дьявол.

В пересказе Роберта версия о том, как он лишился памяти, выглядела совершеннейшей дичью, но — странно, не правда ли? — у меня не хватало сил ему возражать.

Речь шла о какой-то древней старухе, что живет в глубоком дупле старого дерева в «черном» — как говорил он — лесу.

Что ж, образ довольно удачный!

Речь, насколько я понимаю, шла о тех зарослях, в которых скрывался все последнее время этот проклятый дом.

Собственно, эта старуха и была памятью Роберта, которой некий Голос — вот еще загадочный персонаж! — запретил мучить его тягостными воспоминаниями. Однако потом каким-то образом Роберт вдруг выяснил, что старуха не так уж зла и, помимо мучительных, хранит еще много разных приятных воспоминаний, в том числе о тех днях, когда маленьким мальчиком, а позже подростком Роберт жил в этом лесу и в этом доме. Гулял вдоль берега нашей речки. И был счастлив.

Тогда он стал убегать от Голоса, в котором прежде видел единственного своего спасителя, и беседовать со старухой.

Словом, память, как я понимаю, начала понемногу к нему возвращаться, причем вопреки желанию этого самого Голоса. Тогда Роберт и начал самостоятельно обследовать окрестности, уже безо всякой «старухи» вспоминая подробности своей прежней жизни.

И вот, собственно, во время одной из таких его вылазок мы повстречались.

После двадцати пяти, без малого, лет разлуки!

Однако я отвлеклась.

Вам, очевидно, этот пересказ еще более, чем мне, кажется дичью, потому что неизвестна предыстория. А точнее — трагедия, вследствие которой Роберт лишился рассудка.

Это очень давняя история.

Но — что самое главное! — она соьершенно неожиданно снова всплыла на свет, причем недавно.

И знаете ли, при очень странных обстоятельствах…

— Да-а, занимательная история… — задумчиво констатирует Павел, когда Вера завершает повествование о страшных событиях далекого прошлого и странных посиделках на исходе минувшего лета. — И кто бы мог подумать, что в этих благословенных местах кипели такие шекспировские страсти… Впрочем, у Шекспира они ведь тоже кипели не на помойке. Но откровенно говоря, пока я не могу воссоздать того, что принято называть целостной картиной преступления. Ясно, что этот гений психоанализа страшно заинтересовался домом и в итоге его приобрел, реставрировал и даже в нем поселился, хотя это уже само по себе не вполне нормально… Как считаешь, это ведь в большей степени по твоей части?

— Пока не могу сказать. С точки зрения нормального человека, селиться в доме, под крышей которого творилось такое… И самоубийство, и убийство… Причем не так уж давно, не в средние века… Это, конечно, аномалия. Впрочем, существуют, и вполне успешно, должна заметить, люди, склонные к некоторому мистицизму, а чаще — игре в него. Покупают же, за бешеные притом деньги, замки с привидениями… Но здесь, как мне кажется, дело обстоит несколько иначе… Этот человек слишком профессионален, чтобы выбрасывать огромные деньги за возможность мистифицировать экзальтированных клиентов. Была у него какая-то личная корысть…

— Что ты имеешь в виду? Какой-нибудь клад? Фамильные драгоценности? Полотно Рембрандта? Записки академика с формулой новой бомбы?

— Нет, не то. Совсем не то… Что-то другое…

— Слушайте! А может, все гораздо проще? Плевать ему было на кровавое прошлое, говорит же Марина, он — профи, ему ли бояться привидений! Просто решил обзавестись старинным имением в престижном месте. Неплохое, замечу, вложение капитала.

— А Роберт? Зачем ему понадобилось тащить с собой Роберта? То есть поначалу все логично. Бросился искать вдову академика, выяснил, что она умерла. Нашел Роберта, в той же, как я понимаю, лечебнице. Дальше по всем правилам — здесь я как раз ничего не понимаю, это твое поприще, Павел, — словом, все должным образом оформил, приобрел у него дом и землю. Так?

— Полагаю, что так. Вы ведь, Вера, после той встречи с Робертом не только местное отделение милиции на ноги подняли, но и всех ваших друзей? И законность сделки пытались перепроверить?

— Да. Я сначала помчалась в милицию. И они, надо сказать, даже съездили туда, на дачу. Все осмотрели. Видели Роберта, говорили с ним. Словом, все было в порядке. Этот человек всюду их пустил, показал дом, предъявил какие-то документы. Над Робертом он оформил опеку на совершенно законных основаниях. И Роберт на вид был… физически здоров. Худой только, но ни на что не жаловался. Сказал, что кормят его хорошо и… вообще. Словом, ничего из того, что он говорил мне, не подтвердил.

— Еще бы! Проклятая реплика вырывается у меня непроизвольно. Но Вера, как натянутая струна, отзывается немедленно. Я уже знаю: именно это обстоятельство страшным гнетом лежало на ее душе все последнее время. Оно и погнало ее сегодня в страшный дом, сделав запоздалым свидетелем еще одной, уже третьей по счету, жуткой трагедии, разыгравшейся под его крышей.

— Да! Да! Вы снова очень точно формулируете мои мысли! Я все время думаю об этом. Конечно, он просто не мог сказать им то, чем поделился со мной. И в этом смысле получается, что я… Именно я предала его… И обрекла на гибель. С одной стороны, я, как полная идиотка, попыталась пересказать его историю там, в милиции, хотя с самого начала было ясно: они просто не смогут ничего в ней понять. Я и сама толком до сих пор не понимаю!.. А с другой — и это во сто крат страшнее — это ведь я, подняв шум, спровоцировала этого… дьявола. Может, даже напугала его… И он убил Роберта…

Слезы давно текут по ее бесцветным щекам, и мне бы следовало прежде всего успокоить бедную женщину, но…

Вопрос вырывается неожиданно и совершенно непонятно — откуда.

Ни о чем подобном в эти минуты я не думаю.

— Как вы сказали, Вера?

— Что именно?

Она тоже удивлена и даже перестает плакать.

— Ну, как вы назвали этого человека?

— Не помню… Погодите… Я сказала: этого дьявола… Да?

— Да. А почему? Вы ведь человек верующий, и…

— Да, да… Я почти никогда не произношу этого слова… Не знаю, правда не знаю. Но вам ведь что-то услышал ось в этом?

— Тоже пока не знаю. Но — услышалось. Это точно. И — успокойтесь, пожалуйста! Поверьте — говорю искренне, а не только лишь с целью остановить слезы, — вашей вины здесь нет. Нечто подобное произошло бы рано или поздно. Роберт начал вспоминать. Именно это стало причиной трагедии. Это. А не ваше обращение в милицию.

— Почему? — немедленно отзывается Павел.

Его аналитический рассудок выловил в эмоциональном потоке крупицу рационального.

Но меня сейчас больше волнует именно поток сознания.

Истина скользит где-то в его глубинах, не всплывая до поры на поверхность.

— Не знаю. И очень прошу вас, Вера, пожалуйста, продолжайте. Каждая деталь сейчас, даже самая незначительная, может хранить в себе ключ к тайне. Итак, милиция не обнаружила в доме ничего подозрительного?

— Да. Они сочли меня такой же сумасшедшей, как Роберт. Или почти такой же. Но это не важно. Конечно же, я не успокоилась. И начала обзванивать всех наших… Всех, кто был той летней ночью на даче и принимал участие в беседе. Они немедленно откликнулись, мы собрались, и я все рассказала, но потом…

— Потом на вас стали смотреть так же, как в милиции.

— Почти. Они, разумеется, отнеслись ко мне гораздо гуманнее и теплее. Но в принципе все произошло именно так. Хотя и не сразу. Хозяин той дачи, на которой впервые появился этот… господин, счел себя… как бы это сказать, в большей, что ли, степени, чем все прочие, ответственным за то, что случилось. Словом, он немедленно отправился к нему с визитом. И был настроен весьма решительно. Сказал даже, что, если не будет принят по-хорошему, перелезет через забор и заставит ответить на вопросы. Он, надо сказать, личность незаурядная, решительная, деятельная, умеющая настоять на своем. Словом, я надеялась, что этому человеку не так просто будет заморочить голову, как простым милиционерам. Но ошиблась. Наш мужественный друг отсутствовал довольно долго, а вернулся в совершенно благодушном расположении духа и… в полном восторге от нового хозяина дома, самого дома, приема, который ему был оказан, коньяка, которым его угощали… и так далее, и тому подобное… все в том же умилении. Роберта он видел, говорил с ним. Но ничем, кроме легкой брезгливой гримасы, не смог ответить на мой возмущенный вопрос. И вес сразу же стати меня успокаивать, утешать и толковать, неразумной, как повезло Роберту, что он попал к такому профессионалу и замечательно душевному человеку.

— Но вот, кстати, как этот замечательный человек объяснил вашему другу присутствие Роберта? Зачем ему понадобилось забирать несчастного из лечебницы? Работы, надо полагать, ему и без него хватало.

— Исключительно собственным гуманизмом. В конечном итоге друзья даже рассердились на меня за то, что я никак не могу поверить в его бескорыстный порыв. Словом, я поняла, что толку от них будет не больше, чем от поселковой милиции, и сделала вид, что смирилась. Они разъехались. Я не спала всю ночь и решила идти к нему сама. Ничего другого придумать просто не сумела. И пошла, неприлично даже рано, едва наступило утро. Но оказалось, что… уже поздно.

— Да уж, это никогда невозможно предугадать. Но знаете, Вера, возможно, мы с вами глубоко испорченные люди, но мне отчего-то тоже не очень верится в благородные порывы этого типа. Прости Господи, может, грешу, возвожу напраслину на покойника. Послушай, Мариша, а не мог ли он использовать Роберта как… подопытного кролика, что ли? Ставить на нем какие-то опыты, проводить эксперименты?

— Мог. По крайней мере если исключить высокий гуманизм — а события последних часов, думаю, позволяют нам поступить именно так! — это единственное объяснение его поступка. Разумеется, если рассматривать проблему сквозь призму сугубо материалистического восприятия.

— Не понял. По-твоему, что же, имеются другие варианты рассмотрения реальных проблем?

— Конечно, имеются. Но — увы! — мы к ним вряд ли готовы. Поэтому позвольте задать еще несколько сугубо материальных вопросов.

— Валяй.

— Да, пожалуйста.

— Павел, там, на месте трагедии, ты попытался воспроизвести всю ее картину. На основании того, что мы увидели сами и услышали от Веры. Ты сказал, что, вероятнее всего, сначала Симон выстрелил в Роберта — пистолет мы сразу не заметили, он валялся в стороне.

— Он не просто валялся в стороне. Он был туда оттащен, вероятнее всего, именно собаками, а точнее — одной из них. Причем разъяренная, судя по всему, псина не только оттащила оружие, но еще пыталась его грызть. Я же показывал вам: на корпусе слюна и следы зубов.

— Да, согласна, очень похоже. Значит, он выстрелил, Роберт упал, он повернулся к двери, собираясь выйти, и тут собаки набросились на него.

— И от парня почти ничего не осталось… не позавидуешь.

— А почему, кстати, он не стрелял в собак?

— Может, не успел. А может, после выстрела сам отбросил пистолет в сторону и только потом заметил собак. Было уже поздно. Но скажи наконец, что ты пытаешься сейчас установить?

— Логику его поступков. Вот он застрелил Роберта. Иными словами, убил человека. Что дальше? Собаки — понятное дело. Случайный фактор.

— Или кара Господня, — тихо роняет Вера.

— Или кара. Но как бы там ни было, этот фактор он в расчет не брал. Но куда же тогда собрался после убийства? Бежать? Было бы логично. К тому же не забывайте, что один из его пациентов обвиняется в убийстве и кое-что в его деле заставило тебя, Павел, заинтересоваться личностью Симона. Значит, интерес мог возникнуть и у следствия. И тем не менее на побег не похоже. Рядом с телом не было ни сумки, ни чемодана. Я не криминалист, я всего лишь психолог, но что-то заставляет меня думать, что после убийства он просто неспешно уходил.

— Телефон, — снова очень тихо произносит вдруг Вера.

— Какой телефон?

— На полу валялся телефон. Маленький такой, вроде — мобильный. Я его заметила сразу, как вошла. Еще собаки были там. Я испугалась собак и забыла про телефон.

— Ну, это мало что дает. Хотя если в тот момент он худа-то звонил, установить будет несложно. И все же, Марина, я тебя не понимаю. Допустим, ты установила, что после убийства Роберта он никуда не убегал, не собирался скрываться, а просто спокойно уходил. Что это дает? Каков вывод?

— Ответственности за это убийстзо он не боялся. Более того, был готов к такому повороту событий, может, даже планировал их заранее.

— Допустим. И что?

— А то, что Роберт, как ты говоришь, был подопытным кроликом. Но кролик вдруг обрел память. И заговорил. И кое-кто стал любопытствовать. Пусть для начала он это любопытство удовлетворил, но, как говорится, лиха беда начало… Понимаешь?

— Суть эксперимента? В ней все дело?

— Похоже. Вспомни, с чего все, собственно, началось? Твой подзащитный стал рассказывать о каких-то экспериментах. На первый взгляд ничего предосудительного я в них не нашла. Но теперь… Стоит разобраться как следует, что за тренинги проходили в этом чертовом доме? Кто в них участвовал?

— Это можно будет выяснить. Думаю, сумею получить разрешение на встречу моего подзащитного с психологом, то есть — с тобой. Но тот все время твердит, что, помимо него, участников эксперимента… Хм, странно, он же все время употреблял именно это слово — «эксперимент». Но я только сейчас… Странно.

— Ничего странного. Ситуационная память.

— Понятно. Так вот, мой клиент говорит еще о троих участниках эксперимента. Это две женщины и один мужчина. Но Роберта среди них не было, это точно. Те — народ респектабельный, элита. К тому же они относительно молоды.

— Да, это, пожалуй, самый неразрешимый вопрос. Что же все-таки он творил с Робертом? Вера, вы совершенно уверены, что не сможете точно вспомнить, что говорил по этому поводу Роберт?

— Нет. Я мучительно пытаюсь. Все это время пытаюсь. Нет! И ведь это невероятно, из-за этих опытов я так переполошилась… И подняла шум… Но… ничего толком объяснить не могу. Я ведь уже говорила, Роберт об этом рассказывал особенно пугано. Какие-то обрывочные фразы. Отдельные слова. Страшные… Как вам это объяснить? Слова как слова, не очень приятные, конечно, но он произносил их очень страшно. Понимаете? И повторял бесконечное множество раз. «Мучает… Он мучает ее… Она не хочет, но он заставляет… Больно. Ей больно. Снова щипцы». И еще что-то, все в этом же духе. А когда я пыталась уточнить, переспрашивала… он начинал плакать. Ну как я могла пытать его дальше?

— Конечно, не могли. Успокойтесь, Вера. Да если бы вы и стали расспрашивать дальше, ничего большего он бы не сказал. Тут нужен был профессионал… Профессионал…

Профессионал…

Стоп!

Меня бросает в жар от неожиданной мысли.

Господь всемогущий, за что Ты отнял у меня разум, да еще в такой ответственный момент, и так долго не возвращал его, мое сокровище?

Что я тут рассуждала про логику поступков? Какие приводила суждения?

Профессионал! Любой мало-мальски образованный профессионал всегда работает с пациентом под запись.

Сколько километров магнитной пленки промотал мой диктофон за годы практики! Сколько тонн бумаги перевели потом девочки-машинистки, распечатывая содержание этих пленок!

Так неужели же Макс Симон поступал иначе?!

— Паша! Ты гений!

— Я знаю. Но если можно — подробнее.

— Почему ты сказал, что мы всегда успеем позвонить в милицию?

— Опыт, милая, богатый опыт. Похоже, и на этот раз он меня не подвел.

— Не подвел, Пашенька! Еще как не подвел! Мы сможем сейчас же вернуться туда?

— Туда-а? Ну, я-то смогу. А вот насчет тебя и Веры… имеются некоторые сомнения.

— Вере — вовсе не обязательно. А мне — просто необходимо.

— Я пойду с вами!

— Хорошо, мужественные женщины. Но может, скажешь сначала, что мы там забыли?

— Пленки! Макс Симон, как и все психологи… Можно было не продолжать.

Паша на бегу натягивал куртку.

За все в этой жизни приходится платить. Неприятная в своей назидательности и жестокая в неотвратимости максима однажды воплотилась в моей жизни так наглядно и показательно сурово, что и поныне бессильная ярость сводит скулы и злыми слезами набухают веки, как только вспомню тот ясный день и узкую дорогу, по которой гнал Паша свой мощный джип.

Нас несколько раз опасно занесло на повороте.

Заснеженные ветки кустарников и лохматые лапы маленьких елок возмущенно хлестали блестящие бока машины.

Фонтаны снега летели из-под колес.

Все было напрасно!

Уже знакомые, мелькали за окнами машины нарядные заборы, но уютный поселок не дышал более покоем и тихой святочной радостью.

Девственный покров дороги попран был бесцеремонным вторжением не одной и даже не двух, а целого стада машин, промчавшихся здесь перед нами.

Скопление их я замечаю сразу же, едва мы влетаем на финишную прямую, тот отрезок пути, что упирается непосредственно в пределы черного леса. Именно там канареечно-желтым, красным и угольно-черным стадом разбрелись на белом снегу машины.

Еще теплится в душе надежда.

Павел — известный, маститый, обаятельный, щедрый — договорится с милицией, убедят следователя.

Мне дадут пленки Макса Симона.

Разумеется, не насовсем.

И даже не надолго.

Достаточно будет получаса. Возможно, я управлюсь гораздо быстрее, ведь точно знаю, что именно следует искать.

Но и этот последний, призрачный шанс отбирает у меня судьба.

Высоко над ажурными кронами деревьев, задевая даже верхушки корабельных сосен, тех, что, в гордыне своей, дерзают подпирать небо, возносится в прозрачное поднебесье клубящийся столб черного дыма.

Страшные оранжевые всполохи живого огня расцвечивают его основание и, возвещая о жуткой своей тризне, сотнями мерцающих искр уносятся ввысь.