Мир менялся.

Старый мир, в нем скиталась Душа который уж год.

Или век?

А может, всего лишь мгновение вспорхнуло с циферблата небесных часов, но полет его перечеркнул бесконечность?

Этого Душа не ведала.

Чувством времени обделил ее Создатель.

И кто он был, к слову сказать, она тоже не знала.

Кто подарил ей нынешнюю ипостась? Выдернул из когтей желтоглазого дьявола? Переместил из кошмара его преисподней под сень черного леса?

Душе неведомо было даже имя спасителя.

Но мир менялся!

Злая Память — старуха, живущая в гулком дупле, — внезапно сменив гнев на милость, начала понемногу возвращать Душе то, что казалось забытым навеки. И однажды, величественное, осиянное золотом, выплыло из мрака чудное слово «Создатель».

Душа призадумалась.

Слово, казалось, было известно прежде. Оттуда, из прежней жизни, тянулся вослед за ним ореол дивного света. Излучая тепло, свет мерцал и клубился сияющим нимбом вокруг чьего-то лица. Но вот самого лица не могла припомнить Душа, черты его старая карга утаила в своем логове.

Однако ж рядом с Душой был Голос.

Долгое время она полагала, что это и есть голос ее создателя, и когда проступил из мрака сияющий лик, Душа посчитала, что он тоже принадлежит творцу. Ее творцу.

Однако знание этого отчего-то не прижилось.

Напротив, сомнения стали все чаще посещать мятежную Душу. И теперь она уже не могла утверждать с уверенностью, что тот, кого почитала своим создателем, и тот, кто подлинным Творцом явился в смутных тревожных, но счастливых воспоминаниях, — суть одно и то же.

Но кем бы ни был обладатель голоса, он был скуп.

Ибо, вернув Душе некоторые из утраченных прежде возможностей, многого недодал. Чувство времени оказалось в числе прочих потерь. Душа витала в чертогах хмурого леса, совершенно не ощущая плавного течения вечности.

Зато перемены чувствовала она очень остро.

И теперь знала точно: мир менялся.

Наступившие дни принесли с собой еще одну разительную перемену.

Душа неожиданно согрелась.

Следовало ли благодарить за это скупое осеннее солнце, или куда более ощутимое тепло вдруг пролилось на озябшую в вечности Душу из собачьих глаз, что солнечным янтарем мерцали ей навстречу на черном атласе свирепых и мудрых физиономий? Вероятно, впрочем, что причиной тому было теплое дыхание окрестностей, вдруг приглянувшихся Душе.

Словом, посреди не очень-то ласковой осени, на берегу остывающей сонной реки Душе неожиданно сделалось так тепло, что она готова была замурлыкать, как кошка, разморившаяся на хозяйских коленях.

Более всего боялась она теперь утратить ощущение этой вселенской благости и хорошо понимала, что главной угрозой ему был Голос. Потому мелила теперь Бога Душа, чтобы внезапное увлечение Голоса ночными посиделками продлилось как можно дольше.

И до поры Господь внимал ее молитвам.

Этот день выдался особенно ярким.

Солнце, вроде бы позабыв о том, что осенней порой надлежит ему светить скупо и вообще быть сдержанным в проявлении своих пылких чувств, воссияло в прохладной лазури, как в разгар лета.

Пролившееся с небес сияние не кануло бесследно на продрогшей земле. Подхваченное растрепанными кронами деревьев, оно немедленно вплелось в их убор яркими прядями драгоценной парчи: багряной, бледно-золотой и ярко-желтой.

Светило оказалось щедрым, и по крупице блистающих даров перепало всем. Даже крохотные лужицы грязной воды, оставшиеся на земле после холодных затяжных дождей, получили по солнечному зайчику. Унылые озерца немедленно окрасились восхитительной синью, словно кто-то там, наверху, неосторожно отколол кусочек небес и смахнул осколки на землю.

Ослепительная чешуя покрыла серую поверхность реки. Будто всплыл из темных глубин целый сонм мелких рыбешек, чтобы как следует прогреться напоследок перед долгой зимней спячкой.

Душа парила над берегом реки, наслаждаясь внезапным буйством осенних красок и… одиночеством.

Последнее время — и это тоже было следствием загадочных перемен — она неожиданно полюбила одиночество. Полюбила настолько же, насколько ранее страшилась. И даже ненаглядных друзей своих — черных псов — не так часто, как прежде, баловала теперь вниманием, несколько, впрочем, тяготясь сознанием невольного предательства.

Но одиночество было дороже.

Им уливалась Душа.

В минуты одиночества снисходила на нее откуда-то свыше тихая радость.

Сегодня, однако, блаженство оказалось недолгим.

Ажурная вязь золотой листвы была прозрачной, и сквозь ее зыбкую завесу издалека заприметила Душа женщину.

Задумчиво брела незнакомка вдоль пустынного берега, понурив голову и сильно сутулясь, словно не замечая пышного торжества, устроенного напоследок коротким бабьим летом.

Затаившись в ветвях, пронизанных солнцем, Душа внимательно наблюдала за ней и чем больше вглядывалась в хрупкую фигурку, которая в равной степени могла принадлежать и старухе, и девочке-подростку, тем больше проникалась чувством сострадания. Спроси кто, Душа вряд ли смогла бы объяснить, откуда взялось сострадание, но последнее время ее посещали по большей части именно такие необъяснимые, почти забытые чувства. В конце концов она оставила тщетные попытки разобраться в их природе. Просто принимала как нечто данное свыше.

Сейчас Душа так же, не раздумывая, распахнулась навстречу потоку острой, щемящей жалости, в который немедленно вплелась совершенно уж непонятная симпатия к задумчивой страннице. В какой-то момент возникло даже ощущение, что грустная дама у воды вовсе не посторонняя, случайная прохожая, которая — к тому же! — своим внезапным появлением нарушила благостное уединение. Почудилось, будто облик женщины был знаком, близок и даже дорог когда-то, в далеком прошлом, в иной жизни, о которой Душа, как назло, почти ничего не знала наверняка. Но будоражили все чаще теперь смутные тревоги и гуманные воспоминания, и та, что брела тихим берегом, была оттуда, из этих таинственных видений.

Такое вот знание снизошло вдруг.

И, подчиняясь внезапному порыву, позабыв вечные страхи, еще вчера непреодолимые и мучительные, покинула укрытие Душа.

Секунда-другая — и вот она уже скользит вдоль кромки сияющего потока, бесстрашно двигаясь прямо навстречу печальной женщине, которая, похоже, и в самом деле так занята своими грустными мыслями, что не видит ничего вокруг. И появление Души в том числе оставляет ее безучастной.

На мгновение пугается Душа.

«Быть может, и вправду я бестелесна? И никто на свете, кроме грозного Голоса да преданных, чутких псов, не замечает моего присутствия?»

Но в этот момент женщина выходит из оцепенения и, медленно подняв голову, долго смотрит на Душу большими, очень светлыми глазами.

Замирает Душа.

Сдается ей, что в эти минуты решается — ни много ни мало! — ее судьба, ее будущая судьба на много лет вперед, вплоть до последнего предела.

Молчание кутается в вечность.

А потом женщина тихо произносит одно только слово.

Имя.

— Роберт?! — шепчет она бледными, увядшими губами. И громче набата разносится шепот во вселенной: — Господь всемогущий! Неужели это ты, Роберт?!!