Следующая их встреча ознаменована была внезапным прекращением дождя.

Правда, осень все еще корчила капризные свои гримасы, небо застилали хмурые тучи, было холодно: под утро многочисленные лужи, а особенно — лужицы оказывались закованными тонкой корочкой прозрачного льда.

Но в прохладном воздухе уже отчетливо сквозило предвестие скорых перемен.

Пасмурное небо стало выше, словно кто-то там, наверху, подтянул его небрежным жестом кокетки, легкомысленно поправляющей у всех на виду сбившийся чулок. К тому же густой серый цвет, до краев наполняющий небеса, местами отдающий в синеву, а кое-где — даже в черноту, заметно посветлел. Из чего следовало, что великое светило совсем рядом, за тонкой пеленой облаков, и уже всерьез подумывает о том, чтобы заглянуть на грешную землю.

Неожиданно присмирел неистовый ветер, обессилел, безумствуя в приступах бешеной ярости. Теперь был он ласков и, заискивая, легко скользил над землей, нежно теребил оставшуюся в живых листву и все норовил затеять игры с неподвижной рекой, разгоняя по темным водам смешливую рябь.

Словом, осень сменила гнев на милость. И если еще не одарила потрепанную природу сдержанной улыбкой увядающей красавицы и слегка хмурилась, разглядывая в зеркалах сонных вод синеву, обметавшую рыжие звериные глаза, то уж и не бесновалась, не лютовала более, как в первые дни своего пришествия.

Земля облегченно вздохнула, более не сомневаясь в том, что перед лютым набегом долгой зимы получит последнюю короткую передышку.

И все же был некто, кого грядущие перемены совсем не радовали, вызывая одно лишь глухое раздражение.

Хозяин старого дома всерьез рассчитывал, что непогода продлится еще по меньшей мере пару недель. Ровно столько требовалось ему для завершения эксперимента. А непогода нужна была для поддержания эмоционального фона, основными компонентами которого были глухая тоска, беспричинные страхи и чувство полной безысходности.

Теперь события следовало форсировать, и он вынужден был пригласить гостей на два дня раньше установленного срока.

Никто из них не взял на себя труда задуматься о причинах внезапного переноса встречи. Все четверо томились ожиданием куда более жгучим, чем в первые дни, потому что результаты рискованной игры уже дали себя знать. Сомнения растаяли окончательно именно в тот момент, когда каждый ощутил некоторое облегчение. Собственно, в самом начале эксперимента странный доктор именно это и обещал, однако — теперь в этом можно было признаться! — никто из них до конца ему и не верил.

Теперь — верили безоглядно.

— Мне было сказано, что история моя известна вам вплоть до того момента, когда в лондонском отеле я познакомилась с неким европейским аристократом.

— Именно так.

— Что ж! Неплохое начало для светской хроники или дамского романа, но, боюсь, я вас разочарую. Ничего из ряда вон выходящего в дальнейшем не произошло.

Мы познакомились, я выпила с ним чаю, вечером он пригласил нас с мужем на ужин, там же, в «Дорчестере», в ресторане «Grill-Room», который, несмотря на скромное название, входит в десятку лучших ресторанов мира. Муж, надо сказать, всегда был доволен тем, что меня хорошо принимают в европейском свете, и при каждом удобном случае извлекал из этого максимум выгоды, а удобные случаи подворачивались часто.

Словом, ужин был как ужин.

Герцог как герцог — стареющий плейбой, светский лев, немного потрепанный, но спину еще держал прямо, и главное — то есть главное для мужа, — был богат и вхож в какие-то жутко закрытые, элитарные финансовые кланы, которые Михаила давно привлекали.

В общем, все развивалось по отработанному сценарию. Когда герцог отворачивался, муж многозначительно мне подмигивал: дескать, давай пудри старику мозги — мне он нужен. Не скажу, чтобы это было приятно, но ничуть не обременительно.

Светский флирт, разумеется, если оба партнера не воспылают вдруг африканской страстью, не согрешат случайно, от скуки или совсем уж банально, перебрав шампанского, может тянуться годами, ограничиваясь короткими свиданиями в европейских столицах, на горнолыжных курортах, антикварных салонах, скачках и теннисных турнирах. Как правило, он выливается в бесконечную череду одинаковых обедов и ужинов в одинаково дорогих ресторанах, которые во всем мире так похожи друг на друга, что иногда между переменой блюд не сразу вспомнишь, в какой ты стране. Не буду утомлять вас подробностями, думаю, и так все понятно.

Закружить голову стареющему герцогу?! Нет ничего проще! Словом, я честно выполняла задание хозяина и господина.

А герцог, само собой, честно решил за мной приволокнуться.

И тут… Понимаете… Впрочем, этого я и сама до сих пор не понимаю: Моргулиса вдруг переклинило — он начал ревновать. Кто-то, возможно, подумает: что же тут странного, если мужчина ревнует? Ничего! Скорее, естественно. Но муж мой человек не вполне нормальный. Или, наоборот, слишком нормальный…

— Стоп, Юлия! Вы сейчас запутаетесь сами и запутаете нас. Позвольте, я помогу. На самом деле все просто: ваш муж — совершенный, закостенелый прагматик. Для него естественнее было бы отправить вас в постель к герцогу, поскольку это могло пойти на пользу делу, нежели начать ревновать. Верно?

— Абсолютно верно. Но он начал ревновать. Однако, будучи совершенным, как вы правильно заметили, прагматиком, и в припадке ревности повел себя… как бы это сказать…

— Расскажите просто, как он поступил?

— Прагматично. Он не стал устраивать мне сцен, не попытался меня увезти или, к примеру, раззнакомиться с герцогом.

Он сделал вот что.

Как-то его светлость пригласил нас на ленч в «The Compleat Angler». Перевести это название можно как «Стопроцентный англичанин». Это действительно совершенно британское местечко в окрестностях Лондона, а вернее даже: старобританское. Крохотный отель на чудной старинной плотине, напротив — древний собор и старинное кладбище. Все дышит вечностью, покоем и немного печалью. Но печаль, как у Пушкина, легка… Здесь играют свадьбы, справляют семейные торжества, на уик-энд сюда едет пообедать или выпить свой пятичасовой чай самая что ни на есть почтенная публика.

Была суббота, и после завтрака я отправилась в косметический салон, муж обещал ждать меня в отеле, чтобы вместе ехать на плотину. Однако когда в условленное время я вернулась, в номере его не было. Не было ни записки, ни информации у портье. Поначалу я не придала этому значения: неотложные дела часто заставляли Михаила резко менять планы. Включила телевизор и спокойно ждала.

Прошел час, другой…

Наконец телефон зазвонил.

Тоном, не терпящим возражений, Моргулис велел мне ехать на плотину и добавил, что они с герцогом уже там.

Так и было. Я без труда обнаружила их в ресторане отеля, причем трапеза была практически завершена.

Это было в высшей степени странно!

Но более всего поразило меня выражение брезгливого недоумения, с которым смотрел на меня еще вчера влюбленный герцог. Ни один не встал мне навстречу, и уже одно это говорило о многом.

Молча я опустилась на предложенный официантом стул.

Некоторое время молчали и они.

А потом Моргулис, продолжая жевагь, небрежно качнул в мою сторону испачканным жиром подбородком:

— Ну вот и она, собственной персоной, наша княжна Тараканова.

— Княжна? — удивленно вскинул брови герцог, хотя до этого упрямо называл меня «леди Джулия», подчеркивая происхождение. Он, как и все дряхлеющие потомки некогда знаменитых родов, придавал вопросам крови особое, исключительное значение.

— Тараканова, — еще раз повторил Моргулис, вложив в это слово такое презрение, словно речь шла не о знаменитой самозванке — впрочем, кто его знает, самозванке ли? — а о какой-нибудь грязной пьянчужке с площади трех вокзалов.

— Тараканова? — тупо переспросил герцог, смешно коверкая фамилию, но мне было уже не до смеха.

Калейдоскоп обрывочных мыслей, догадок, воспоминаний, который все это время крутился в голове, неожиданно остановился, рассыпался, а потом осколки разноцветного стекла стремительно сложились в четкую, завершенную мозаику.

И произошло это.

Впрочем, нет!

Неправда!

Началось все задолго до гнусной истории в ресторане.

Это произошло намного раньше. В тот самый момент, когда Моргулис принес мне коробку с драгоценностями расстрелянной графини Богарне, или — как вам угодно — княгини Кочубей, баронессы Гревениц, гражданки Лейхтенберг.

Эту странную женщину, вне всякого сомнения — сумасбродную авантюристку, фальшивую, как половина ее драгоценностей, выкупленных Моргулисом незнамо у кого и за какие деньги, фантазерку и распутницу, он определил мне в прабабки, прикупив у сговорчивого чекиста все ее документы, сохранившиеся в архивах. С того самого дня, когда он вручил мне коробку со знаменитым морозовским гарнитуром, все и началось Жизнь моя обернулась сплошным, бесконечным поиском, погоней за призраком, постоянно ускользающим. По крупицам, беглым упоминаниям в мемуарах, туманным намекам в письмах, мистическим грезам в декадентских сонетах собирала я историю блестящей и трагической жизни. Объезжала крохотные антикварные магазинчики, более похожие на лавки старьевщиков, и рассылала заявки в самые знаменитые аукционные дома, не скупилась на взятки архивным работникам и часами слушала пространные монологи древних, как их предмет, профессоров, которые по памяти рисовали мне картинки российской истории начала XX века. Теперь я знаю совершенно точно: Дарья Евгеньевна Богарне была женщиной необыкновенной. Причем необыкновенным, загадочным, таинственным было в ней все — и появление на свет, и происхождение, и биография, и любовь, и даже смерть.

Чего стоит одна только история ее второго замужества! Будущий муж, блестящий морской офицер барон Гревениц, с капитанского мостика своего линкора в бинокль разглядел ее на палубе встречного пассажирского лайнера. Теперь представьте себе, какова была способность этой женщины воспламенять сумасшедшие страсти, если барон, совершенно потеряв голову, приказал гражданскому судну остановиться, примчался на катере, взбежал на палубу и на глазах потрясенной публики просто умыкнул красавицу.

Впрочем, все эти романтические легенды не столь уж важны. И главное заключается отнюдь не в них. Главное заключается в том, что я поверила!!!

Не знаю, возможно ли это понять? Но я действительно горячо и искренне верила в то, что Дарья Евгеньевна и есть моя настоящая прабабушка.

Чушь!

Дичь!

В Подмосковье, в доме, купленном, разумеется, Моргулисом, живет моя мама, простая фабричная работница, которая тысячу раз рассказывала и про мою бабушку, и — про свою. Доподлинно известно, что обе — простые русские крестьянки, причем из самых бедных. Да что там бабушки! На одной московской окраине, думаю, и сейчас еще хорошо помнят меня, нищую, безродную дворняжку. Но настал момент, когда я сама обо всем этом напрочь забыла. Наверное, это было какое-то наваждение, но я жила им и была счастлива. Иногда, правда, наступало просветление, сопровождаемое всегда неким раздвоением личности. Одно мое «я» вдруг застигало второе за совершенно безумным занятием. Оно разглядывало знаменитый портрет Долли Кочубей, подлинник которого не смог вынуть из Эрмитажа даже всемогущий Моргулис, однако точная копия была заказана известному и, надо полагать, талантливому художнику, потому что специалисты никогда не могли различить подделку. Иногда мне казалось, что муж умудрился раздобыть настоящее полотно, а в Эрмитаж, напротив, водрузили копию. Но в конце концов и это было не столь уж важно. Второе мое «я» часами с упоением разглядывало портрет и обнаруживало все новые и новые приметы нашего с княгиней «фамильного» сходства. В такие минуты становилось страшно, я отчетливо понимала, что теряю рассудок, что безумная фантазия постепенно его затмевает, но минуты эти быстро проходили. Первое, критически настроенное «я» исчезало, растворялось или пряталось где-то, зато второе властвовало безраздельно. И тогда ничто уже не мешало мне упиваться счастьем.

Теперь я думаю, что всю свою прежнюю жизнь я страдала вовсе не от ее убожества. Не от нищеты, скверной еды и уродливой одежды. И даже не от страха перед пьяными скотами, которые в итоге едва меня не изнасиловали.

Вовсе нет!

Я страдала из-за отсутствия фамильного прошлого. Вернее, такого прошлого, в котором были бы корабли, остановленные на морских просторах, декадентские сонеты, Наполеон, Жозефина, Кутузов, русские цари, саксонские герцоги и… страшная смерть в сыром подвале Петроградской ЧК. Но даже смерть эта казалась мне прекрасной, такую — видит Бог! — я и сама приняла бы с радостью.

Именно тогда я отчетливо поняла, что ничто не может дать человеку такой глубокой внутренней независимости и уверенности в себе — в противовес показной и суетной самоуверенности нуворишей, — как генетическое прошлое. Конечно, бывают исключения, но известно ведь,»гто они случаются лишь для того, чтобы подтвердить правило. И потому настоящее счастье пришло ко мне совсем не в тот вечер, когда Михаил подобрал меня под кустом, вырвав из лап насильников. Его, к своему несчастью, обрела я только в бреду. Чужое прошлое, купленное по сходной цене, пришлось впору, и несколько лет подряд я вовсе не играла роль — я жила по-настоящему.

В новом образе было радостно, легко, комфортно. И очень забавлял восторг мужа, который не мог взять в толк, как удается мне быстро заручиться расположением неприступных матрон из высшего света. На самом деле это не требовало ни малейших усилий: дамы, почти по Киплингу, сразу чувствовали — мы одной крови.

Теперь Михаил пытался отнять у меня это счастье.

Иезуитский расчет был верен: муж наглядно демонстрировал, что сделает, вздумай я проявить непослушание. И все же он ошибся, поскольку совершенно не просчитал моей реакции. Она же была поразительной. В считанные доли секунды дворняжка вместе с ее собачьей преданностью и готовностью на любые жертвы отдала концы. Смерть ее была бесславной, но легкой.

Моргулис легкомысленно плутал в английских глаголах, все еще пытаясь объяснить герцогу, кто такая княжна Тараканова, а на свет тем временем явилась злобная фурия. Чтобы удержать при себе призрачное счастье, она была готова на все. С этой минуты, собственно, и начался очередной, третий, акт моей жизни, вполне допускаю, что последний.

Они допили свой кофе, выпили по рюмке хереса, выкурили по сигаре, по-прежнему не обращая на меня ни малейшего внимания, и мы пустились в обратную дорогу. В машине подвыпивший Моргулис небрежно, словно какое-то домашнее животное, дернул меня за ухо:

— Ну что, фантик, вспомнила теперь, как хозяйские сапоги пахнут?

— Не понимаю, с чего ты так завелся? — Внешне я отвечала совершенно спокойно, но одному Богу известно, чего стоило это спокойствие.

Со временем я научилась сдерживать ярость без особых усилий, но из этого вовсе не следует, что она ослабла или стала менее жгучей.

Тысячу раз — нет!

Каждое утро, если, конечно, ночью удается забыться, начинается для меня с мысли о том, что именно сегодня все может кончиться. Я снова стану Юлькой из грязной пятиэтажки, дворовой девчонкой, которая — всего-то! — однажды удачно выскочила замуж. И сразу же начинается изматывающий душу и иссушающий разум нескончаемый мыслительный процесс. Я начинаю обдумывать варианты и способы уничтожения Моргулиса, потому что каждый день его существования на свете чреват для меня опасностью разоблачения.

Я вполне отдаю себе отчет, что никого это разоблачение особо не взволнует, не вызовет общественного потрясения, обвала биржи и вряд ли отзовется даже слабым шелестом желтой прессы.

Ну всколыхнется дня на три, не больше, террариум наших друзей, ну скажет какая-нибудь пожилая проститутка, на старости лет пробившаяся наконец в светские львицы: «Между прочим, я никогда не понимала, чего это все пускают слюни: аристократизм, утонченность, порода… Молодая, да ранняя! Аферистка! Меня не проведешь!»

И не более того, поверьте!

Но это как раз не имеет для меня ни малейшего значения, пусть бы мое самозванство обсуждали на первых полосах все центральные газеты, пусть бы об этом кричали на каждом углу, пусть бы оно оказалось даже преступным и меня потащили в суд!

Ничего этого я не боюсь.

Единственное, что ввергает меня не то что в страх — в ужас, так это возможность потерять свое счастье, которое существует исключительно внутри меня. Вы скажете: но ведь я уже его потеряла, потому что теперь отчетливо понимаю, что все мое купленное прошлое — блеф, обман, мистификация.

Понимаю — да!

Но все равно, пока оно остается со мной — счастлива. И в целом мире существует один-единственный человек, который этому счастью угрожает…

Нас с вами объединяет одинаковая проблема, потому, наверное, нет необходимости объяснять, как изматывает душу, лихорадит рассудок, съедает все свободное — да и несвободное тоже — время эта пытка — страстное желание смерти ближнему. И все, что за ней следует: бесконечное обдумывание новых способов убийства, деталей, подробностей. В конце концов картина воссоздается так ярко, что кажется: ты наблюдаешь за совершенно реальным действием, происходящим где-то поблизости. Но именно тогда становится ясно: весь сценарий никуда не годится, он слаб, надуман, неисполним в принципе.

И все начинается сначала.

А каждый вечер…

— Каждый вечер ты ждешь, когда же подъедет к дому машина, и одновременно жутко надеешься, что именно сегодня она не вернется. Господь услышал твои молитвы, все разрешилось каким-нибудь естественным образом: авария или случайная пуля, предназначенная другому человеку, или рухнувший столб, или несвежие устрицы, в конце концов… — Татьяна заговорила так неожиданно, что мужчины вздрогнули.

Но Юлия словно ждала этой реплики, облегченно перевела дух и благодарно улыбнулась:

— Да, да, все именно так, в точности. Ну вот, я была права: вам не нужны подробности — вы переживаете то же самое. Добавлю только, что все это время я была уверена, что рассудок мой помутился, и все оставшиеся силы употребляла на то, чтобы скрыть это от окружающих. А потом случай, Бог или… кто его знает? — привели меня к нашему милому доктору. И он вселил надежду, утверждая, что это никакая не болезнь, а естественное, первородное даже человеческое стремление. И моя привязанность к чужому прошлому — тоже… Все никак не могу запомнить — обидно, право! — но она, оказывается, имеет название, и очень красивое…

— Личный миф.

— Спасибо. Правда красиво звучит?

— Красиво. А в чем суть этой красивости?

— Суть проста. Подсознание человека, его верный страж, защитник, лекарь и вообще — мастер на все руки, однажды примечает, что подопечный несчастлив. Причем страдает не от каких-то объективных трудностей и недугов, а исключительно из-за того, что жизнь свою считает серой, однообразной и унылой. Нет в ней, как ни крути, ни одного из тех факторов, которые включены в его личную систему ценностей. При этом совершенно не важно, где именно он эти факторы насобирал: в биографиях «богатых и знаменитых» или в скромном соседском быту.

Верное подсознание бросается на помощь, наскоро лепит так называемый личный миф и преподносит его загрустившему было хозяину, как горячий пирожок — к обеду.

Поясню на конкретном примере.

В далекой уже середине семидесятых годов партийные бонзы из ЦК КПСС были сильно озадачены тем обстоятельством, что изрядное количество — около трехсот — ветеранов партии утверждало, что именно они, лично и персонально, несли с Ильичей на субботнике знаменитое бревно, которое увековечил художник Иорданский. Картина, если помните, так и называлась: «Ленин на коммунистическом субботнике». Допустить, что 299 большевиков, мягко говоря, привирают, было никак нельзя, хотя бы по идеологическим соображениям. Да и вообще, я думаю, им там, в ЦК, стало интересно. Словом, решение было принято по тем временам нетривиальное. Разобраться в вопросе поручили группе психологов. И те, пообщавшись с ветеранами, вождей успокоили: старики говорили правду. Потому что подавляющее большинство из них находилось в плену личного мифа.

Формировался он примерно таким образом: есть картина Иорданского, на ней рядом с Лениным изображен рабочий, я тоже в те годы был рабочим, жил в Москве и часто принимал участие в субботниках. Вывод: этим рабочим вполне мог быть я.

Через некоторое время скромное «вполне» благополучно опускалось. И фраза звучала уже совершенно по-иному: этим рабочим мог быть я. Потом заявление еще чуть-чуть корректировалось, и выходило: этим рабочим был я!

Мысль становилась очень уж сладкой.

И доброе подсознание немедленно глубоко прятало в своих недрах и «вполне», и «мог», и любые другие оговорки и сомнения.

Человек свято верил в то, что все именно так и было.

Как видите — все просто.

Но мы отвлеклись.

Если вы закончили, Юлия, предлагаю наконец приступить к делу.

Итак, перед нашим организованным сообществом (заметьте! — слово «преступным» я сознательно опускаю, поскольку ни одно наше действие не преступает закон: мы просто играем, фантазируем, освобождаясь тем самым от тяжелого бремени) стоит непростая задача: разработать план уничтожения крупного бизнесмена, которого как раз в силу этого обстоятельства охраняют специалисты высокого класса. О системе безопасности господина Моргулиса Юля, надо полагать, расскажет подробно, возможно, мы и найдем в ней прорехи. Итак…

— Я перебью, если позволите. Охраняют — да, это, конечно, дополнительная проблема. Но в том, что он крупный предприниматель, есть и некоторый позитив для нас. Крупный — значит, и дела, и проблемы, и враги крупные. Мне кажется, нужно двигаться именно по этому пути. В какой мере вы осведомлены о делах мужа?

— Достаточно полно.

— Отлично.

— Простите, я не понял. Вы предлагаете инсценировать все таким образом, чтобы тень подозрения пала на его конкурентов?

— Нет, я предлагаю более тонкую игру. Обладая достаточным объемом информации, можно попытаться спровоцировать такой расклад, при котором у его конкурентов или партнеров — это даже более вероятно — просто не будет выбора. Либо они устраняют Моргулиса — либо гибнут сами. И все. О дальнейшем можно не беспокоиться. Всю нашу работу выполнят не меньшие профессионалы, чем те, которые его охраняют, можете мне поверить. А другие профессионалы — финансисты им щедро за это заплатят и употребят все свое влияние, чтобы следствие зашло в тупик. Если же, оставаясь, разумеется, в тени, подключить к работе еще некоторых профессионалов от журналистики, то общественное мнение очень скоро придет к единому мнению: он пал жертвой очередных олигархических разборок. Кстати, Юлия, на вашего мужа никогда не покушались?

— Как же! Целых два раза. Стреляли из гранатомета и взрывали. Оба раза были жертвы, но его Бог миловал.

— Это замечательно! Остается только выяснить: кто и за что? А также определить, что именно должно произойти сейчас, чтобы непреодолимое стремление уничтожить Михаила Моргулиса снова возникло у кого-то еще, кроме Юлии.

— Но послушайте! Это ведь архисложно. Допускаю, что можно, с определенной долей вероятности, прогнозировать ситуацию, когда некто захочет и — что немаловажно! — сможет его уничтожить. Два покушения, как видите, не удались! Но запрограммировать их?! Не представляю себе!

— А я, напротив, очень даже хорошо представляю. Потому что некоторое время назад подобное программирование было существенной составляющей моей деятельности. Речь, разумеется, шла не о таких крайних мерах, но схема все равно одна. Бизнес, друг мой, впрочем, как и политика, если верить Макиавелли, зиждется на принципе «разделяй и властвуй». А чтобы разделить, надо как раз запрограммировать развитие ситуации в нужном русле. Разве вам этот прием не известен?

— Да-а, пожалуй, в этом смысле… Да, любопытно. По крайней мере попробовать можно. Но тут, как вы понимаете, основная ответственность ложится на вас, потому что все эти финансовые и организационные хитросплетения, потом опять же — тонкости взаимоотношений… Вы вращались на этой орбите, вам и карты в руки. Впрочем… Я сейчас подумал, что в части получения свежей и даже конфиденциальной информации смогу быть полезен.

— А запустить «утку», в смысле «утечку информации из официальных источников»?..

— О, это сколько угодно! Нет ничего проще.

— Отлично! Будем считать, что один вариант у нас уже есть. Какие еще имеются предложения?

— А где он обычно обедает? — осторожно поинтересовалась Татьяна.

Обсуждение, как, впрочем, и всегда, растянулось на долгое-долгое время.

Четверо взрослых людей изобретательно и вдохновенно разрабатывали план, а вернее — сразу несколько планов убийства пятого.

Глаза у них горели, лица пылали.

Они говорили возбужденно, громко, часто перебивали друг друга, вступая в горячие споры, искренне, как дети, радовались, если, охрипнув, все же приходили к консенсусу.

Голоса врывались в тишину старого дома, проникали в самые отдаленные закоулки, просачивались сквозь плотно закрытые окна, будоража заросли черного леса.

Увлеченные спором люди не заметили странной метаморфозы, которая произошла в окружающем их мире: мрачное пространство затихло, замерло, затаилось. Казалось, что оно напряженно вслушивается в разговор, боясь пропустить любое, даже брошенное вскользь, слово.