Это была странная история.

В высшей степени — странная.

Она ворвалась в мою жизнь неожиданно. Впрочем, никак иначе случиться и не могло. Ибо таких событий никто и никогда не ждет. Скажу больше: когда они уже начинают разворачиваться перед вами, заволакивая действительность вязким туманом наваждения, осознание того, что творится что-то неладное, приходит не сразу.

Так случилось и со мной, хотя именно это и есть — в высшей степени странно.

В тот самый момент, когда обычный телефонный звонок возвестил о начале этой фантасмагории, я заканчивала работу над новым романом Название романа было «Знаки судьбы», и он дался мне большой кровью. Проблема заключалась в том, что, продираясь в лабиринте запутанного сюжета, я все время сбивалась с пути. Сюжетная линия развивалась где-то в стороне, независимо от моей авторской воли, а я пускалась в долгие размышления о том, как изобретательна бывает судьба, предостерегая или, напротив, поощряя нас в каких-то начинаниях.

Какие причудливые знаки посылает нам она!

Какие странные персонажи подчас исполняют роль ее посланцев!

На первый взгляд знаки судьбы неприметны, неброским узором они вплетаются в серую ткань обыденности. И только потом, когда происходит нечто, о чем провидение пыталось предупредить смертных, те вспоминают, что накануне…

Слава Богу, история хранит множество самых удивительных и поучительных примеров, и тот, кто обладает счастливым даром — учиться на чужих ошибках, может многое почерпнуть в ее анналах.

К примеру, он непременно обратит внимание на показательную «историю треуголки».

В канун решающей битвы великий полководец, победа которого была в принципе предрешена, обнаружил странную пропажу. Труба уже давно звала его, причем в самом прямом смысле слова, а предводитель огромной армии никак не мог найти свою треуголку, хотя недавно отчетливо видел ее висящей на стене. Поиски в конце концов увенчались успехом, но когда прославленный маршал появился перед войсками, голова его была обнажена. Треуголка обнаружилась в… большом чане с колодезной водой. Чан был накрыт крышкой, и потому головной убор полководца обнаружился не сразу. Это странное на первый взгляд обстоятельство было легко объяснимо. Волнение перед битвой все же давало о себе знать, полководца мучила жажда, он часто подходил к чану, открывал крышку и, зачерпнув ковшом холодную воду, жадно пил. Очевидно, в один из таких моментов шляпа сорвалась с крючка, но занятый своими мыслями воин этого не заметил, а обнаружив пропажу, не придал значения мелкому недоразумению. Много лет спустя это сделали его биографы, поведавшие миру «историю треуголки». Вне всякого сомнения, то был знак судьбы, пытавшейся предостеречь своего баловня от роковой ошибки. Спеша атаковать противника, он решил сократить путь и вывел кавалерию на лед огромного озера. Стояли трескучие морозы, и маршал был уверен, что водоем промерз до самого дна. Он не знал, что под толщей воды бьют горячие источники…

Известно также, что одна из пассажирок несчастного «Титаника» в самый канун отплытия поскользнулась на мраморных плитах своей ванной комнаты и упала в глубокую ванну, полную воды. От удара она потеряла сознание и, если бы горничная, которая забыла принести полотенца, не рискнула потревожить хозяйку во время купания, наверняка захлебнулась бы. Женщина в отличие от полководца оказалась более проницательной и расслышала грозное предостережение судьбы, но не сумела настоять на своем.

— Мне ужасно не хочется отправляться в это плавание, — сказала она мужу, поведав о неприятном происшествии в ванной, — кажется, я непременно утону…

— Какие глупости! — оборвал ее супруг. — У тебя давно шалят нервы. И морское путешествие, напротив, пойдет только на пользу.

Словом, я была в высшей степени увлечена своими исследованиями и с упоением погружалась в исторические документы, отыскивая все новые и новые примеры изобретательности и коварства судьбы. С одной стороны, выходило, что она милостива к нам, предупреждая о фатальных событиях, с другой же — поступки ее выглядели совершенным иезуитством, ибо разобрать знаки могли только избранные, наделенные немыслимой интуицией.

Возможно, эти дерзкие замечания не понравились провидению, и оно вознамерилось примерно меня наказать. Допускаю, что все было с точностью до наоборот. И судьба решила предоставить мне редкий шанс: проверить и подтвердить свои рассуждения на практике.

Но как бы там ни было, в самый канун этой странной и страшной истории мне был послан знак.

Я поступила прямо противоположно тому, к чему призывала своих читателей.

Как?

Классически легкомысленно.

Просто не обратила на него внимания.

По крайней мере сначала.

Известий было два.

Они последовали друг за другом практически без интервала, хотя каждое, без сомнения, заслуживало отдельного внимания.

Эти же скрутились в тугой узел, сцепились мертвой хваткой, и мне просто не оставалось ничего другого, как рассматривать их именно в таком виде. Тяжелым, вязким сгустком информации, эмоций и догадок скатились они на меня тем памятным днем. Но именно это обстоятельство заставило насторожиться и в конечном итоге разглядеть-таки знак судьбы.

За что ему отдельное спасибо.

Первый раз телефон зазвонил днем.

День был приметным.

Вместе с ним, явно до срока и совершенно неожиданно, в город пришла зима. Долгие дни накануне кислая, унылая осень властвовала безраздельно. Бесконечно падали с неба потоки холодной серой воды или мелкой водяной пыли, издали, из окна, похожей на густой сизый туман. На исходе дождливых ночей занимались блеклые, безрадостные рассветы, а хмурые дни сменяли тоскливые, промозглые вечера.

Казалось, что это продлится вечно, но капризная осень приберегла к финалу самую неожиданную свою причуду — под покровом сырой тьмы она просто сбежала из города, не дожидаясь, когда облетит последний, посвященный ей, лист календаря.

Была всего лишь середина ноября.

Возможно, впрочем, что в этом бегстве таилось самое главное коварство увядающей примадонны: молодую преемницу она надеялась застать врасплох, неодетой, неприбранной — словом, совсем неготовой к дебюту.

Но — просчиталась.

Дебютантка явилась восхищенному залу во всем блеске юной красы и роскошного убранства. Белоснежные покрывала первого снега сияли миллионами самых настоящих алмазов. И удивляться тут было совершенно нечему: драгоценными каменьями осыпало этот торжественный покров великое светило, парящее в прозрачных небесах. От чахоточной сырости не осталось и следа, воздух был полон морозной свежестью, в нем кружилась, искрясь, мелкая снежная пыль, словно невесомое, прозрачное покрывало, упорхнувшее с плеч красавицы зимы.

Словом, потрясающе светлый и радостный день искрился за окном.

Я все чаще выныривала из лабиринтов нового романа, чтобы полюбоваться торжеством обновленной природы, и была уже вполне готова к тому, чтобы выключить компьютер, завершив на сегодня творческие труды. Нужен был только повод.

Он не заставил себя ждать.

В тишине квартиры грянул телефонный звонок.

Я возликовала, немедленно оторвалась от компьютера и стремглав бросилась к телефону. Радость от того, что появилось законное основание оторваться от работы — а потом и вовсе не возвращаться к ней, это уж точно! — была такой щенячьей, что на бегу меня занесло, совершенно так же, как заносит обычно крохотных песиков. Плечом я врезалась в стеллаж книжных полок, отчего с самой верхней из них немедленно спикировала допотопная толстая папка на тесемочках.

Разумеется, это меня не остановило. Папку я попросту отпихнула ногой и к телефону успела.

— Здравствуй, — тускло приветствовал меня из трубки голос старой институтской подруги. — У меня плохие новости. Погиб Женька Керн.

— Как погиб? — немедленно выпалила я, и поэтому, наверное, вопрос прозвучал двусмысленно.

Как именно погиб Женька Керн? Да какое это имело значение?

Нет, меня интересовало совсем другое.

Как это так — погиб?

Как вообще мог погибнуть Женька Керн?

Вот что на самом деле пыталась крикнуть душа. Ибо смерть и Женька Керн в моем сознании были представления суть несовместимые.

Но подруга все поняла дословно.

— Убили. Какой-то псих из пациентов зарубил топором. Ты же знаешь, он работал в обычном диспансере, там всяких хватает.

— Когда похороны?

— Уже похоронили. Никто из наших не знал, вот только сегодня… и то случайно…

— Но — когда же?

— Кажется, с месяц назад или что-то вроде того… Нужно, наверное, собраться, поехать на кладбище…

Мы поговорили еще какое-то время, договариваясь о встрече и уточняя какие-то ничего не значащие детали. Но в этой беседе принимала участие лишь та часть моего сознания, которой поручено было реагировать на обыденность: она, к примеру, давала команду включить свет, когда за окнами смеркалось, или скоренько выдергивала из памяти дежурную фразу, необходимую в какой-то конкретной ситуации. Основное пространство души в это время могло быть заполнено чем угодно.

В эти минуты его захлестнуло непонимание.

Боль пришла позже.

Пока же я все никак не могла найти ответа на свой дурацкий вопрос: как это — погиб Женька Керн?

Потом в голову пришли другие мысли.

О том, что с Женей Керном мы не виделись уже Бог знает сколько лет.

И кстати, сколько же? Что-то около десяти.

И было это совсем в другой, прошлой моей жизни. Смешно, но эта фраза обычно очень настораживает моих собеседников. Они пугаются, полагая, что речь идет о чем-то запредельном, но изо всех сил пытаются изобразить понимание. Дескать, ну разумеется, вы же писатель-мистик, вам все это полагается: и прошлые жизни, и перевоплощение души. Тогда — в который уже раз! — мне приходится терпеливо объяснять, что никакой мистики нет, а «прошлой жизнью» я называю то — недавнее совсем — время, когда была совершенно другим человеком: жила, думала, действовала не так, как нынче. Такое, кстати, случается со многими людьми, рискнувшими однажды радикально изменить свою жизнь, начав писать ее историю заново, с чистого листа. Жил-был, к примеру, скромный инженер из заштатного НИИ и однажды дерзнул, забросил в угол свой «красный» диплом, наплевал на гарантированное жалованье и стал торговать на привокзальной площади пирожками, которые споро жарили на собственных малогабаритных кухнях его соратники, тоже наплевавшие на свои престижные дипломы. И — глядишь ты! — превратился со временем в маститого финансиста. И что же, скажите на милость, для него теперь нищее институтское прошлое? Разве не «прошлая жизнь»? Та же примерно история приключилась со мной. Пирожков, правда, я не жарила, но тридцати с лишним лет от роду, будучи преуспевающим весьма психоаналитиком, вдруг поняла, что ремеслом этим больше заниматься и не могу, и не хочу, и не считаю себя вправе… Почему? Ну, это отдельная история, может, как-нибудь, в следующем романе, я расскажу о ней, тогда и поговорим подробно.

Пока же достаточно информации о том, что в тридцать с хвостиком я свернула практику, упаковала в толстые допотопные папки все свои научные труды, публикации и вообще материалы, которые собирала долгие годы, и отправила их пылиться под самый потолок, на верхние полки многочисленных книжных стеллажей. Потом я долго маялась от неприкаянности, а потом неожиданно для себя и окружающих написала первую повесть…

Но речь не обо мне.

Итак, с Женей Керном судьба свела меня давно и очень ненадолго. В ту пору психологические семинары и тренинги еще не вошли в моду, но немногочисленные профессионалы съезжались на них со всей страны.

Один из таких семинаров вел доктор Керн. Впрочем, доктор — это было сильно сказано. Внешне на доктора Женька Керн явно не тянул. Тихий, застенчивый провинциал, мило по-волжски «окающий», в роли преподавателя чувствовал себя неловко. «Простите меня, Бога ради! — говорил его неуверенный взгляд, обращенный к аудитории. — Вы, вне всякого сомнения, маститые специалисты, знающие и умеющие много больше, чем я. Но так случилось… Вот… что ж теперь поделать! Меня пригласили сюда, чтобы я рассказал о своей работе. Нет, не подумайте, что мне это неприятно, напротив, я очень рад. И если вам на самом деле будет интересно…» И он действительно просто и без затей рассказывал о том, чем занимался в своем Саратове или Сызрани, теперь уж не помню, право слово. И надо сказать, что очень скоро аудитория, на первых порах действительно настроенная весьма критически, жадно внимала ему, ловя каждое слово и затаив дыхание, чтобы ненароком не упустить чего-то важного. А важным в его выступлении казалось все.

Потом мы встречались еще несколько раз на каких-то профессиональных сборищах. Керн перебрался в Москву, теперь его знали многие весьма уважаемые мои коллеги, причем не просто знали, но ценили довольно высоко и даже почитали, но все без исключения звали Женькой. В том не было ни намека на пренебрежение или снисхождение к провинциалу. Напротив. Удивительной своей простой добротой доктор Керн умудрился снискать расположение людей самых разных и даже непримиримых врагов. Все они, независимо от пола, возраста, чинов и рангов, относили его к числу «своих». Отсюда и следовало панибратское — Женька.

Если же говорить о том, как работал Керн, — ограничусь признанием. Самых трудных своих пациентов я отправляла к нему. Иногда на консультацию, чтобы лишний раз проверить себя, иногда потому, что наступал момент спрятать профессиональную гордыню в дальний угол и честно признаться в том, что задача пришлась не по зубам. Не было случая, чтобы Женька не пришел мне на помощь.

Наверное, я еще долго могла просидеть в кресле у телефона, вспоминая доктора Керна, наши короткие встречи, его доброту и запоздало кляня собственный эгоизм. Оказывается, он работал в каком-то заштатном диспансере, и жизнь, конечно же, не баловала его, если не сказать — пинала при каждом удобном случае. И времена теперь стоят суровые: как он сводил концы с концами на свое диспансерское жалованье, ведь, надо полагать, была семья и дети… Как вообще случилось, что талантливый, если не сказать — гениальный психотерапевт оказался настолько невостребованным, когда общество наконец спохватилось и бросилось врачевать свои душевные хвори?!

Но телефон снова зазвонил.

Звонок громыхнул прямо под ухом: сердце в ужасе рванулось из груди. И даже в следующее мгновение, когда сознание уже четко констатировало: никакой опасности — просто звонит телефон, продолжало испуганно трепетать, словно предчувствуя недоброе.

В трубке — снова голос из прошлого.

Сговорились они, что ли, сегодня?

Старый приятель и даже когда-то, по молодости, поклонник, из числа не очень настойчивых, но верных, ныне широко прославился на ниве адвокатуры и потому был нарасхват и постоянно — при деле. Словом, последние пять лет встречались мы редко.

— Прости, но, если позволишь, я сразу перейду к делу.

— Мне уже нужен адвокат?

— Надеюсь, что нет. По крайней мере мне об этом ничего не известно. Скорее — мне нужен психолог.

— Но ты же знаешь, я не практикую…

— Знаю, знаю… Но мне нужна консультация… Как бы это сказать поточнее… теоретическая, что ли?

— Не мучайся, говори прямо, чего надо?

— Для начала, известно тебе такое имя: Макс Симон?

— Разумеется. Но только, как ты говоришь, теоретически. Лично — не имела чести.

— Но хоть что-то рассказать о нем можешь?

— Думаю, ничего для тебя нового. Иными словами, то, что известно всем. Психоаналитик. Модный. Дорогой. Учился где-то на Западе. По-моему, в Сорбонне. Поэтому, наверное, в наших профессиональных кругах известен мало. Клиентура — из высших слоев общества. За что наши профессиональные круги его, мягко говоря, не жалуют. Сам понимаешь: конкуренция. Поговаривают, кстати, что консультирует самых высокопоставленных деятелей. Самых, понимаешь? Имена поминать всуе не будем.

— Не будем.

— Ну, тогда — все.

— А методы? Или — техники, как там у вас это называется? Короче, ты что-нибудь знаешь о том, как конкретно он работает?

— Ну, милый мой, техники — это тайна за семью печатями, их никто и никогда тебе не раскроет, потому что техника — это все равно что рецепт коронного блюда у кулинара или эликсир бессмертия у алхимика… Особенно если они какие-то… нетрадиционные, да еще и действенные вдобавок.

— А у него нетрадиционные?

— Не знаю. Он научных трудов не публикует, а если публикует, то не у нас. Мне по крайней мере ничего подобного не встречалось… Хотя…

— Что такое?

— Нет. Ничего. Мелькнуло какое-то воспоминание, но в руки не далось. Возможно, еще вынырнет попозже, тогда сообщу. Так вот, серьезных публикаций нет. Ни его собственных, ни о нем. Зато много всякой рекламной шумихи в модных журналах, на ТВ. Ну, не прямая реклама, разумеется, это было бы примитивно, он же не «сникерсами» торгует… Всякие ахи, охи, полунамеки, полутени. Но сработано добротно, пиар профессиональный, и денег он, надо полагать, не жалеет.

— Это плохо?

— Нет, в конце концов, он же продает свои услуги, и, значит, реклама — вещь нормальная. Но в наших кругах, знаешь, как-то… больше принято ориентироваться на научные труды… Хотя допускаю, что у него просто другой подход, сугубо прагматичный. Может, и правильно. Но послушай, не пора ли уже что-то мне объяснить?

— Да, конечно. Извини. Но ничего из ряда вон выходящего я тебе не скажу. У меня — клиент. Из этих, высокопоставленных, которых не надо… всуе.

— Взятки брал не по чину?

— Да нет. Хуже. Обвиняется, ни много ни мало, в убийстве некой особы, с которой, по мнению следствия, свел давние счеты. Он, что называется, «ушел в несознанку», то есть виновным себя не признает, но рассказывает какие-то дикие истории. Дескать, неприязнь к этой особе действительно испытывал, и настолько сильную, что вынужден был по этому поводу обратиться к психоаналитику, и тот предложил ему поиграть… в ее убийство. То есть придумать план ее уничтожения в мельчайших деталях, тщательно его обсудить… И — успокоиться. В том смысле, что после этого наступит успокоение и никакие черные мысли в голову больше не полезут. Как тебе такая коллизия?

— Нормально. Это очень распространенный прием — заставить больного проиграть болезненную ситуацию, как если бы все происходило наяву. Некоторые проделывают это под гипнозом. Тот же Фрейд, к примеру. Техника стара. И Макс Симон, оказывается, не так уж оригинален.

— Да, но женщину-то убили по-настоящему!

— В точности так, как проигрывал твой клиент?

— Совсем иначе.

— Ну тем более! Простое совпадение, хотя и страшное, конечно. Поговори с Симоном, об этой технике он расскажет тебе подробно, можешь не сомневаться, потому что никакого ноу-хау тут нет. И в суде, я думаю, выступит с удовольствием, тоже ведь — своего рода реклама…

— Я бы поговорил, но господин Симон — вот ведь еще незадача! — пропал.

— Как это — пропал?

— Отбыл на неопределенный срок в неизвестном направлении. Так по крайней мере отвечают в офисе. Телефоны молчат. Окна в квартире темные который уж день.

— И что ж с того? Мало ли какие проблемы у человека? Он разве знал, что его больной попал в переплет?

— Неизвестно. В принципе мог и знать.

— Хорошо, предположим — знал. И кстати, в этом случае внезапный отъезд очень даже объясним. Свинство, конечно, но вполне логично. Представь: человек обращается к нему по поводу навязчивой идеи. Идея эта теперь известна. Он хотел уничтожить какую-то женщину. Так? Симон начинает с ним работать. Техника, на мой взгляд, здесь большого значения не имеет. Итак, он работал, работал… А неблагодарный клиент взял да и угробил свою даму. Ты ведь не можешь утверждать стопроцентно, что твой подзащитный этого не совершал?

— Этого никогда нельзя утверждать стопроцентно.

— Верно. Значит, вполне возможен такой вариант, что, наплевав на все сценарии и игры в убийство, этот тип пошел и убил по-настоящему и совсем не так, как было задумано. Каков же итог с точки зрения профессиональной деятельности Симона? Полный провал. Теперь — суд. Сам говоришь, преступник — человек известный. Значит, шум, публикации. Антиреклама. Зачем, скажи на милость, ему это надо? Вот и сбежал.

— Да-а. Успокоила, спасибо. Тебе бы, мать, в государственные обвинители.

— Ну, извини. Просил проконсультировать — изволь, как умею.

Мы еще пару минут поговорили о всякой всячине.

Макс Симон, о котором на самом деле последние несколько лет говорили много и очень го-разному, меня, в общем, интересовал мало.

И судьба его пациента, оказавшегося теперь клиентом моего приятеля Паши Гаврилова, особо сильных эмоций тоже не вызвала. Хотя, наверное, несчастного следовало пожалеть.

Меня вообще ничего сейчас особенно не волновало, кроме известия о гибели Жени Керна. И говорить ни с кем не хотелось, даже с милейшим человеком — Пашей. Похоже, это обстоятельство не ускользнуло от его внимания, и разговор был свернут достаточно скоро, правда, на прощание мне пришлось обещать Паше посильную помощь и консультации, если в таковых возникнет необходимость.

Оба мы в эту минуту даже не представляли себе, как скоро такая необходимость возникнет, причем в первую очередь — у меня.

Потом я долго гуляла по заснеженному бульвару.

Звонко хрустел под ногами первый снег, а деревья стояли неподвижные, торжественные, закованные в пушистый иней. Как личный караул Снежной королевы, облаченный в белые мундиры, богато украшенные дорогим алмазным шитьем.

Потом на заснеженных аллеях промелькнули розовые блики закатного солнца, и сразу же вслед за ними распластались синие тени ранних сумерек.

Все здесь дышало свежестью, чистотой, ничем не замутненным, прохладным покоем, но — странное дело! — то, что еще несколько часов назад казалось манной небесной, совсем не радовало.

И дело здесь было не в том, что мною овладели грустные мысли о Женьке Керне и его нелепой гибели.

Как раз наоборот. Что-то мешало мне полностью отдаться этим мыслям, какая-то струна души оказалась задетой и теперь — даже не звенела, нет, а беззвучно вибрировала в глубине, но эти слабые колебания сотрясали внутреннее пространство сознания, не позволяя ему сконцентрироваться на том, чего мне очень хотелось. К памяти Жени Керна эта струна не имела ни малейшего отношения.

Черт побери! Но что же это было такое?!

В принципе это состояние было мне знакомо. Случалось иногда, что, переступив порог храма Господня, особенно в часы богослужений, когда церковь полна народа, я подолгу не могу сосредоточиться на молитве и тех мыслях, которые хотела обратить к Господу. Душа, словно испуганная птаха, мечется в зыбком пространстве, пронизанном золотым мерцанием множества свечей, стройными песнопениями и терпким ароматом кадильницы. Внимание лихорадочно перескакивает с одного предмета на другой, не в силах остановиться на чем-то одном более чем на секунду. Я замечаю одновременно десятки ничего не значащих мелочей: яркий платок на голове одной из прихожанок, огарок свечи, который гасит чья-то заботливая рука, покаянно склоненную голову молодого человека, вжавшегося в стену… Много раз я задавалась вопросом, отчего это происходит со мной, и находила множество ответов, ни один из которых не удовлетворял вполне. Но одно знала твердо: пройдет не более десяти минут, и душа моя успокоится. Глаза перестанут замечать все постороннее, уши не будут больше различать в тихом шорохе толпы чьи-то отдельные, ничего не значащие слова, вздохи и восклицания. Мысли улягутся, и наступит благостный тихий покой, который только и необходим для того, чтобы обратиться к Господу и услышать слово Его.

Сейчас же ничего подобного не произошло. Который уж час бродила я по нарядному бульвару, а мысли, как стая одичавших птиц, продолжали метаться в голове, налетая друга на друга, опрокидывались, совершенно теряя смысл, и срывались куда-то в бездну бессознательного, так и не прочитанные до конца. Внимание ошалело, как сумасшедший воробей, прыгало по веткам деревьев, бульварным скамейкам, лицам прохожих, ничего толком не замечая. Или вдруг цеплялось за какую-то никчемную деталь, начинало тщательно ее изучать, анализировать, пыталось втянуть в этот зряшный процесс сознание.

Но было еще кое-что.

В том хаосе, что неожиданно затопил мою душу, в круговерти обрывочных наблюдений, мыслей и воспоминаний ритмичными вспышками сигнального маяка пульсировали слова.

Вернее, два слова.

«Макс Симон», — мысленно повторяла я, тщетно пытаясь справиться с потоком собственного сознания.

Макс Симон.

Макс Симон.

Временами наступало затишье. Мысли прекращали свой безумный стремительный бег, правда, ненадолго. В эти минуты я пыталась отделаться от назойливого имени. Впрочем, ничего странного в том, что оно неожиданно «прилипло» ко мне, не видела. Ясно, что это был псевдоним, как ясно было и то, что, подбирая его, профессиональный манипулятор — а в том, что Макс Симон именно таков, я ни секунды не сомневалась — использовал специальные знания. Ничего запредельного в них не было. Отрасль психологии, известная как нейролингвистическая, уже довольно давно вывела формулу восприятия человеческим сознанием отдельных букв, звуков и их сочетаний. К примеру, буква «о» вселяет ощущение покоя, «а» же, напротив, возбуждает, подталкивает к активным действиям. Правильно подобранные слова и грамотно составленные фразы, таким образом, могут настроить аудиторию на нужную волну. Это хорошо известно тем, кто составляет рекламные слоганы, и если вы целый день не можете отделаться от глупой присказки, случайно услышанной по радио, не спешите обвинять во всем особенности собственной памяти. Не удивляйтесь также, если вечером, забежав в супермаркет, вы неожиданно прихватите с полки именно тот товар, о котором вам твердили весь день, хотя никакой нужды в нем не испытываете. Просто знайте: над вами поработали профессионалы. Очевидно, что Макс Симон — или кто он там был на самом деле? — толково подобрал буквы, из которых складывалось звучное имя. Услышанное единожды, оно крепко врезалось в память и время от времени всплывало на ее поверхность без какой-либо видимой причины. В контексте всего, что говорилось и писалось о загадочном целителе душ, особо впечатлительные натуры легко могли принять то обстоятельство, что имя лекаря постоянно вертится на языке, за указующий перст судьбы. Вот вам, пожалуйста, одно из слагаемых популярности. Все очень просто, не правда ли?

Со мной, однако, дело обстояло иначе.

Во-первых, я не относилась к числу особо впечатлительных натур.

Во-вторых, владела некоторыми профессиональными навыками, а потому умела довольно легко избавляться от рекламных и прочих «липучек». И мысли свои умела «строить». И чувства «причесывать» под нужную гребенку.

Но что-то все-таки происходило нынешним днем!

Что-то далеко отстоящее от череды повседневных событий и явлений.

Ни один из добротных приемов, проверенных многократно, не действовал.

Мне по-прежнему что-то мешало сосредоточиться на мыслях о докторе Керне.

И красным пунктиром прошивало сознание бесконечно повторяемое словосочетание.

«Макс Симон», — твердила я, покидая замерзший бульвар.

Макс Симон.

Похоже все-таки, что дело было не в имени, грамотно подобранном опытным манипулятором.

Тогда — в чем же?

Спасительная догадка осенила меня только на подходе к дому.

Странно, но как только она возникла в растревоженном муравейнике сознания, суета бестолковых мыслей немедленно улеглась. Сначала они присмирели, потом замерли, а потом и вовсе трусливо капитулировали, оставив взбудораженную душу один на один с неожиданным, но довольно стройным предположением.

Вот оно.

Если пресловутый Макс Симон, подбирая себе псевдоним, на самом деле употребил какую-то хитрую профессиональную уловку, логично было бы предположить, что ее механизм будет запущен немедленно, как только магическое сочетание слов запечатлеется в моем сознании.

Этого не произошло.

Вернее, произошло несколько позже.

В какой же момент? Как только я настроилась на волну воспоминаний о докторе Керне.

Почему именно тогда?

Отчего одно упомянутое имя немедленно потащило за собой другое?

Вывод напрашивался сам собой: где-то в глубинах моего подсознания они оказались свяганы воедино.

Оставалось ответить на один только вопрос: отчего это вдруг связалось несвязуемое?

Но объяснений тому могло быть сколь угодно много. Большинство из них не содержало тайного смысла: это могло быть какое-то неуловимое, случайное обстоятельство. К примеру, некоторое время назад в сознании мимолетно пронеслось воспоминание о Женьке, но случилось так, что в эту самую минуту я листала журнал с интервью Макса Симона. Оба события были быстротечны и незначительны, оба — стремительно канули в бездну подсознательного. Но пробил час — доа имени снова были упомянуты, причем вполне осознанно и практически без интервала. Случайная связь немедленно напомнила о себе, избрав для этого довольно оригинальную форму. Пытаясь думать о Женьке, я тупо повторяла: Макс Симон.

Словом, в поисках ответа мне предстояло потратить изрядное количество времени и сил, занимаясь самоанализом. Вероятность того, что в результате этого изнурительного занятия откроется нечто важное, составляла примерно девяносто девять процентов из ста.

В крайнем случае девяносто восемь.

И тем не менее я решила попытаться.

Уж оче» п> беспардонно и навязчиво вторгался в мою жизнь этот таинственный Макс Симон.

В дверь собственного дома я не вошла — ворвалась, — одержимая идеей немедленно погрузиться в глубины собственного подсознания. Однако прежде необходимо было выполнить несколько нехитрых действий, чтобы никто и ничто — уж точно — не смогли помешать.

Выключить телефон.

Сварить кофе.

Надеть мягкий, уютный свитер.

И наконец, забраться с ногами в свое любимое кресло у окна. Слава Богу, город уже погрузился в кромешную тьму зимнего вечера, слабо разбавленную вспышками рекламного неона, и, значит, прелести уличного пейзажа отвлекать меня не будут.

Я торопилась, дорожа каждой минутой творческого подъема, и препятствие, неожиданно возникшее на пути, поначалу вознамерилась отмести самым решительным образом. Да и препятствие-то, откровенно говоря, было так себе… не слишком серьезным. Всего-то давешняя пыльная папка. В сердцах я снова отпихнула ее ногой и в этот момент вспомнила о… недописакном романе. Конечно, он теперь станет мстить и в отместку за мое малодушное бегство окончательно запутается в собственном сюжете.

Но дело было не в нем.

«Знаки судьбы».

Черт меня побери, конечно же, коварные знаки судьбы, занимавшие меня все последнее время!

Старая папка, рухнувшая едва ли не из поднебесья. Чем, скажите на милость, так уж существенно отличается она от утопленной треуголки?

Руки мои дрожали, и пальцы никак не могли совладать с незатейливым бантиком из серых тесемок, но — все имеет свой предел — я справилась.

Из распахнутой папки отчетливо тянуло запахом библиотеки: книжной пылью, старой слежавшейся бумагой, но притом — как ни странно! — типографской краской тоже. Мне предстояло перелопатить стопку древних научных журналов, унылых, тусклых, отпечатанных на плохой бумаге. Кое-где из тощих книжиц выглядывали узкие полоски бумаги — хорошее все же было у меня обыкновение: оставлять закладки. Сколько лет прошло, но вот настал день, а вернее — вечер, и пробил их час. Настало время сослужить неоценимую службу.

Не стану спорить, до сего момента поведение мое было верхом легкомыслия. Но победителей не судят! Пускай по воле случая, а отнюдь не по собственному разумению, к тому же только с третьей попытки — я обнаружила его.

Знак судьбы.

Короткий.

Едва различимый.

Затерянный в хмуром строю выцветших строк.

И грянул в тишине пустой квартиры гром небесный. Хотя, разумеется, никакой нечаянной грозы в морозном небе не намечалось.

Потом я лихорадочно металась по квартире, вытряхивая ящики в поисках старых записных книжек.

Потом — судорожно набирала телефонный номер и в полном отчаянии слушала тишину в трубке, напрочь позабыв о том, что пятнадцать минут назад телефон отключила.

Потом…

Потом мне повезло, и неуловимый в принципе Паша неожиданно отозвался:

— Ну? — Похоже, он очень ждал какой-то информации. Но разумеется, не моей.

— Послушай! — крикнула я, не обращая внимания на это очевидное обстоятельство. — Ты абсолютно уверен, что этого целителя сейчас нет в Москве?

* * *

Надо, думаю, отдать должное Пашиной реакции.

И выдержке.

Он отвечал так, словно ожидал услышать именно то, что услышал, и хорошо понимал, к чему это, собственно, я теперь клоню.