Иногда с ней происходили очень странные вещи.

Например, выплывали откуда-то из бездонного омута забвения слова.

Они были совершенно другого рода, чем те, что обрушивал на нее Голос, — пустые, непонятные и безразличные, как чужие лица.

Слова, что являлись сами, выглядели иначе и напоминали больших старых карпов, которые теплым летним днем всплывали к самой поверхности глубокого пруда. Гигантские тени их плавно скользили в ярких солнечных лучах и надолго замирали на месте, словно поддразнивая азартных рыболовов.

Где был тот пруд?

И что это были за рыболовы?

А главное, какая такая нужда приволокла ее к тихому берегу, Душа не знала. И давно ухе оставила тщетные попытки понять природу неожиданных видений, которые часто посещали ее. Порой были они удивительно яркими, словно все происходило здесь и сейчас, порой — смутными и расплывчатыми. Но являлись всегда после какого-то внезапного озарения: будь то неожиданно выпорхнувшее из клетки забвения слово, милостиво возвращенный Памятью вкус или запах. Вероятно, видения были ассоциативными, но Душе, в нынешней ее ипостаси, такие знания были недоступны.

Однако речь сейчас не о них, а о словах, которые приходили сами.

Они и вправду чем-то походили на толстых, неуклюжих рыбин. Как и те, были скользкими на ощупь и не сразу давались в руки. Бывало, уже всплыв на поверхность сознания, слово лениво плескалось в тяжелых, мутных водах, и Душа никак не могла ухватить его смысл, отчего начинала сильно нервничать и, случалось, впадала в откровенную панику. Но рано или поздно слово сдавалось, Душе все становилось ясно, и она долго с удовольствием повторяла вновь обретенное понятие, смакуя его так и этак, нежно поглаживая языком и пробуя на зубок.

Сейчас из небытия выплыло слово «смерть».

Сначала Душа сильно испугалась, потому что, находясь на расстоянии, слово уже посылало отчетливый импульс страха. Однако когда толстое и скользкое тело наконец было поймано, страх улетучился. Податливая плоть слова была переменчива, она извивалась, окрашивалась в разные цвета и оттенки, и каждый приносил с собой новые ощущения.

Могильная сырость, глухие удары тяжелых комьев земли, монотонно падающих на крышку гроба, холод и мрак небытия ввергали Душу в тоску.

Но на смену им вдруг приходило ощущение тихого, светлого покоя. И скупая старуха Память, вдруг расщедрившись, извлекала из своих душных сундуков чудную картину старинного кладбища с покосившимися крестами и мраморными плитами, едва различимыми в густых зарослях высокой, сочной травы. Та же сорная трава захватила дорожки, некогда аккуратно посыпанные мелким гравием. Теперь пробиваться по ним было сложно: длинные упругие стебли цеплялись за ноги, захлестывая босые щиколотки петлями прочных арканов. Ядовитая крапива норовила запечатлеть на коже свой обжигающий поцелуй. И нещадно царапались злобные колючки неведомых кустарников. Однако и крапива, и колючки — сущие пустяки по сравнению с чувством, которое немедленно охватило Душу. Это чувство умиротворения, ласковой грусти, вместе с которым приходит глубокая, непоколебимая уверенность в том, что ничего не кончается в этом мире, а жизнь продолжается вечно, всякий раз обретая новые формы и перемещаясь в другие измерения.

Чьи-то тихие голоса звучали вокруг, и Душа внимала им с наслаждением, хотя никак не могла вспомнить, кому они принадлежат или принадлежали в далеком прошлом. Слабый шепот, который бережно приносил теплый ветер, дышал любовью и состраданием. Сжималась Душа, но это был спазм счастья, и слезы умиления закипали в глазах.

А после снизошла на нее и вовсе благодать.

Картину смиренного кладбища и шелест голосов, любезных сердцу, сменило дивное, торжественное зрелище. Неожиданно распахнулись небеса, расступилась их лазурная синь, яркий слепящий свет пролился на землю, будто прямая, широкая дорога, связуя несвязуемое, пролегла в сияющем пространстве. И звала она, и манила заблудшие души ступить на свою божественную твердь, сулила им прощение и вечный покой под густой сенью того самого старинного кладбища, что привиделось прежде.

Одно лишь тревожило Душу: она по-прежнему не понимала природу своих видений. И никак не могла взять в толк, отчего это именно сейчас возвращено ей многоликое слово «смерть».

Но сие знание ей никак не давалось, и Душа в конце концов успокоилась на том, что благостные видения посланы ей, чтобы заглушить боль и ожидание неведомой, но страшной развязки, которые, на беду, вернулись в ту памятную ночь, когда разгневанный Голос стегал ее яростными словами.

С той поры все разительно и страшно изменилось в жизни Души.

Дело было не в том, что изменился Голос. Стал он зол, жесток, беспощаден. Исчезли даже скупые прежде жалость и ласка. Речи его, обращенные к Душе, были теперь короткими и резкими, как удары хлыста.

Но главное все же заключалось в том, что беспамятство снова начало затягивать ее в свою трясину, исподволь, с ленивой обстоятельностью сытого хищника, который точно знает, что очередная жертва уже никоим образом не избежит зловонной пасти, и потому медлит, наслаждаясь ее предсмертными конвульсиями.

Что бы ни говорил Голос, какими бы страшными ни казались слова, Душа немедленно забывала все, как только он замолкал. Более того, много позже, спустя несколько часов, а быть может, и дней после очередной проповеди, она не могла вспомнить, что делала все это время. Смертельная усталость, апатия и смутное ощущение того, что она снова оказалась свидетельницей, а возможно, участницей чего-то дикого, сродни той сцене в лесу, которую методично вытаскивала на свет злобная старуха Память, лучше всяких воспоминаний говорили о том, что в эти часы что-то происходило.

Но что?

Где?

И какая роль отведена была в этом действе Душе?

Она не могла этого вспомнить, сколько ни пыталась. И спросить у Голоса тоже не могла, ибо он запретил задавать вопросы и вообще прекратил всякие отвлеченные беседы, которые раньше вел подолгу и вроде бы даже с удовольствием.

Еще более удивительным было то, что Голос вдруг отказался от давнего своего обыкновения требовать подробного отчета о ее делах, помыслах, ощущениях. Он будто не замечал того, что Душу неумолимо поглощает беспамятство, с которым прежде упорно и беспощадно боролся. Она же не смела заговорить первой.

Душа замечала и другие странные перемены, которые происходили с ней теперь.

Ее вдруг стало захлестывать непреодолимое, как приступ, желание покинуть пределы черного леса и отправиться блуждать по окрестностям, которые, как вдруг выяснилось — снова неожиданно расщедрилась суровая Память! — она прежде хорошо знала и любила.

В первые дни после того, как Голос возник подле, он буквально выгонял ее за границы своих владений, заставляя бродить вдоль мелкой грязноватой речки, берега которой густо заросли осокой и камышами высотой в человеческий рост. В тех же местах, где сохранились песчаные отмели и можно было беспрепятственно спуститься к воде, постоянно находились какие-то странные люди, развязные, полуголые, крикливые. Они жарили мясо, как первобытное стадо, прямо на костре, заводили оглушительную музыку, лишенную всякой гармонии, и грубо тащили своих обнаженных женщин в воду. Женщины явно были безумны: они дико хохотали, визжали и звали на помощь, но при этом позволяли делать с собой все, что угодно.

Душа очень боялась этих людей и, едва заприметив их, мчалась восвояси, подгоняемая пьяными воплями подгулявших компаний и какофонией громоподобной музыки. А потом долго приходила в себя под сенью черного леса, в котором только и чузствовала себя в полной безопасности, невзирая даже на то, что в гнилом дупле караулила Память.

Словом, тогда прогулки были для нее всего лишь очередной пыткой, которую изобрел Голос. Душа отлынивала от них при любом удобном случае и даже — невиданное дело! — брала на себя смелость лгать Голосу, когда, возвратившись после долгой отлучки, он спрашивал, гуляла ли она нынче.

Со временем Голос оставил эту тему в покое: то ли просто позабыл о прогулках, то ли счел, что Душе больше незачем бродить по окрестностям, — мысли его всегда были темны и непонятны.

И произошло странное: Душа страстно захотела этого сама.

Несколько дней она боролась с желанием, но то припекало все более ощутимо, и Душа решилась. Почему-то она была уверена, что теперь Голос не только не одобрит ее поступка, но, напротив, будет рассержен, возможно — разгневан, но даже это ее не остановило.

Последнее время Голос, как назло, почти все время проводил дома. Днем он закрывался в кабинете, из-за двери которого слышались чьи-то голоса. Душа не пугалась, как прежде, теперь она знала: голоса возникают из крохотной прямоугольной коробочки, которую Голос называл «диктофоном». Прежде он наполнял ими свой диктофон во время дневных отлучек, а вечерами слушал, часто прерывая на полуслове и после небольшой паузы заставляя повторять все сначала.

Теперь ситуация изменилась.

По вечерам Голос беседовал со своими гостями, засиживаясь порой до утра. А утром, едва проснувшись и наскоро проглотив чашку кофе, закрывался в кабинете и часами слушал голоса. Паузы при этом были гораздо чаще и длились подолгу: случалось, он не выходил из кабинета до позднего вечера — или очередного приезда гостей.

Потому Душе пришлось довольно долго томиться ожиданием, которое с каждым днем становилось все более тягостным.

Наконец он все же выбрался в город.

Душа немедленно просочилась за калитку и воспарила над окрестностями.

Не в пример давешнему, летнему, вид их был уныл и мрачен.

Пелена мелкого дождя висела над берегом реки, похожая на сырой туман, что иногда выползал из воды и, клубясь, низко стелился над землей.

Небеса больше не ослепляли яркой лазурью. Неприветливые, хмурые, серые, лежали они на крышах домов и верхушках деревьев и исполнены были такой свинцовой тяжести, что, того и гляди, могли рухнуть вниз, накрыв мокрую землю покрывалом грязных, всклокоченных туч.

Но — странное дело! — угрюмый, простуженный мир не оттолкнул чувствительную Душу, не поверг ее в привычное отчаяние.

Напротив, блеклые окрестности показались ей милыми, уютными и к тому же давно знакомыми.

Река, почти неразличимая в сером мареве дождя, больше не пугала: крикливые компании давно покинули ее берега. Теперь Душа готова была поклясться, что эта тихая речка знакома ей давно. Вспомнились даже мягкие объятия Прохладного потока, в котором телу было когда-то легко и комфортно.

Когда?

И что это было за тело?

Не находила Душа ответа.

Память, хоть и стала последнее время неожиданно милостива, нрав сохранила прежний: крутой и недобрый.

Но Душа радовалась каждой малости.

Знакомой реке.

Благостной тишине окрест нее.

Тихой осенней грусти, совсем не такой безнадежной, как казалось некоторым натурам, избалованным теплом и лаской.

И еще — зверям. Они занимали совершенно особое место в ее жизни.

Поначалу, когда Голос неожиданно привез из города два жутких существа, Душа света Божьего невзвидела от страха.

Огромные, черные, безмолвные звери впервые подали голос только на второй неделе своего пребывания — они уставились на нее немигающим, тяжелым взглядом желтых глаз. Душе вдруг почудилось, что именно эти холодные, жестокие глаза смотрели из огненного мрака преисподней в те дни, когда сам дьявол пытал ее, вонзая раскаленные крючья. Возможно, эти глаза ему и принадлежали, так много было в них лютой ярости и холодного презрения.

Ее испуг откровенно позабавил Голос, и более для того, чтобы продлить развлечение, нежели всерьез полагая, что общение с собаками пойдет Душе на пользу, он велел ей ухаживать за ними и «воспитать должным образом». Причем последнее звучало совсем уж издевательски, потому что воспитать людоедов было, по мнению Души, невозможно, а что включает в себя понятие «должный образ», она попросту не понимала.

Но Голос приказал. И Душе не оставалось ничего иного, кроме полного и безоговорочного подчинения.

Всякий раз приближаясь к загону, в котором обитали звери, она впадала в панику и трепетала, как осенний лист на ветру, прощаясь с тем, что по привычке называла жизнью. Хотя жалкое прозябание, которое влачила Душа вот уже много лет — сколько именно, она никогда не знала, — нельзя было так называть просто по определению.

Звери, однако, не растерзали ее ни в первый раз, ни во второй, ни в третий.

Сначала они вовсе не обращали на нее внимания, и Душа решила, что им не дано видеть ее и вообще воспринимать каким-либо образом. Выходило, что Голос прав и на самом деле он — единственный, кто обладает способностью видеть и слышать Душу. Для прочих обитателей этого мира она оставалась бестелесным и безгласным призраком.

Иными словами, Души просто не существовало на свете.

Когда-то она очень не любила эту мысль и боялась, но теперь она пришлась очень даже кстати.

Однако настал момент, когда Душа с удивлением обнаружила, что звери реагируют на ее появление.

С каждым днем реакция становилась все более заметной, в ней отчетливо сквозила симпатия, которую несколько позже сменила откровенная радость. К тому времени Душа уже перестала бояться, запомнила имена зверей — Антоний и Клеопатра — и по-своему привязалась к ним, ибо, по сути, оба были такими же узниками Голоса, как и она. Мощные лапы, тяжелые челюсти и острые клыки в счет не шли, потому что Голос нисколько их не боялся и, надо полагать, при случае сумел бы легко отразить нападение. По крайней мере узники были в этом абсолютно уверены. К тому же звери были безмолвны, и когда Душа разговаривала с ними, желтые глаза, кроме сочувственного внимания, выражали еще и муку. Душа понимала, отчего они страдают: в отличие от нее звери не могли облегчить свою участь даже исповедью. И щемящая жалость наполняла ее до краев.

Радость зверей буквально потрясла Душу.

Никогда, по крайней мере на этом этапе ее существования, ни одно живое существо не радовалось ей, не бросалось навстречу, заходясь в щенячьем восторге, не заглядывало в глаза влюбленно и преданно.

Теперь Душа считала минуты, изводясь в ожидании момента, когда можно будет спокойно идти к зверям, не вызвав подозрений у Голоса. Когда же он уезжал из дома, она неслась к вольеру ка крыльях радости, отпирала замки и все то время, пока звери гуляли и резвились в черном лесу, кружила над ними, без удержу болтая обо всем, что приходило в голову. Они внимали ей восторженно и благодарно, пытаясь иногда тихим повизгиванием и счастливым лаем поведать что-то свое. Все чаще Душе казалось, что она понимает, о чем идет речь, и собаки чувствуют это, приходя в особый, совершенно безудержный восторг.

Удивительное дело, но вездесущий, проницательный Голос ничего этого не замечал.

Занятый чем-то новым, поглотившим все его время и мысли, своими гостями, к приему которых всякий раз готовился скрупулезно и тщательно, он, казалось, совершенно забыл про Душу, изредка призывая ее к себе, чтобы прочитать короткую непонятную проповедь, после чего погрузить на некоторое время в черный омут забвения.

Про собак же он не вспоминал вовсе.

Они между тем росли и матерели, предоставленные самим себе.

Рядом постоянно находилась только запугаготая, неуклюжая, больная Душа, но собаки воспринимали ее совсем иначе.