Ожидание встречи снова было тревожным.

Тревожились и томились гости. Им наркотик странного действа стал уже жизненно необходим, и несколько дней, отделявшие от новой дозы, исполнены были подлинной мукой.

На сей раз, однако, томились не только они.

Тревога обуяла также и многомудрого доктора — странного хозяина старого дома. Закончена была очередная стадия дерзкого, почти безумного эксперимента, он оказался на пороге двух самых сложных, заключительных этапов и, откровенно говоря, был несколько растерян.

Собственно, то обстоятельство, что исполнение именно этих финальных актов окажется наиболее сложной и уязвимой частью всей пьесы, выяснилось с самого начала. По крайней мере стой поры, как исполнители главных ролей были определены и согласились играть в его дьявольском спектакле. Тогда же стало ясно, что две сюжетные линии из задуманных им пяти столкнутся по ходу своего развития с одной и той же почти неразрешимой проблемой, способной поставить под угрозу успех всего представления. Но откладывать премьеру далее, изобретать новые сюжетные линии и прокладывать иные маршруты, дабы избежать опасных поворотов, у него не было сил. А вернее — терпения. Слишком долго готовилась эта постановка, мучительно писался сценарий, и очень уж затянулся подбор реквизита. Начать все сначала, когда звучали последние аккорды увертюры и занавес нервно подрагивал в ожидании ее финала, творец этого бутафорского мира уже не мог.

Он просто переместил сложные партии ближе к финалу.

И время финала пришло.

Впрочем, на внешности доктора и его всегдашней невозмутимо-ироничной манере общения переживания не отразились.

Поздним вечером на пороге старого дома, затерянного в дебрях черного леса, он встречал гостей, как всегда, со сдержанным приветом, как и подобает истинному владельцу этих таинственных чертогов.

— Ну-с, милые дамы, — начал Хозяин, когда гости совсем, впрочем, по-домашнему расселись в уютных креслах, — настал ваш час. Чью исповедь услышим мы сегодня?

Говорить хотели обе.

Исповедь — это было теперь уже совершенно понятно гостям — приносила огромное облегчение. И не сама даже исповедь, потому что однажды они уже исповедовались удивительному своему доктору, а следующее за ней совместное «творчество».

Последнее было по меньшей мере странно, а в сущности — противоестественно. Цель их странного «творчества» была противна самой сущности этого слова, ибо цель эта была — смерть, то бишь разрушение. В то время как всякое творчество всегда есть созидание, сотворение чего-либо.

Впрочем, истина сия, как многие другие, была до поры сокрыта от сознания гостей-пациентов, а кровавые фантазии, коим предавались они ночи напролет в старом доме, на самом деле приносили огромное облегчение.

Потому каждый — впрочем, теперь уже каждая — рвался исповедоваться первым.

Юлия была расторопнее.

— Я! — звонко и радостно прозвучало под сводами старой гостиной.

Не успевшая открыть рта Татьяна горько поникла, став от этого похожей на хрупкую старушку в нелепых тяжелых очках на маленьком, заметно дрогнувшем лице.

Но гордая, своенравная Юлия оказалась великодушной.

— Впрочем, Таня, если вы готовы…

— Я? Да, я готова! Конечно, готова! — Татьяна приняла этот царский подарок с огромным облегчением. — Знаете, последние дни я бесконечно терзалась одним вопросом. Вернее, терзалась я очень многими вопросами, но этот с каждым днем становился все главнее.

Мы обсуждали проблему Вадима, и всем было ясно, в чем виновата женщина, смерти которой он хотел. Она предала его в самую трудную минуту. Предательство! Это ведь такое страшное зло!

Потом говорил Андрей. И тоже было понятно: с ним обошлись подло, и эта подлость должна быть наказана, хоть и много времени утекло. Слава Богу, что Андрей не сломался и сумел благополучно устроиться в жизни и сделать прекрасную карьеру! Но подлость от этого не стала меньше, правда? И вина человека, который ее совершил, остается прежней.

Все было логично.

И справедливо. Безусловно, справедливо.

Я думаю, что вообще в том, что мы делаем теперь, справедливость — это и есть главное.

А я…

Я все никак не могла ответить на вопрос: в чем же заключается вина моей сестры? Думаю, из того, что рассказал вам обо мне доктор, всем ясно, что меня привело к нему именно чувство, которое я испытываю к своей сестре. То есть именно ее… смерти я хочу, как ни дико это звучит.

Я все время думала: а в чем же ее вина? То есть для меня она была очевидна. Но как сформулировать, чтобы стало сразу понятно всем? Я не могла найти слов и очень из-за этого терзалась.

Но именно сегодня… Представляете, именно сегодня, всего за несколько часов до нашей встречи, я их нашла.

Теперь вы понимаете, Юля, как важно мне было говорить сегодня… Но, простите, я отвлеклась.

Так вот, я могу сказать вам, в чем ее вина.

Она прожила мою жизнь.

Вы спросите: но разве в этом виновата она, Ольга? Разве не судьба определяет, кому — блестящее будущее, а кому — куковать у разбитого корыта?

Конечно — судьба.

Но Ольга не плыла по течению судьбы и не боролась за исполнение своей мечты. У нее никогда и не было своей мечты. Зато она прекрасно знала, какой путь для себя избрала я, о чем я мечтаю. И она… она просто шла моей дорогой.

Но даже в этом — я понимаю — еще нет греха. Мало ли, лишенный фантазии человек просто копирует то, что придумано другим?! Ничего предосудительного в этом нет.

Но Ольга отнюдь не тупо следовала за мной, а вернее — за моими мечтами. Тот путь, который мечтала пройти я, был ей совершенно неинтересен, она не находила — и не находит! — радости в том, что наполняло мою душу восторгом.

Нет, она не плыла по течению. Она сознательно добивалась того, что оказывалось недоступно мне. Добивалась, используя такие методы и приемы, которые — ей это было хорошо известно — для меня были неприемлемы.

А теперь — самое главное! В этом, собственно, и заключается ее страшная вина. Двигало ею не стремление хорошо устроиться в жизни, сделать карьеру, прославиться, не желание заработать денег, даже не честолюбие. Все это тоже можно было бы понять и простить.

Нет!

Я знаю точно!

Двигало ею исключительно стремление уязвить, ранить, а то и вовсе — растоптать меня. Доказать, что она лучше, сильнее, талантливее, счастливее, в конце концов!

Вы думаете сейчас обо мне: она безумна! В ней говорят обида и черная зависть к молодой, более удачливой сестре, которой попросту больше повезло в жизни. Скажу откровенно: долгое время я и сама думала так. Считала себя гадким, озлобленным, сумасшедшим человеком и делала все возможное, чтобы скрыть от окружающих — и прежде всего от Ольги — свою болезнь.

Но иногда не выдерживала, срывалась, устраивала сцены, в припадке ненависти высказывала ей все, что думаю. И как мне кажется теперь, она относилась к моим зачастую бессвязным воплям довольно серьезно. Вот вам, кстати, для начала одно — а будут и другие! — доказательство ее вины. Она-то не сомневалась в том, что я права и мои бредовые обвинения совсем не так уж беспочвенны.

А однажды она попросту испугалась за свою жизнь. Видимо, в тот момент, когда поняла: я дошла до последнего предела.

И тогда сестра собственноручно привела меня к нашему доктору. Она рассчитывала, что он сумеет затуманить мое сознание, увести от понимания истинного положения дел, разбалансировать волю. И в конечном итоге — объявить душевнобольным человеком.

Но все произошло как раз наоборот.

Доктор меня понял и не только не подтвердил страшный диагноз, но убедил в справедливости всех моих самых страшных предположений относительно поведения сестры. И пригласил в этот чудный дом, познакомил с вами.

Я вижу, что он теперь хмурится, и знаю — почему.

Я нарушаю одно из главных его наставлений: говорю пугано, непоследовательно. Я вообще начала не с начала, как он мне велел, а с того, что следовало сделать в самом конце повествования. С подведения итогов, дачи определений и характеристик. Но — поверьте! — мне важно было сказать вам сначала именно то, что представляло наибольшую трудность.

А теперь я в точности буду придерживаться ваших указаний, доктор, и последовательно изложу факты, строго в том порядке, как все происходило.

Итак, вам известно, что после школы она вдруг собралась ехать в Москву и поступать, как когда-то и я, на факультет журналистики. Ни я, ни бабушка о таком повороте событий не смели даже мечтать. Последние годы Ольга вела себя так безобразно, так стремительно катилась в пропасть, что нам казалось: ничто не сможет уже вырвать ее из трясины той жизни, в которую она все более погружалась. И вдруг — на удивление всем — такое благоразумие! Конечно, я ни секунды не сомневалась, что факультет журналистики окажется ей — собственно, как и мне — не по зубам. Ведь в отличие от меня у Ольги не было ни малейших оснований даже для слабой надежды: она очень плохо училась в школе, не знала и не любила литературы. А видели бы вы, что это было за убожество — ее редкие письма ко мне: жуткий слог, масса орфографических ошибок, площадная лексика! Но главное: она никогда и не мечтала о серьезной карьере. Однако осе это было второстепенным, главное же нас с бабушкой очень радовало: Ольга сама, по доброй воле, решила порвать с прошлым и начать новую жизнь. В наших глазах этот поступок был сродни подвигу, и в тот проклятый вечер я примчалась на вокзал с самым твердым намерением: простить все прегрешения Ольги, закрыть глаза на ее убожество и серость и помочь — во что бы то ни стало! — помочь сестре стать порядочным человеком.

И вот наша встреча на перроне.

Я не узнала сестры и была обескуражена, потрясена, раздавлена: эта экзотическая красавица, несколько вызывающего, правда, вида, не была ни убогой, ни серой.

Довольно высокая и совсем не такая точеная, как наша Юлия, Ольга была тем не менее гибкой и какой-то удивительно ладной. Смуглая, с зелеными, чуть раскосыми, совершенно кошачьими глазами, густыми темными ресницами, роскошной медно-рыжей шевелюрой, она была настоящей красавицей. Таких, наверное, жгли на площадях инквизиторы. И еще такими, по-моему, были очаровательные гоголевские ведьмы. Ей бы плясать обнаженной возле ритуального костра. Или мчаться с воинственным воплем на горячем коне. В общем, было в Ольге что-то дикое, какая-то первобытная, еще со времен матриархата, женская властная сила.

Да, говорила она с ужасным «южным» прононсом — Бог знает, где и когда прилепился к ней этот говор: и я, и бабушка всегда по-русски говорили чисто и академически правильно. Лексикон у нее был… ну вы сами можете себе представить, что это было такое!

Яркий наряд, который, надо полагать, по провинциальным представлениям Ольги, был верхом моды и совершенства, не выдерживал критики.

Но видели бы вы, как смотрели на нее люди на перроне!

И не только мужчины, должна заметить. С теми все было ясно! Но и женщины пожирали Ольгу взглядами, полными внимания, любопытства, зависти и даже восхищения — да, да, не удивляйтесь! — именно восхищения. Словом, почти никого на перроне Ольга не оставила равнодушным.

И если бы только на перроне!

Комендантом нашего общежития был пожилой отставник, брюзга и придира. Прозванный студентами унтером Пришибеевым. Всем его подопечным, большинство из которых, как вы понимаете, были особы женского пола, было доподлинно известно, что никакие чары на старого вояку не действуют. Он всегда был неумолим, и даже такое безотказное женское оружие, как слезы, не способно было разжалобить твердокаменное сердце. Ольга удостоила его только одной улыбкой и фамильярным «дядечка» — комендант растаял на глазах, растекся патокой и — неслыханное дело! — не только разрешил сестре разместиться со мной в общежитии, но и позволил даже занять отдельную комнату.

— Раз уж так получилось, — радовалась я, разбирая бабушкины гостинцы, — ты все экзамены можешь жить со мной, хотя тебе должны предоставить место в общежитии на Ленинских горах. А если вдруг ты не поступишь с первого раза, такой вариант тоже не надо исключать, и в этом, поверь, нет ничего страшного, — я начинала мягко готовить сестру к неизбежному, — нам, может, удастся уговорить унтера и он разрешит тебе жить здесь постоянно. Здесь ведь намного лучше, чем в рабочем общежитии…

— А ты и вправду чокнутая, Танька! — неожиданно резюмировала Ольга, бесстрастно выслушав мой осторожный монолог. — Какое еще место? В какой общаге? Я что, по-твоему, собираюсь жить в этой вашей конуре? Сегодня переночую, конечно, устала с поезда… А там…

— Что — там?..

— Там? Там посмотрим, чего стоит ваша Москва…

— А экзамены?!

— А куда они денутся, твои экзамены? Не боись, подруга, прорвемся…

Она действительно прорвалась.

Но сначала исчезла.

Уехала утром следующего дня, предварительно нарисовав на лице нечто, сильно напоминающее боевой раскрас индейца племени команчи. Когда, нимало не смущаясь присутствия двух моих соседок по комнате — о себе я уже не говорю! — Ольга стала натягивать на голое (!!!) тело очень тонкие белые брючки, в которые ее крутые бедра, надо сказать, втискивались с трудом, я не выдержала:

— Послушай, Оля, а ты ничего не перепутала?

— В каком это смысле?

— В том смысле, что тебе предстоит сейчас сдать документы в приемную комиссию.

— Ну!

— А выглядишь ты так, словно собралась на панель…

Ответом мне была площадная брань.

Ольга ушла, громко хлопнув дверью, а со мной случилась истерика. Возмущенные и шокированные подруги провозились со мной до самого вечера.

— Не переживай! — успокаивала меня Людочка, маленькая рассудительная блондиночка из глухой сибирской провинции. У нее, единственной из всех моих соседок по комнате, был жених — молодой офицере далеком гарнизоне: Людочка считалась девицей опытной, искушенной в жизненных коллизиях. — Ты же прекрасно знала, что она за птица. Ничего, пообломает крылышки, приползет с повинной. Видели здесь таких! Как же!

Но я все равно переживала.

И боялась звонить бабушке, телеграммы от которой становились день ото дня все беспокойнее.

Наконец, устав от тревожного ожидания, я решила искать Ольгу. Где? И как вообще возможно было осуществить это намерение в огромном городе?

Начать я решила с университета, хотя все та же Людочка относилась к этой идее скептически:

— Да она и близко к нему не подходила! Зачем?! Ей прямая дорога на площадь трех вокзалов.

Она ошиблась.

В приемной комиссии факультета журналистики меня просто пожалели, к тому же фамилия у нас с Ольгой была одна — сомнений в том, что я действительно разыскиваю пропавшую сестру, ни у кого не возникло.

Оказалось, что абитуриентка О. Снежинская не только сдала документы и успешно прошла собеседование, но уже сдала первый экзамен — написала сочинение — и получила положительную оценку. Теперь, надо полагать, готовится ко второму. Однако от положенного места в общежитии абитуриентка отказалась, и потому сказать, где именно Ольга Снежинская зубрит теперь учебники и пишет шпаргалки, в приемной комиссии не могли.

Я была потрясена.

Но впереди меня ждало еще большее потрясение.

Так и не дождавшись возвращения Ольги, но несколько успокоенная тем обстоятельством, что она жива-здорова и даже пытается сдать экзамены, я дотянула до того дня, когда на заветной факультетской двери должны были вывесить списки зачисленных студентов.

Нет, в то, что Ольга сумела покорить неприступную твердь журфака, я все еще не верила категорически, но… все же поехала на проспект Маркса.

Все там было знакомо до боли: толпа абитуриентов и их родителей, штурмующих храм науки, чей-то восторг, чьи-то слезы…

Я снова, как и несколько лет назад, протиснулась сквозь толпу и стала внимательно изучать длинный список фамилий.

На сей раз я довольно быстро обнаружила то, что искала.

Этого никак не могло быть! Не должна, не могла судьба допустить такой вопиющей несправедливости!! Не было у нее такого права!!!

Я покидала двор университета, ничего не видя перед собой от обиды. Пожалуй, в эти минуты мне было еще хуже, чем в дни собственных провалов.

— Смотрите-ка! «Не вынесла душа поэта»! — Громкая насмешливая реплика вырвалась из гомона толпы и догнала меня уже на людном тротуаре проспекта.

Конечно же, это была Ольга.

И — странное дело! — при первых же звуках ее низкого, мелодичного голоса настроение мое внезапно и самым радикальным образом изменилось.

— Оля! — Я готова была броситься сестре на шею. — Ты… там, в списке! Ты поступила!

Восторг был совершенно искренним. Горечь от вопиющей несправедливости, обида на собственную судьбу мгновенно куда-то улетучились. На смену пришло странное, безудержное ликование. Вышло так, что самая заветная моя мечта сбылась в жизни младшей сестры.

И я… Я торжествовала ее победу.

Торжество, однако, было недолгим.

Об этом немедленно позаботилась его виновница.

— Да что вы говорите?! — издевательски и как-то унизительно-простецки отозвалась она на мой порыв. — А я, дура, ничего не знаю! Слава Богу, сестра умная попалась!

— Оля!

— Я за нее! Ладно, привет, сестрица! Ну что ж, раз пришла, пойдем отметим это дело. Посидим «на уголке». Да, и познакомься, кстати. Это Герман.

Мир постепенно начал обретать реальные черты.

Ольга действительно была не одна.

Спутником ее был щеголеватый молодой человек с длинной, по тогдашней моде, густой шевелюрой, одетый с ног до головы в престижный коттон. Даже на ногах у него были легкие летние туфли из джинсовой ткани.

Последовал короткий рассеянный взгляд, небрежный кивок лохматой головы, и, сочтя ритуал знакомства законченным, плейбой демонстративно отгородился от меня супермодными очками со стеклами «хамелеон».

Сестра — на это я обратила внимание только теперь — тоже была вся затянута в джинсу, и надо сказать, что этот наряд шел ей куда больше вульгарных штанишек. Синяя ткань красиво оттеняла яркие рыжие волосы, свободно распущенные по плечам: Ольга была похожа на героиню вестерна — отчаянную, но соблазнительную девушку с Дикого Запада — и выглядела роскошно даже по взыскательным столичным меркам.

«Уголком» оказался интуристовский ресторан «Националь», большинству москвичей в ту пору недоступный. «Джинсовый» Герман, похоже, был здесь завсегдатаем: величественный и невозмутимый, как английский лорд, метрдотель встретил его с максимальным радушием, на которое, видимо, был способен. Нас усадили за столик у окна, и кавалер удалился в обнимку с метром, обронив на ходу загадочное:

— Мне как всегда…

— Что — как всегда? — простодушно поинтересовалась я у Ольги.

— Коньяк, маслины, судак «орли», ну и так… еще кое-что, по мелочи…

— Я не понимаю…

— Серость! Ест он это… И пьет. Тетерь понимаешь?

— А кто он такой?

— А! Корреспондент ТАСС. Специализируется по Западной Европе. Точнее, по Италии.

— А где ты с ним познакомилась?

— На экзаменах. Он со мной собеседование проводил. Вот с тех пор и собеседуем помаленьку. Квартира у него, между прочим, — отпад, тут рядом, на улице Горького. Живет один: предки в Аргентине. Папашка тоже корреспондент, по всей Латинской Америке. Та-кие дела.

Дела с той поры действительно начали твориться самые фантастические. Однако, как вы понимаете, не со мной.

Мне оставалось только наблюдать за стремительным взлетом и преображением сестры. По части последнего она, надо признать, проявила недюжинные способности.

Через три года «пишущего» Германа сменил «говорящий и показывающий» Евгений, популярный комментатор: Ольга училась в «телевизионной» группе журфака — нужно было протаптывать дорожку к вожделенному голубому экрану.

Вскоре в программах первого канала замелькали ее сюжеты, а на выпускном, пятом, курсе она уже постоянно сотрудничала с популярной молодежной программой, одним из создателей которой стал Евгений.

Потом Евгений вышел в эфир со своей собственной авторской программой, и Ольга стала появляться в кадре еще чаще.

Пять лет, проведенные в Москве, как я уже говорила, преобразили Ольгу самым разительным образом. Исчез безобразный провинциальный говор, а вместе с ним улетучилась привычка браниться и употреблять разные жаргонные словечки. Откуда ни возьмись, а вероятнее всего, из далекого детства — сказалось все же старорежимное бабушкино воспитание, позже решительно отвергнутое! — проявился вкус.

Туалеты Ольги становились все более изысканными.

А внешность…

Очень скоро о ней заговорили как об одной из самых красивых женщин на советском телевидении.

Впрочем, главным все же было не это.

Более всего потрясало меня в сестре умение находить общий язык с людьми самого разного толка.

Причем Ольга не просто договаривалась, она заставляла людей действовать в ее интересах. Немедленно, уже на первой минуте знакомства, притом самым решительным образом.

Она покоряла, очаровывала, убеждала, будила жалость, запугивала, наконец, если другие способы не действовали, но — всегда! настаиваю на этом категорически! — заставляла человека так или иначе работать на себя.

В этом был сокрыт бесспорный, уникальный и неповторимый талант.

Впрочем, поняла это я далеко не сразу. Первые годы восхождения сестры к высотам профессионального и личного — об этом позже! — Олимпа я страдала от зависти и ощущения полного собственного фиаско, еще более сокрушительного на фоне ее блистательных побед.

Сначала Ольга не баловала меня вниманием; виделись мы редко, и о том, как складывается ее карьера, я узнавала из телевизионного эфира и материалов светских хроник, которые в то время уже начали появляться на страницах газет.

Потом, однако, все переменилось. Ольга не только вспомнила обо мне, но и начала вдруг проявлять все более деятельное участие в моей судьбе.

К тому времени я уже закончила институт и не без труда — жизнь всегда складывалась так, что даже малые успехи и радости давались ценой неимоверных страданий: сомнений, переживаний, разочарований и мытарств — устроилась на работу в маленьком подмосковном городишке, более напоминавшем большую грязную деревню. Здесь нашлись скромное место библиотекаря в жутко запущенной и никому, в сущности, не нужной районной библиотеке и крохотная комнатка в общежитии.

Это было все, чем я владела в тридцать пять лет.

Надо ли говорить, что жизнь протекала серо и безрадостно. Однообразные дни скользили по ее унылой поверхности так тихо и незаметно, что порой я всерьез задавалась вопросом: а живу ли на самом-то деле?

И вот в мое пыльное, сонное, чтобы не сказать «мертвое», царство ворвалась она.

Звезда.

Вихрь.

Землетрясение, торнадо и цунами одновременно.

Ольга не просто появилась на моем горизонте, она немедленно потащила меня на свою сияющую орбиту: я стала сопровождать сестру на светских раутах, в многочисленных поездках, для меня вдруг распахнулись двери ее дома — роскошной, по моим тогдашним представлениям, квартиры на Кутузовском проспекте.

С барского сестриного плеча на меня просыпался град обновок: шикарных тряпок, почти новых, одетых ею всего несколько раз, а то и вовсе с магазинными ярлыками. Одежда была для Ольги культом, она скупала ее в неимоверных количествах, потребить которые самостоятельно была просто не в состоянии.

Неповторимый низкий, мелодичный голос сестры, снискавший ей дополнительно — уверена! — не одну тысячу поклонников, мог раздаться в моем захолустье неожиданно — в разгар рабочего дня или поздним вечером.

Она небрежно роняла в трубку:

— Скука смертная. Бросай ты свое просветительство, поехали обедать (ужинать, играть в казино, загорать в Сочи…). Сейчас пришлю машину…

Через пару часов из нищенки я превращалась в принцессу.

Когда в бесконечной череде ее любовных связей наступал короткий перерыв и Ольга, по собственному выражению, «проветривала спальню от мужского духа», я переселялась на Кутузовский.

В такие дни рождалась безумная надежда на то, что проклятые часы уже никогда не пробьют полночь, карета не обернется тыквой, бальное платье не рассыплется в лохмотья, а хрустальные башмачки останутся при мне навек.

Причем без всякого принца.

Впрочем, принц — о нем я снова начала мечтать долгими одинокими ночами — в образе моложавого технократа с ранней сединой на висках все же должен был непременно появиться.

Но несколько позже.

Пока же я наслаждалась общением с сестрой. Ночами мы подолгу беседовали с нею, и казалось, вернулось детство, самое раннее, еще не омраченное непониманием и распрями, когда мы любили друг друга уже за то, что каждая существует на свете.

В одну из таких ночей я разоткровенничалась настолько, что рассказала ей о «моложавом технократе».

Сколько раз потом я проклинала себя за эту откровенность и сестру — за то, в какую чудовищную шутку обернула она минуты моей слабости.

Но все это случилось много позже.

Пока же, вознесенная ее прихотью в самое поднебесье, я купалась в лучах чужой славы, пожинала плоды чужого таланта и… была счастлива, наивно полагая, что краденые радости могут согреть надолго.

Прозрение пришло довольно скоро.

Точнее, пока не прозрение, а только отблески реального сумеречного света, которые стали все отчетливее проступать в розовом сиянии окутавшего меня самообмана.

Будучи человеком наблюдательным и склонным все происходящее анализировать скрупулезно, до занудства, я очень скоро поняла, что в Ольге нет ни грана сентиментальности и романтизма, пылкие порывы души были ей абсолютно чужды, теплые чувства испытывала она только к одному человеку на свете, можно сказать, что его, единственного, всю жизнь страстно обожала. Ради него совершала то, порой в принципе невозможное, что зачастую доводилось ей совершать. Во имя его благополучия могла смести на своем пути любые преграды, переступить через любое препятствие, окажись им даже человеческая жизнь.

Имя этого человека было — Ольга Снежинская.

Тогда я спросила себя: «Зачем?» Зачем в этом случае ей понадобилась я?

Ничем, кроме беззаветной любви, одарить я ее не могла. Любовь же Ольга никогда не ставила ни в грош и взглядов своих не скрывала. О них говорила вслух при большом стечении народа, немало не смущаясь, ибо не считала такую позицию ни предосудительной, ни уже тем более — безнравственной.

Ответ на этот вопрос напрашивался сам собою и был исполнен пессимизма. Выходило так, что, приближая меня к себе, сестра преследовала некую корыстную цель.

Но — какую?

Мне потребовалось еще некоторое время, чтобы докопаться до истины.

И кончилось короткое счастье.

Не буду утруждать вас подробностями и деталями, которые с той поры стали открываться мне едва ли не каждый день. Скажу одно и прошу верить мне на слово, ибо оно выстрадано. Я нужна была Ольге, да, впрочем, и сейчас не отпала еще та нужда, как единственный подлинный свидетель ее взлета, зритель спектакля, разыгранного ею на сцене жизни. Только я, и ни одна более живая душа на свете, могла в полной мере оценить рывок, сделанный ею.

Но это еще не все.

С детства сестра постоянно чувствовала себя всего лишь фоном, на котором более ярко и выигрышно проступали мои успехи. И это обстоятельство, как выяснилось, причиняло ей сильную боль, ибо Ольга не была ни ленива, ни инертна, ни безразлична к себе и своему будущему.

А мы с бабушкой всегда думали наоборот.

Теперь мне кажется даже, что эпатаж Ольги, причинивший нам в свое время столько горя и страданий, был не чем иным, как способом продемонстрировать свою собственную значимость и возможность успешно существовать в русле иных ценностей, нежели те, к обладанию которыми стремилась я. Демарш, однако, оказался неудачным и только укрепил в глазах окружающих мой авторитет. Довольно скоро сестра постигла эту истину, и тогда родился в ее голове новый план.

Впрочем, никакой это был не план, а всего лишь подсознательное стремление. Суть его заключалась в том, чтобы пройти моим путем и покорить вершины, штурм которых обернулся для меня катастрофой.

И Ольга прошла его весь, в точности повторив мой маршрут от порога дома и до злополучных дверей приемной комиссии МГУ.

Итог вам известен.

Но именно в тот момент, когда пробил час триумфа, из притихшего, окутанного таинственной темнотой партера должны были грянуть овации, оказалось, что… зрительный зал пуст.

Зрители, ради которых разыграно было это блестящее и — вне всякого сомнения! — удавшееся на славу действо, просто-напросто не смогли последовать за главной героиней.

Они остались там, откуда начался ее спринтерский забег.

В маленьком провинциальном городишке. В прошлом.

Аплодировать, таким образом, было решительно некому!

А миллионы — без преувеличения — ее поклонников рукоплескали совсем не той Ольге, которая играла на сцене. Они вообще не видели этого спектакля!

Их кумиром была красивая, уверенная в себе женщина с низким и мелодичным голосом, и, собственно, ничего другого этой аудитории знать не полагалось.

Тогда-то из замшелого сундука районной библиотеки была извлечена я.

Зачем? Да очень просто! Чтобы лицезреть все с близкого расстояния.

И восторгаться.

И ощущать масштаб своего отставания.

Степень собственного убожества.

И сгорать на костре черной зависти.

И ненавидеть.

И зависеть.

Прямо как в правилах из детской грамматики. Помните: гнать, держать, смотреть и видеть… и зависеть, и терпеть…

Кстати, о зависимости и терпении.

Когда действительная картина наших взаимоотношений с сестрой, а вернее, их подоплека, стала мне ясна, первым порывом было стремление немедленно уйти. Удалиться к себе, в тину, в глушь, в запустение. И там тихо, сгорая от тоски и печали, умереть.

Ан нет же! Слаб человек! Но я, наверное, слабее слабых. Потому и недостало сил уйти, навсегда лишив себя тех ворованных радостей, вкус которых стал уже так привычен.

Я осталась. И за то, наверное, еще сильнее покарала меня судьба!

Все вышло до смешного просто.

Вы, наверное, уже догадались, о чем сейчас пойдет речь?

На сцене появился моложавый технократ. Был он в точности таким, каким рисовала я его в своих глупых, бесплодных мечтаниях. Умные, усталые глаза, волевой подбородок, седеющие виски. И должность была подходящая: Виталий Сергеевич Басаргин возглавлял самый настоящий промышленный гигант — огромный металлургический комбинат на востоке нашей страны…

— Господи! Басаргина!!! Ольга Басаргина! Ну конечно же! Я битый час терзаюсь смутными ощущениями! Внимательно слушаю Татьяну, отлично понимаю, что никоим образом с сестрой ее не знаком, но ощущение четкое, что речь идет о человеке, мне хорошо известном! Чертовщина какая-то получается. Но Ольга Басаргина — дама известная.

— Действительно, известная. Имел честь пару раз беседовать с ней лично. Особа приятная во всех отношениях. Да-а, любопытные выясняются обстоятельства… И неожиданные.

— А по-моему, ничего неожиданного. Я в отличие от вас, Андрей, чести не имела… но программу госпожи Басаргиной смотрю периодически. И все, что сказала Татьяна, очень… как бы это выразиться… очень в стиле той дамы. На мой взгляд, разумеется. Но, господа, мне кажется, Татьяна еще не закончила свой рассказ.

— И правда, что это мы вдруг? Простите, Таня.

— Не за что. Да, собственно, мне больше и нечего добавить.

— Ну как это — нечего? Остановились, можно сказать, на самом интересном месте, и на тебе — нечего! Нет уж, давайте до конца!

— Да ведь это и был конец.

— А Басаргин?

— Басаргин? С ним меня познакомила Ольга. Вернее, она представила его мне… как своего будущего мужа. «Надоела, знаешь ли, гусарская вольница. К тому же Виталик жутко напоминает одного из моих прежних кумиров. Я имею в виду какого-то актера, теперь уж не припомню фамилии, но ты наверняка его тоже знаешь. Всегда играл положительных героев, таких, знаешь, молодых, прогрессивных руководителей…»

Произнося эту фразу, она в упор и почти вызывающе смотрела мне в лицо, а под конец совсем уж издевательски усмехнулась…

Теперь у них уже двое детей. Виталий давно не директор комбината, а один из его владельцев, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ольга, как и прежде, блистает на голубом экране, сохраняя не только ведущие места в рейтингах, но и толпу восторженных воздыхателей, некоторые из них периодически пользуются особым ее расположением Ну а я?.. Я живу с ними на правах старшей экономки, надсмотрщицы за прислугой, телефонного секретаря, особы для развлечения скучных гостей… Некоторые, впрочем, и, наверное, небезосновательно, называют меня старой приживалкой. Теперь вот, как видите, приживалка взбунтовалась и решилась на неслыханную дерзость…

— Остановитесь, Татьяна. Мы ведь договорились: устремления присутствующих — а значит, и свои собственные! — критике не подлежат.

— Простите.

— Что ж, дабы не провоцировать дальнейшее самобичевание сегодняшней героини, перейдем к обсуждению ее ситуации. К барьеру, господа!

— Отличная мысль!

— О чем это вы?

— Насчет барьера. То есть ваш «барьер» навеял идею.

— Излагайте.

— А скажите-ка, друзья мои, из-за чего, как правило, дрались на дуэлях?

— Вы очень любезны! Из-за женщин, конечно!

— Юля! Вы сердитесь совершенно напрасно, и я все же настаиваю на своей формулировке: из-за чего мужчины дрались на дуэлях?

— Ну из-за чего же, по-вашему?

— Из ревности!

— Интересная мысль…

Хозяин расслабленно откинулся на спинку своего кресла. Теперь можно было просто слушать.

Четверка его гостей была уже настолько вовлечена в процесс таинственного эксперимента, что на этом этапе обсуждения вполне обходилась без его направляющей длани.

Более того, они досадовали, если дирижер, услышав чуждые общей партитуре ноты, вскидывал вдруг свою властную палочку.

Впрочем, такая нужда возникала все реже: оркестр строго следовал замыслу своего вдохновителя — главная тема странной симфонии звучала отчетливо, уверенно подчиняя все прочие мотивы и постепенно исключая импровизации.

И только старый дом упрямо тянул свою мелодию; незаметно для исполнителей она вливалась в их торжествующую песнь, и ликующий хром фанфар совершенно необъяснимым образом складывался вдруг в траурные аккорды скорбного реквиема.

Впрочем, осознать эту жуткую метаморфозу можно было, лишь покинув оркестровую яму.

Но оркестранты, как уже много раз было отмечено прежде, делали это с большой неохотой и только тогда, когда неумолимое время настойчиво и бесстрастно заявляло о своих правах.

Так случилось и в этот раз.