Она всегда просыпалась рано.

Эта привычка сохранилась у Дарьи Дмитриевны Чернышевой с прошлых времен. Теперь подниматься ни свет ни заря было совершенно незачем: давно уже никто нигде ее не ждал. Так давно, что иногда Дарье казалось: иначе никогда и не было.

А бурная деятельность, лишенная — как теперь стало ясно — всяческого смысла, но захватывающая, богатая опасностями и приключениями, была счастливым уделом какой-то другой женщины, о которой нынешняя Дарья то ли читала, то ли слышала где-то.

Если же старые фотографии вдруг воскрешали в памяти минувшие события, они казались не более реальными, чем смутное чувство прошлого присутствия, которое порой испытывает человек на улицах совершенно незнакомого города. В таких случаях обычно говорят, что это ожили на мгновение и промелькнули в сознании воспоминания из прошлой жизни.

Прошлая жизнь Дарьи Чернышевой закончилась 19 августа 1991 года.

На экране телевизора крепкий мужчина неуклюже карабкался на броню БТРа, растрепанные седые пряди небрежно спадали на высокий лоб. Вокруг, тревожно поглядывая по сторонам, балансировали на непривычной плоскости его соратники. И всех их вместе — БТР с российским триколором и Ельцина с его свитой — плотным кольцом облепила бурлящая толпа. Возмущенная, протестующая, одним только фактом своего присутствия она напрочь опрокидывала устои обреченной империи.

Дарья выключила телевизор.

Это был конец.

И сразу же глупыми стали вчерашние страхи.

Смешными — волнения.

Картонными страшилками из детской книжки обернулись лютые враги, а глобальные цели оказались хлопушками с новогодней елки, единственным содержанием которых было — всего-то! — пестрое бумажное конфетти. Бороться более было не с кем и не за что, но, как выяснилось, именно в этой борьбе и заключался смысл жизни.

Единственный теперь враг, одним росчерком пера перечеркнувший прошлую жизнь Дарьи Чернышевой, был недосягаем. Сражаться с ним, вливаясь в смешные отряды неистовых старушек с красными флагами и портретами Сталина, воздетыми к небу, она не собиралась, реально, как, впрочем и всегда, оценивая ситуацию и не питая относительно своего будущего ни малейших иллюзий.

К несчастью, прогноз оказался верным. Все произошло именно так, как увиделось Дарье Дмитриевне в далеком августе девяносто первого: следующие девять лет она влачила жалкое существование. Можно сказать, что все это время Дарья уже не жила, а всего лишь боролась за выживание, стараясь особо не задумываться, зачем, собственно, ведется эта отчаянная борьба. Она много, тяжело болела и стремительно старилась, превратившись к сорока пяти годам в желчную, замкнутую, одинокую женщину, казавшуюся почти старухой.

Сохранив с прежних времен, в числе прочих, привычку внимательно следить за развитием политической ситуации, Дарья Дмитриевна, разумеется, не могла не знать о карьерном взлете своего бывшего возлюбленного. Но как ни странно, его фантастические, по прежним понятиям, продвижения не вызывали в ней ни злобы, ни зависти, ни даже — раздражения. Панкратов и все, что с ним связано, принадлежали прошлой жизни и были там похоронены навек.

Осень 2000 года тяжело, как всякую ненастную пору, переживала в своей старой, запущенной квартире немолодая болезненная женщина, преподающая историю работницам швейной фабрики в скромном фабричном училище.

Ей было тоскливо и одиноко.

На черном табло маленьких электронных часов возле кровати тускло мерцали цифры «07.30».

— И что дальше? — вяло поинтересовалась Дарья. — Что из этого следует?

Ответа, разумеется, не последовало, и, невесело усмехнувшись, Дарья Дмитриевна поднялась на постели. Поясница немедленно отреагировала на движение острой опоясывающей болью.

— Вот как? — Дарья, как и прежде, говорила короткими отрывистыми фразами, но обращены они были, как правило, к предметам неодушевленным. Других собеседников не посылала судьба. — Вам угодно капризничать? Ну а нам — хочется кофе. Что прикажете предпринять?

Боль не стихала. Медленно переставляя ноги, женщина поплелась на кухню.

На небольшом столе, аккуратно прикрытые прозрачной крышкой из тонкого пластика, ожидали ее три аппетитных пирожных. Это была маленькая радость: Дарья всегда была сладкоежкой, но нынче сладости были не по карману — она слабо улыбнулась короткому приятному воспоминанию.

Дом, в котором в незапамятные, имперские еще времена получила квартиру секретарь райкома Дарья Чернышева, располагался в одном из немногих зеленых и тихих уголков старой Москвы, в самом ее историческом центре. Уже само расположение дома обрекало его на то, чтобы быть «номенклатурным», или «цековским», как говорили в народе. Он таковым и был. Сложенный из каких-то особенных маленьких светлых кирпичиков, отличных на вид от всех прочих советских кирпичей и уж тем более от грязно-белых панелей, из которых в те времена складывали большинство московских домов, окруженный непривычными для тогдашней Москвы аккуратными зелеными газонами, он был построен в конце семидесятых годов. От традиционного московского «ново-строя» той поры дом отличали еще стеклянные двери подъездов, которые стерегли бдительные консьержки — еще одно модное европейское новшество имперской столицы. Имелась также просторная стоянка для автомобилей. Квартиры были невероятно по тем временам большими, оборудованиями импортной сантехникой, среди которой восхищенная людская молва особо выделяла некое мифическое «биде». Словом, на протяжении пары десятилетий дом был подчеркнуто элитарным.

В нем обитали сотрудники ЦК КПСС, крупные мидовские чиновники, очень заслуженные деятели искусств и науки, отпрыски высших бонз империи. Секретарю райкома комсомола квартира в этой правительственной обители, разумеется, не полагалась но Дарье повезло: дом возведен был на территории района, и от барских щедрот тому перепало две квартиры на последнем, двенадцатом, этаже, который в московской жилищной иерархии традиционно считался непрестижным (понятие «пентхаус» советской элите было еще неведомо).

Однако ж пришли иные времена.

Знакомые с мировыми стандартами «новые русские» довольствоваться убогой номенклатурной роскошью не желали, но дом все же привлекал своим удобным расположением. Квартиры у свергнутой элиты раскупили довольно быстро, причем покупали целыми этажами, а то и двумя сразу, и дом очень скоро снова стал элитарным. Теперь уже по-настоящему: с роскошными квартирами, серьезной охраной — консьержек, впрочем, тоже оставили на своем посту — и целым паркингом престижных автомобилей мирового класса.

И только на двенадцатый этаж отчего-то не нашлось покупателей, хотя и Дарья, и бывший третий секретарь бывшего райкома партии были совсем не прочь уступить свои честно заработанные привилегии по сходной цене.

Нынешние обитатели дома, по наблюдениям старых консьержек, меж собой не общались, и уж тем более не интересовали их два номенклатурных ископаемых прошлой эпохи, доживающих век под самой крышей, — похоже было, что жильцы не были даже знакомы и особо к тому не стремились.

Дарья не представляла, как выглядят соседи, поскольку отличать хозяев от многочисленной челяди и охраны не умела. Впрочем, она никогда и не пыталась их разглядеть: новая популяция соотечественников была Дарье Чернышевой совершенно чужда…

Поначалу это полное и абсолютное собственное безразличие ее удивляло. По всему, Дарье Дмитриевне полагалось бы их ненавидеть или по крайней мере испытывать к ним стойкую классовую неприязнь.

Понятной, к слову, была бы и противоположная реакция. «Новые» повергли в грязь с номенклатурных высот большинство представителей вчерашней партийной элиты. Иными словами, те, кто так подло, неблагодарно и несправедливо когда-то обошелся с Дарьей Чернышевой, были показательно выпороты именно их руками. Дарья имела все основания считать себя отмщенной и уж в силу одного только этого обстоятельства могла быть признательной теперешним хозяевам дома, да и вообще — жизни. Ничуть не бывало.

Размышляя однажды на эту тему, Дарья пришла к странному выводу.

Получалось, что прошлая жизнь ее канула в Лету безвозвратно, и посему ничто, связанное с ней, не вызывает более в душе никаких эмоций.

Что же касается новой жизни, которая на самом деле била теперь ключом, низвергая на головы обывателей целый шквал разительных перемен, то в ее русле для Дарьи Дмитриевны не было места. События проносились мимо, задевая ее даже не своими могучими крыльями, а лишь слабым сотрясением воздушных масс всколыхнувшегося жизненного пространства.

Дарья находилась где-то на самой его периферии.

Здесь было пустынно и тихо.

Царило запустение.

И пахло тленом, как в могиле, или по крайней мере на самом ее краю.

Вот какие возникали ассоциации.

Чего же было удивляться тому, что фигуранты новой жизни так же не вызывали в душе никаких эмоций, как и тени прошлого.

Это было вполне естественно.

Случались, впрочем, иногда редкие исключения.

Дарья еще раз с удовольствием оглядела тарелку с пирожными. «Эклер». «Наполеон». Давно забытые лакомства. И что-то вообще немыслимое и, похоже, даже неведомое: нежно-розовое, кипенно-белое, воздушное и пушистое одновременно, как облако. Если быть рассудительно-экономной и предаваться гурманству сдержанно, то сладостей вполне может хватить дня на три. Вчера, не устояв перед сладким искушением, Дарья за один только вечер уничтожила целых три из шести пирожных, которые нежданно-негаданно, расщедрившись, послала ей судьба.

Странная все же была история, хотя и приятная, вне всякого сомнения.

Дарья Дмитриевна снова сдержанно улыбнулась.

Минувший день был присутственным. Это означало, что ей надлежало посетить свое скромное училище, прочитать короткую — ровно на сорок пять минут — лекцию по отечественной истории пятнадцати молодым девицам, которым дела не было до отечественной истории. Впрочем, Дарье Дмитриевне это обстоятельство было глубоко безразлично. Достаточно уже и того, что аудитория была относительно спокойна и внимала педагогу с максимальным почтением, на которое только была способна, — слава Богу, силы воли для того, чтобы поддерживать подобное положение дел, у Дарьи Чернышевой еще хватало. Иным преподавателям приходилось терпеть откровенное хамство воспитанниц и выслушивать от них такое…

Добросовестно изложив материал сзоим низким, хорошо поставленным голосом, Дарья с облегчением простилась с аудиторией и поспешила в бухгалтерию: сегодня обещали выдать зарплату.

Возвращаясь домой с деньгами, она не смогла обойти стороной булочную, издалека благоухавшую ароматом свежей сдобы. Денег дали мало: ровно половину от той суммы, на которую рассчитывала, но двери булочной распахнуты были слишком уж гостеприимно…

— Только одну маленькую сдобу с изюмом, — строго сказала себе Дарья Дмитриевна. — Только одну, к сегодняшнему чаю. Масло у меня есть. Выйдет очень даже симпатично.

— Возьмите тортик, — просительно обратилась к ней давно знакомая кассирша. Просила добрая женщина не за себя — а как бы за старинную свою клиентку, за нее, Дарью. Просила у нее же самой. «Слабость» постоянной покупательницы не была для нее секретом, равно как и стесненное финансовое положение строгой «комсомолки» нынче. Но маленькие торты привезли только что прямо с кондитерской фабрики: они были свежими и дешевыми.

Дарья в нерешительности остановилась.

Крохотный торт размером более напоминал большое пирожное и действительно стоил недорого, а выглядел аппетитно. Немного повидла между двумя тонкими ломтиками бисквита, а сверху слой бледного какао-крема, украшенного мелкими орешками и незатейливыми масляными завнтхами. Дарья живо ощутила во рту знакомый с детства вкус и… потянулась за кошельком.

По дороге домой она бранила себя за расточительность и… радовалась предстоящему вечернему пиршеству.

Идти было неудобно: моросил мелкий дождь, и рук «не хватало», дабы удержать сумку, зонтик, пачку свежих газет, захваченных из училища — там все равно никто их не читал, — и коробку с тортом. К тому же возле двери подъезда возникла необходимость достать из сумки ключи.

Все произошло так быстро, что Дарья не только не испугалась, но поначалу толком даже не поняла, что, собственно, произошло.

Большой черный пес беззвучно и вполне дружелюбно ткнулся ей в ладонь мокрым носом именно в тот момент, когда Дарья Дмитриевна завозилась с поклажей возле подъезда. Он тоже хотел быстрее попасть домой, возвращаясь с прогулки; сзади, небрежно помахивая поводком, следовал хозяин — стройный, подтянутый, в неброской спортивной куртке и маленьком кожаном кепи. Но разглядела и поняла все это Дарья несколькими минутами позже, когда все уже произошло. В первый же момент, ощутив неожиданное прикосновение чего-то живого, холодного и мокрого, она громко, испуганно вскрикнула и выпустила из рук все разом: ключи, сумку, зонтик, газеты и коробку с тортом.

— Дюк! — грозно прогремело сзади, но пес и сам уже понял, что совершил что-то предосудительное, он суетился возле рассыпавшихся вещей и виновато помахивал хвостом.

— Черт знает, что это такое, — неуверенно заявила Дарья Дмитриевна, быстро оценив ситуацию, и совсем уж безо всякой злости добавила, обращаясь к собаке: — Уйди отсюда, дурак!

Пес не обиделся и не ушел, к тому же на место происшествия подоспел теперь его хозяин.

— Простите нас, Бога ради!

Мужчина был немолод, густая седина запорошила виски, а от глаз разбегались по загорелому лицу мелкие штрихи-морщинки. Глаза же были ясными: открытыми и проницательными. Случившееся, похоже, действительно сильно его раздосадовало, и он не склонен был рассматривать инцидент как легкое недоразумение.

Дарье же, напротив, поначалу отчего-то показалось, что сосед обставит дело именно так, и она заранее обиделась и возмутилась небрежным к себе отношением.

Наблюдая иную реакцию, она уже не могла сердиться.

— Да, собственно, ничего страшного не произошло… Он не укусил меня. Просто напугал…

— Этого достаточно… Не знаю, что на него нашло?.. Без команды Дюк никогда не подходит к незнакомым людям. Впрочем, к знакомым тоже не подходит. Мистика какая-то. Вы его чем-то сильно расположили к себе… Ей-богу! Но это, разумеется, нисколько не преумаляет нашей вины. — Произнося свой монолог, сосед ловко собрал в аккуратную стопку рассыпавшиеся веером газеты, быстро подхватил укатившийся было зонтик, сложил его, протянул Дарье и оглянулся в поисках других предметов.

— Спасибо, я и сама могла бы… — начала совершенно уже умиротворенная Дарья, но незнакомец вынужден был довольно бесцеремонно ее прервать:

— Дюк!!! — Реакция была запоздалой. Породистая морда собаки немедленно вскинулась на окрик… над пустой коробкой из-под торта. На мокром асфальте не осталось даже следа от того, что еще минуту назад было свежим шоколадным бисквитом. — Что ты себе позволяешь, негодник!..

— Не ругайте, это ведь животное…

— Но клянусь вам, он никогда…

Разговаривая, они вошли в лифт.

— Нет, это никуда не годится, мы оставили вас без десерта.

Седовласый был искренне расстроен, и это несколько примирило Дарью с его барской, как услышалось ей, репликой.

«Десерта! — мысленно передразнила она его с горькой усмешкой. — Вы оставили меня без роскошного ужина, который к тому же должен был компенсировать отсутствие завтрака и обеда!»

Но вслух произнесла только:

— Какие глупости!

— Нет, не глупости! Я немедленно отправлю машину за… Простите, что это было? Я совсем не ем сладкого и ничего в нем не понимаю…

— Оставьте! Я же сказала: ерунда!

— А я, простите, настаиваю на обратном. Ну хорошо, не хотите говорить, что именно съел Дюк, не надо. Скажите только номер вашей квартиры.

— Не скажу!

Ясные глаза глядели с теплым, дружеским укором. И немного иронично.

— Но я же легко узнаю это в службе безопасности…

Дарья назвала номер квартиры.

— Но послушайте, это же на двенадцатом этаже!

— Вас что-то не устраивает?

— Нет, очень даже наоборот, я как раз искал повод с вами познакомиться.

— Вот и познакомились…

— Нет, Бога ради! Дюк в этом не замешан.

— Я надеюсь.

— Дело, видите ли, в том, что мою старшую сестру обуревает желание жить со мной рядом. Я здесь поселился недавно, одним из последних в новом, так сказать, поколении. Словом, все квартиры, как вы, наверное, знаете, давно уже перепроданы… Кроме двух. И я подумывал… Впрочем, допускаю, что вам подобные предложения изрядно надоели. Тогда прошу прошения. И замолкаю.

— Нет. То есть… не очень. Вернее, сначала я на самом деле не хотела отсюда уезжать. Но сейчас… Сестра давно болеет, и мы собираемся объединиться. Так что…

Сказку про больную сестру она, совершенно неожиданно для себя, выдумала буквально на лету. Вероятнее всего, по аналогии с его историей. И получилось вроде бы очень убедительно. Дарья испытала даже давно забытое чувство удовлетворения от удачно выполненного «на вираже» маневра.

Лифт тем временем доставил их на последний этаж.

— Ну вот, — весело заметил незнакомец, — я, кажется, проехал свою остановку.

Он неожиданно молодо, заразительно рассмеялся, и вслед за ним, не удержавшись, засмеялась Дарья. Непритязательное «остановка» странным образом усилило ее расположение к соседу, будто бы сократив оскорбительную для Дарьи Дмитриевны дистанцию между ними. Упомянув традиционное пристанище городского транспорта, он вроде немного спустился со своего Олимпа, давая понять, что атрибуты повседневной жизни обычного горожанина ему не чужды или по крайней мере еще не забыты.

— Ну, слава Богу, вы смеетесь: значит, у нас с Дюком есть надежда на прощение. Если позволите, я еще побеспокою вас минут через десять — пятнадцать: доставлю десерт и тогда уж сформулирую вразумительно свое «квартирное» предложение…

— Да, пожалуйста, только без десерта вполне можно обойтись…

— Нет уж, в должниках ходить не привык.

Двери лифта плавно и почти бесшумно захлопнулись.

Следуя многолетней привычке, едва переступив порог квартиры, Дарья принялась сразу же раскладывать по своим местам в прихожей ключи, зонтик, сумку…

Аккуратно развешивая на плечиках старенький плащ, она неожиданно поймала себя на том, что напевает.

«Старик поближе к огоньку, а пес — поближе к старику, и так сидят они и радуются оба…»

Бог знает сколько уж минуло дней с той поры, когда под тихое гитарное бренчание напевала она эту уютную песенку про старика с его умным псом, таких одиноких в холодном, заснеженном мире!

Сначала Дарья разозлилась:

— Это что еще за сантименты, милочка! Да у этого «одинокого старика» наверняка холеная молодящаяся жена и еще пара длинноногих любовниц-фотомоделей.

Потом она испугалась.

Бог с ними, с холеными женами и юными любовницами. Не влюбилась же она, в конце концов, в этого любезного джентльмена из «новых». Но сейчас он явится со своим — а вернее, с ее — десертом и со своим «квартирным» предложением… И ему, естественно, нужно будет предложить кофе или чай. Ведь в конечном итоге это она, Дарья, в его предложении кровно заинтересована! А из этого с неизбежностью следует, что он войдет в ее квартиру и увидит…

Дарья вдруг разом и каким-то совершенно новым взглядом окинула свое жилье.

Пожелтевшие, местами отклеившиеся от стен обои.

Истоптанный, с черными прогалинами паркет.

Убогая мебель: некогда модная и остродефицитная «стенка», пара кресел и небольшой диван, обитые бледно-сиреневой гобеленовой тканью, теперь заметно выцветшей и потертой.

Грязно-серый сиротский палас.

Давно устаревший «советский» телевизор на ножках.

И еще — запах.

Жилище пропитано устойчивым запахом табака со слабой примесью терпких вульгарных, как вдруг почудилось Дарье, духов. Запах давно и прочно въелся во все и вся.

Само собой разумеется, что Дарья, которая, несмотря на хвори, продолжала нещадно дымить, его не замечала. Однако ж теперь — заметила и ощутила приступ жгучего стыда за то, что жилье ее — ни дать ни взять! — типичная берлога старой холостячки. Причем больной, нишей, всеми забытой и покинутой.

Она заметалась по квартире, судорожно перекладывая вещи с места на место, пытаясь хоть как-то закамуфлировать откровенные приметы нищеты.

Звонок в дверь, прозвучавший с монаршей точностью — ровно через пятнадцать минут, грянул в тишине пустой квартиры как гром небесный — оглушительно и неумолимо.

Незнакомец был облачен в мягкую домашнюю куртку приглушенных тонов и темно-серые шерстяные брюки, воротник светлой сорочки аккуратно — всего на две пуговицы — расстегнут. В руках — прозрачная пластиковая упаковка, сквозь которую проглядывало то самое кондитерское великолепие, остатки которого теперь с умилением созерцала Дарья на своем кухонном столе.

Дарью Дмитриевну неожиданно приятно удивило то обстоятельство, что сосед одет именно так, по-домашнему, но достойно: строго и со вкусом. На подсознательном, разумеется, уровне она ожидала увидеть его в ярком спортивном костюме — униформе для отдыха более или менее состоятельных людей в новой России.

Однако ее ожидал еще более приятный сюрприз: новый знакомец вовсе не рассчитывал ни на чай, ни на кофе. По крайней мере сегодня.

Соблюдая приличия, Дарья неуклюже и без особого энтузиазма все-таки предложила ему войти. Мужчина отказался. Вежливо, но твердо.

— Знаете, я решил, что это не очень удобно. Сначала мы напугали вас до смерти, потом оставили без сладкого, потом навязали знакомство. Если после всего этого ворваться в дом с деловыми разговорами — кажется, будет перебор. Если вы действительно не против обсудить квартирный вопрос, быть может, мы с сестрой заглянем как-нибудь на днях? Скажем, завтра? Чтобы не откладывать в долгий ящик?

— Да, конечно! — Дарья так образовалась возможности хоть как-то приготовиться к приему гостей, что согласилась до неприличия быстро и радости скрыть не смогла. Отчего немедленно смутилась, но благовоспитанный сосед, похоже, этого не заметил.

Он удовлетворенно кивнул головой, обворожительно улыбнулся и отступил было обратно клифту, но вовремя спохватился:

— А десерт-то! Нет, сегодня определенно день какой-то… фантастический. — Он был вроде даже смущен, что никак уж не вязалось с устойчивым образом уверенного в себе «хозяина жизни», но минутная растерянность показалась Дарье Дмитриевне все же искренней и еще более расположила ее к незнакомцу. Впрочем, именно в эту минуту он тоже, как будто спохватившись, решил представиться: — Да, кстати, зовут меня Дмитрием Борисовичем. Простите, что сразу не отрекомендовался.

— Дарья… Дмитриевна. — Заминка была минутной, но он паузу уловил и отреагировал немедленно:

— А лучше просто — Дмитрий.

— Дарья…

Потом она долго и с наслаждением пировала на кухне, позволив себе даже некоторое излишество: съедены были сразу три восхитительно вкусных пирожных.

Воспоминания об этом сейчас согрели Дарью: даже боль в пояснице поутихла.

Она бережно насыпала в турку кофе, определенно намереваясь продолжить вчерашнее пиршество.

Телефонный звонок прозвучал именно в ту минуту, когда желтая шапочка кофейной пены, томно вздохнув, наконец-то медленно поползла вверх…

Оперативники районного управления внутренних дел, вызванные в тихий московский переулок в середине дня, работали добросовестно.

Во-первых, дом, в подъезде которого был обнаружен труп женщины, варварски зарубленной на пороге своей квартиры, населяли довольно серьезные люди: в любую минуту можно было ожидать руководящего вмешательства самых высоких инстанций.

Во-вторых, многие в районном управлении знали эту женщину лично, некоторым из старожилов она вручала комсомольские билеты, почетные грамоты и подписывала всевозможные рекомендации. Когда-то, и, собственно говоря, не так уж и давно, убитая возглавляла районный комитет ВЛКСМ.

И в-третьих, наконец, убийство было слишком уж дерзким и жестоким. Несчастную буквально изрубили на куски ржавым топором, брошенный убийцей на месте преступления в огромной луже крови. Когда оперативная группа прибыла на место преступления, кровь жертвы была еще теплой.

Старания опергруппы, однако, были тщетными.

И вездесущая консьержка, и сотрудники серьезной охранной структуры, дежурившие в подъезде в качестве личной охраны некоторых жильцов, могли сообщить следствию очень немногое. Около девяти часов утра к дверям подъезда подошла высокая худая старуха довольно странного вида: в длинном черном пальто и вязаной черной же шапочке, из-под которой выбивались пряди седых длинных волос. Она нажала кнопку переговорного устройства и коротко с кем-то поговорила, после чего дверь была автоматически открыта кем-то из жильцов. Вид старухи, однако, не внушал доверия, и потому, когда она переступила порог подъезда, консьержка поинтересовалась у ранней визитерши, к кому она направляется.

— К Чернышевой, на двенадцатый этаж, — не поднимая глаз, но довольно внятно ответила старуха и уверенно направилась к лифту.

Охранники все же ненавязчиво проводили ее до самой кабинки лифта и не преминули заметить, на какой этаж в действительности следует странная гостья. Та честно нажала кнопку двенадцатого этажа, и лифт проследовал наверх без остановки.

Обратно старуха не возвращалась.

А через пару часов две молодые женщины, поднявшиеся на площадку верхнего этажа, чтобы оттуда начать ежедневную уборку подъезда, обнаружили дверь в одну из квартир распахнутой.

Обезображенное тело Дарьи Дмитриевны Чернышевой лежало на пороге в луже крови. Здесь же валялось орудие дикого убийства.

Ничего более существенного следствие так и не установило.