Воистину Хозяин был мастером своего дела. Большим мастером.

К исходу девятого дня его подопечные впали в состояние эйфории. Они пришли к этому независимо друг от друга, каждый — своим путем, но чувство внезапного нездорового подъема нахлынуло на всех одновременно.

Никто из них даже не помнил толком, как прожил дни, отделяющие предыдущую встречу от новой, сегодняшней. И сколько, собственно говоря, было тех дней?

Какое, в конце концов, это имело значение?

Этим вечером они спешили к старому дому на крыльях счастья, обуреваемые неукротимым желанием действовать немедленно и самым решительным образом.

Счастье было беспричинным, а конечная цель решительных действий — невнятной. Но эти обстоятельства в расчет не принимались: их попросту не замечали.

Ничто в старом доме, как прежде, не занимало их внимания: мрачный холл, старомодная гостиная, надменные дамы на древних полотнах, громоздкий буфет и глубокие кресла воспринимались — а вернее, не воспринимались вовсе — как детали привычной обстановки.

Про тихопомешанного Бориса и лютых собак-сторожей никто не помнил.

Причина, однако, крылась не в простом привыкании. Игра, во имя которой они собирались в старом доме, полностью завладела сознанием каждого, вытеснив из него все, что не имело к ней отношения.

Хозяин дома имел все основания праздновать весьма существенную, хотя и не окончательную победу: все четверо только этой игрой и жили.

Разговор, к слову, начался с признания этого обстоятельства. Разумеется, косвенного, потому что никто из гостей этого еще не понимал.

— Забавная история! Мне пришлось взять отпуск, — неожиданно заявил Андрей. Он был единственным из гостей, кто занимал высокий и, надо полагать, ответственный пост.

— Отчего же? Плохо себя чувствуете? — живо заинтересовался Хозяин. Однако ж прозвучала в этой живости едва уловимая фальшивая нота. Возможно, впрочем, что вопрос был продиктован дежурной вежливостью — в этом случае фальшь неизбежна.

— Напротив! Очень хорошо, даже великолепно. Дело в другом: ни о чем другом, кроме как о наших… посиделках, думать не могу. В моей конторе такие вещи, знаете ли, быстро обнаруживаются и отнюдь не приветствуются.

— Тогда я спокоен. За вас и за вашу карьеру. Но раз уж вы сами признались, что теперь бьете баклуши, быть может, согласитесь стать героем сегодняшнего вечера?

— С удовольствием. Я даже хотел просить вас об этом, если, конечно, никто не возражает.

Никто не возражал. Хотя было очевидно, что говорить о себе готов каждый, и не просто готов, а очень этого желает.

Андрею повезло: он успел перехватить инициативу.

Так думали гости.

— Начну с удовольствием. Хотя, если вдуматься, добавить к тому, что вам уже известно, мне, собственно, и… нечего. Да, как ни странно это звучит, именно так: нечего. В смысле строго фактическом. Ибо, в отличие от Вадима, после всего случившегося я к этой женщине не испытывал ничего, кроме ненависти, ненависти и… еще раз ненависти. Хотя на самом деле следовало повторить это слово не три, а десять… сто раз, потому что пределов ненависть моя не знала. Но встреч с ней я не искал, более того, панически их боялся. Почему? Сие мне неведомо. Боялся, и все тут! Полагаю, наш гостеприимный хозяин легко объяснит эту странную коллизию, но не думаю, что ради этого стоит расходовать его драгоценное время и ваше внимание.

— Справедливо полагаете.

— Итак, я ее ненавидел. Хотя, в сущности, мне следовало ее благодарить.

Метаморфоза? Ничего подобного. Ее величество история Государства Российского.

Трагедия — а в ту пору я воспринимал это событие именно так — произошла в самом конце 1990 года. Думаю, большинство помнит, какие стояли времена. Конечно, партийная машина еще работала вовсю, еще крутились ее шестеренки, функционировало, к примеру, такое жуткое коммунистическое чистилище — комиссия старых большевиков, которая непременно рассматривала все персональные (по партийным меркам — почти уголовные) дела членов КПСС. Я не стал исключением и на целых полтора часа отправился в 1937 год: вопросы, речи, взгляды, угрозы и — самое главное — люди! — да, собственно, и не люди вовсе — страшные питекантропы, ископаемые чудовища Все было оттуда. И ощущение было оттуда, на генетическом, надо полагать, уровне: председатель нажмет какую-то кнопку, откроется дверь, и войдут трое в глухих френчах цвета хаки…

Потом бюро… Одно, второе, третье…

Не стану засорять вашу память названиями, давно позабытыми. Удивительная все же это штука — история нашего Отечества. Прошло только десять лет, а все уже быльем поросло и вроде бы никто не помнит…

Ну да ладно, ограничусь коротким признанием: ничего более страшного прежде я не переживал.

В результате же выперли меня отовсюду с треском. Ни о каком трудоустройстве речи, разумеется, не шло.

В семье полный развал. Жена живет в любви и дружбе с родителями. Родители недвусмысленно намекают, что видеть меня под своей крышей более не намерены.

Однако ж — год, напоминаю, 1590-й. Уже стали происходить невозможные прежде вещи.

Словом, встретился я случайно с одним бывшим коллегой по комсомолу и поначалу… его не узнал. Был теперь длинноволос, одет в том стиле, который принято называть «продуманной небрежностью», но дело все же было не во внешности, хотя она претерпела разительные перемены. Более всего поразили меня его манеры, тон, взгляд, которым он окидывал толпу — встретились мы на Тверской, которая тогда еще была улицей Горького: я от нечего делать приехал в книжный магазин, он, на мое счастье, забежал туда купить кому-то подарок. Словом, у кассы со мной неожиданно и довольно панибратски заговорил совершенно незнакомый человек. Оказалось, комсомольская карьера у него не заладилась и оборвалась, не так фатально, как моя, но тоже не очень гладко: были трения с райкомом партии, он намекал на более серьезные инстанции — КГБ, надо полагать, — а что еще тогда было серьезнее? Парень, однако, оказался не промах и сумел мелкое поражение обратить крупной победой. С багажом обид и претензий к правящей номенклатуре он ринулся в объятия молодой демократической оппозиции, как ее тогда называли. И надо сказать, был встречен с пониманием, обласкан и, не успев опомниться, оказался корреспондентом молодежной радиостанции, бойкой, дерзкой и — уже в силу этого — довольно популярной. Во мне он увидел товарища по несчастью, ну а кроме того, допускаю, велико было искушение продемонстрировать бывшему руководителю, хоть и не прямому — он был инструктором горкома, — нынешние связи и возможности. И тем и другим, должен признать, он обладал. По крайней мере возможностей оказалось более чем достаточно для устройства моей карьеры. Через неделю я уже работал на той же резвой молодежной радиостанции в должности корреспондента.

Ну а потом… Потом все складывалось на удивление легко и просто.

Много позже я понял, что никакого такого особого персонального моего везения в том не было: это была общая тенденция короткого — увы! — времени становления демократической России.

Словом, грянул август 1991-го с его опереточным путчем, положенным на музыку Чайковского. Надо ли говорить, что все три дня, с раннего утра девятнадцатого и до вечера двадцать первого, я провел возле Белого дома. Глухой ночью с двадцатого на двадцать первое, подчиняясь внезапному порыву, я напросился в компанию к каким-то деятельным депутатам. На двух черных «Волгах» мы понеслись по Можайскому шоссе останавливать какую-то десантную дивизию, которая якобы маршем двигалась на Москву. По дороге проводили летучие митинги среди водителей-дальнобойщиков, пережидающих смутное время на площадках-отстойниках, уговаривали их развернуть мощные фуры поперек шоссе, наивно полагая, что такие импровизированные баррикады смогут остановить десантников на броне мощных бронетранспортеров. Водители воспринимали нас по-разному: кто-то хмуро отмалчивался и, не дослушав пламенных речей, отправлялся обратно, досыпать в кабине своего гиганта, кто-то тоже спешил в кабину, но лишь для того, чтобы спешно развернуться и дать деру. Однако немало было и тех, кто деловито разворачивал фуры и выруливал на середину шоссе, перекрывая дорогу всему идущему транспорту. Так пронеслись мы до самых границ Московской области, никакой дивизии не обнаружили, хотя через каждые двадцать минут бешеной гонки какая-нибудь из машин резко тормозила, из нее высовывалось встревоженное лицо.

— Слышите?! — многозначительно вопрошал человек, и все начинали мучительно вслушиваться в тишину и до рези в глазах вглядываться в темноту подмосковной трассы.

Наконец кто-нибудь, не выдержав, честно признавался:

— Ничего не слышу. А что?

— Послышалось, — мрачно ронял поднявший тревогу. — Но четко слышал гул, похоже, что колонна все-таки движется. Так, всерьез поигрывая в Мальчишей-Кибальчишей, мы добрались до Москвы.

— Только что из Подмосковья прибыла группа депутатов и журналистов! — торжественно, словно возвратились мы из самого что ни на есть кровопролитного сражения и — само собой разумеется — с победой, сообщило недремлющее радио Белого дома.

Толпа защитников отозвалась дружным торжествующим воплем и рукоплесканиями. Впрочем, так реагировали люди на любое сообщение белодомовской радиоточки.

— С нами Мстислав Ростропович.

— Ура-а-а!

— Только что, — торжественно, с левитановским пафосом, — к Белому дому подошла машина Эдуарда Шеварднадзе!!!

Не совсем ясно, впрочем, где при этом находился сам Эдуард Шеварднадзе. Но все равно:

— Ура-а-а!..

Словом, нам тоже перепала порция всенародной любви, несмотря на полное отсутствие каких-либо результатов «героического» броска.

Однако вру! Результаты были. Лично для меня они оказались очень существенными, судьбоносными, как принято говорить нынче. И ждать их пришлось не так уж и долго. Что-то около месяца, не более.

Да, именно месяц. Потому что в сентябре 1991-го я уже работал в аппарате будущего Президента России. Ночные попутчики мои, лиц которых во тьме дождливой августовской ночи я толком не разглядел, а имен — не запомнил, оказались не просто рисковыми парламентариями, но и ближайшими его соратниками. И как выяснилось, на мое счастье, они-то меня разглядели и даже запомнили.

Неожиданно для себя я оказался в обойме.

Дни стояли жаркие: отгородившись от мира на одной из ближних дач Сталина, бывшей, разумеется, мы лихорадочно готовили Беловежское соглашение. Комсомольские навыки неожиданно пришлись ко двору.

Но — хватит политики! Я порядком утомил вас воспоминаниями, но позволил себе это отступление с одной-единственной целью. Хотел как можно ярче и убедительнее проиллюстрировать один-единственный тезис: карьера моя удалась. И не просто удалась, а сложилась и — тьфу, тьфу, тьфу! — продолжает складываться блестяще. Именно это имел я в виду, когда говорил о том, что в определенном смысле Дарье Дмитриевне должен быть благодарен. Не исполни она свой коварный план, одному Господу известно, в каких палестинах подвизался бы я ныне. Но уж точно не за Кремлевской стеной, в этом можете не сомневаться!

Однако все сказанное относится исключительно к формальной стороне вопроса.

Что же до неформальной… Она выглядит куда менее радужной и привлекательной, если не сказать больше. А если все-таки решиться и сказать больше, то она ужасна, как и те воспоминания, которые, как я понял, не дают покоя каждому из вас.

Дело заключается в следующем.

Каждый день, прожитый мною с того воистину рокового и даже фатального момента, ксгда Дарья холодно отвергла предположение, да, собственно, и саму мысль о том, что злополучный партийный билет находится у нее, я жил только одним подлинным чувством. Вернее, это была целая гамма чувств и желаний, связанная рамками одной-единственной мелодии, которая звучала — и в эти минуты тоже звучит! — во мне, заглушая все прочие.

Главная ее тема, конечно же, ненависть, но об этом я, по-моему, уже говорил.

Следующая, почти не уступающая главной, — острое желание продемонстрировать Дарье мои нынешние достижения и возможности, чтобы она оттуда, снизу, из своего убогого — а оно именно таково, это я знаю наверняка: наводил справки — бытия могла лицезреть меня нынешнего, во всей полноте данной власти и небывалых по советским временам возможностей. Быть может, со стороны в это трудно поверить, но я думаю об этом каждую минуту. Утром, когда к порогу моей государственной дачи подкатывает та самая машина с мигалкой, которая сейчас стоит у ворот. Чуть позже, когда эта же машина на скорости влетает в Боровицкие ворота Кремля. Поднимаясь на самые высокие трибуны, провозглашая тосты на государственных приемах и по-простецки надираясь в банях с теми, кто в совокупности своей являет сегодня державную власть России. Причем самые высшие ее эшелоны. Дошло до гротесковых крайностей. К примеру, я хорошо знаю, что в аппарате и в журналистской среде моя пионерская готовность при первом удобном — и неудобном тоже! — случае предстать перед телевизионными камерами, дать интервью, принять участие в любой — будь то хоть «Спокойной ночи, малыши!» — передаче вызывает, мягко говоря, недвусмысленные улыбки. Понятное дело, никто из насмешников ни на йоту не сомневается, что эта страстишка есть следствие непомерного тщеславия и болезненных амбиций вашего покорного слуги. Сегодня впервые произношу вслух: плевать на амбиции! Ничуть я не тщеславен! Все — исключительно ради того, чтобы она увидела, услышала, прочла… И оценила! И зашлась во злобе!

И третья, наконец, тема, составляющая этот проклятый мотив.

Месть.

Боже правый, какие только варианты не рождались в моем больном — как думал я до нашей встречи! — воображении. Признаюсь, мысль о ее физическом устранении пришла мне в голову довольно давно, почти сразу же, как стало окончательно ясно — я не живу вовсе, в общепринятом смысле этого слова: не делаю карьеру, не отдыхаю с друзьями, не играю в теннис, не обнимаю женщин. Разумеется, я исполняю все это, и, надо полагать, достаточно искусно, поскольку никто и никогда не заметил обмана, но подлинная моя цель далека от тех, которые преследуют нормальные люди. Собственно, они просто живут. А я живу, чтобы доказать ей. Наказать ее. Добиться, чтобы она страдала.

Очень скоро я понял: освободить от наваждения может только ее смерть.

Идея была совершенно абсурдной. Хотя как посмотреть? Поверьте, сейчас я далек от мысли прихвастнуть своими возможностями, но в принципе… они были! И есть!

В том смысле, что дружба с некоторыми людьми давала мне основание полагать: стоит только намек-нугь… Не раскрывая — упаси Боже! — истинных причин, не посвящая ни в какие подробности, да и вообще не формулируя никаких конкретных пожеланий — просто намекнуть.

Вскользь обмолвиться.

Невзначай назвать имя…

И все. Дело, полагаю, сделалось бы быстро и очень естественно, как бы само собой.

Сколько раз во время дружеской попойки или делового ленча, когда меня слезно просили об очередной услуге, взамен обещая все, что угодно, намек готов был сорваться с языка. Туманный, ни к чему не обязывающий, отточенный в формулировке, мысленно произнесенный и обыгранный бесчисленное множество раз… Так нет же! В последний момент какая-то сила запечатывала рот, готовые слоза намертво присыхали к губам. И оставался нетронутым гордиев узел, который невероятным образом петлей захлестнулся на моем горле.

Петля эта с каждым годом затягивалась все туже.

Когда дышать — в прямом и переносном смысле этого слова — было уже почти нечем, я решился. Молва о нашем докторе давно уже перевалила за кремлевскую зубчатку. Не стану испытывать на прочность его умение хранить чужие тайны, но, по моим данным, доктор пользует сегодня не одну сановную персону, не говоря уже о женах и домочадцах. Словом, не без колебаний, настроенный довольно критически, я перешагнул порог его кабинета… и оказался в этом доме. Здесь, собственно, следует поставить точку.

— Как раз наоборот. Именно здесь и начинается наша совместная работа, хотя чем ощутимее мы продвигаемся вперед — тем более уместным представляется мне термин «творчество».

— А мы ощутимо движемся вперед? — Несмотря на всеобщую эйфорию, Юлия умудрилась сохранить частицы критического настроя, о котором только что упомянул Андрей. Впрочем, сегодняшним вечером дерзости были вялыми. Похоже было, что в традиционную пикировку с Хозяином вступила она более по инерции, нежели на самом деле желая ему возразить. По крайней мере он понял это именно так и попросту не удостоил реплику ответом.

— Посему предлагаю открыть творческую дискуссию. Итак, дамы и господа, найдутся ли у вас сегодня оригинальные идеи?

— А уточняющие вопросы?

— Как всегда — только приветствуются. Не возражаете, Андрей?

— Сколько угодно!

— Скажите вот что. Вы тут обмолвились, что наводили справки о ее нынешней жизни. Так нельзя ли подробнее: что она такое сейчас, чем живет, на что, в конце концов, живет?

— И с кем?

— Да, это тоже немаловажно.

— Ну разумеется. Справки я не просто наводил, я навожу их постоянно. То есть мне периодически докладывают обо всех изменениях в ее жизни, а вернее будет сказать: об их отсутствии. Итак, по порядку. Что она такое? Ничто! Говорю отнюдь не с целью унизить ее и хоть таким способом — отыграться. Просто ничто. Без постоянной работы, практически без средств к существованию, единственное, что есть, — крыша над головой, но сейчас подумывает о том, чтобы продать квартиру и подыскать жилье поскромнее. Наивно полагает, что сможет оставшуюся жизнь существовать на проценты. Сильно сдала. Болеет. Злобствует. Но так, пассивно. Никаких митингов, оппозиционных кружков в жэке. Думаю, что, в силу прежней гордыни, не считает анпиловских старушек ровней. А может, просто устала от партийной возни.

— Но на что все же она существует? Есть какие-то случайные заработки?

— Есть. Преподает в училище при швейной фабрике, что-то гуманитарное, часов немного, занята всего один раз в неделю. На выборах помогает районной избирательной комиссии, там зацепился кое-кто из бывших функционеров, не забывают боевую подругу. Таким вот образом.

— Ясно. Вопрос «с кем?» отпадает.

— Да, как и прежде — одна.

— Быть может, как-то поиграть на теме квартиры? Одинокая женщина. Больная. Квартира довольно приличная. Случайный маклер. Мошенник, разумеется. Ну и так далее… Сейчас об этом много пишут.

— Неплохо, Таня. Будем считать, один вариант есть. Еще?

— У меня не вариант, а просто так, размышление. В данном случае руки у нас, можно сказать, почти развязаны. В том смысле, что Андрея вряд ли кто заподозрит: прошло столько лет, и он теперь так высоко… К тому же встреч с ней никогда не искал Потому вариантов, я думаю, может быть множество: от элементарной аварии лифта, утечки газа до случайного грабителя, наконец. Здесь, как мне кажется, все сгодится.

— Это верно. Но… Откровенно говоря, не обижайтесь, Вадим, не хотелось бы совсем уж примитивно…

— Браво, Андрей! Вы определенно меня радуете!

— Чем же?

— Неужто сами не понимаете? Вы только что отказались от легких и действительно — прав Вадим! — возможных в вашем случае вариантов. Это значит, что игра для вас не просто микстура, таблетка от наваждения, но истинное творчество! Что скажете теперь, ироничная наша Юлия? Я снова оказался прав, не так ли? Творчество! Воистину чудодейственный эликсир, способный излечить от всех недугов. Браво, еще раз браво, Андрей! Что ж, друзья мои, извольте продуцировать творческие идеи. Впрочем, замечание Вадима вполне справедливо и его надо тоже иметь в виду. Однако вывод из него напрашивается как раз-таки в пользу творчества. Раз руки развязаны — какой простор для фантазий!

— А я думала, мессир, вы не расслышали… Простите глупую.

— Идеи, дорогая моя! Мне нужны ваши идеи, а извинения можете оставить при себе. Впрочем, давайте так: оригинальная идея — и вы прощены! Идет?

— Согласна. Можно подумать?

— Думайте. Вы что-то хотите предложить, Татьяна?

— Да. Андрей говорил, что она теперь сильно болеет…

— Так-так. Продолжайте, пожалуйста.

— А раз болеет, значит — лечится. Возможно, ее постоянно навещают врач или медицинская сестра, это ведь несложно уточнить.

— Допустим, посещают…

— Андрей, а раньше она чем-то серьезным хворала?

— Вот уж не знаю, честное слово…

— Скажите, а у нее, у этой вашей Дарьи, вообще есть какие-нибудь слабости?

— Слабости?! Ну, если это можно считать слабостью…

Бледный рассвет нехотя сполз с небес на холодную землю.

Однако была в нем все же некая скрытая сила: чахлый и безрадостный предвестник нового дня без особого труда совладал с глухой стеной черного леса. Незамеченным промелькнул и растворился в сизом речном тумане короткий миг противэборства света и тьмы — и уж нет более неприступной стены, а только, черные на синем, проступили во влажном полумраке стройные силуэты сосен.

Но гости старого дома, как всегда, ничего этого не заметили.

Однако ж пробил час, что, впрочем, тоже стало традицией их ночных посиделок, и время напомнило о себе.

В то утро вздумалось ему присвоить себе ненадолго чужие голоса: в доме, будто разом пробудившись, дружно залаяли собаки.

Никто не испугался: гости были слишком увлечены игрой. И только Андрей рассеянно поинтересовался у Хозяина:

— Что-то случилось?

— Ничего, псы просятся на прогулку.

Тогда люди пробудились окончательно.

— На прогулку? Так уже утро?

— Да, сударыня, имею честь сообщить вам: оно наступило.

— И который же теперь час?

— Семь часов тридцать восемь минут. — Вадим бегло взглянул на часы. — Засиделись, однако. Пора и честь знать.

— Друзья мои, я вас не гоню, но, откровенно говоря, день мне сегодня предстоит не из легких…

— И когда же теперь?..

— Как всегда, если нет других предложений.

— Есть другие. Давайте завтра, то есть — сегодня. Вечером, попозже? А?

— Исключается. Не ранее «гем через два дня, а может, и три, я еще не решил.

— Но почему?

— Все должно идти своим чередом. Суета неуместна и, пожалуй, даже опасна. Учитесь ждать. Овладевшие этим искусством, как правило, изрядно преуспевают в жизни.

Юлия снова собиралась что-то возразить Хозяину.

Но не успела: лай собак стал оглушительно громким, они возились где-то рядом и, казалось, вот-вот возникнут на пороге гостиной.

— Не пугайтесь, — Хозяин, как всегда, был предупредителен, — и задержитесь на пару минут. Борис как раз выводит их на прогулку.

— Борис? Ах да… — задумчиво протянула Юлия. — Совершенно про него забыла. Даже странно…

— И я забыл.

— Я помнила про то, что кто-то живет у доктора, но вот имя… действительно, Борис…

Они еще некоторое время поговорили на эту тему, с изумлением повторяя имя Борис, словно пробуя его на вкус и так, и эдак, как нечто незнакомое вовсе.

Хозяин в беседе участия не принимал.

Укрывшись в тени громоздкого буфета, он внимательно наблюдал за своими пациентами и… улыбался.