Ничего странного не было в этих звонках.

Звонил, разумеется, Вадим.

Звонил и молчал.

Сначала — ранним утром.

Пронзительная трель допотопного хозяйского телефона разбудила ее немедленно. Ощущение было такое, словно кто-то бесцеремонно схватил за шиворот, выдернул из уютного сонного царства и, основательно встряхнув, грубо окунул в неприветливый мир, изрядно выстуженный за ночь.

Чахоточный рассвет блуждал по мокрым крышам, искренне недоумевая, кому и зачем он здесь понадобился.

— Алё? — Спросонья голос прорезался с трудом. На секунду Ирине показалось, что на том конце провода ее просто не расслышали. — Алё? — повторила она громче, хотя уже знала: это не так. — Говорите! — Снова тишина и невнятные звуки чужого присутствия. — Ну что же ты молчишь?! — Она обращалась уже непосредственно к Вадиму, который — в том не было сомнений — жадно ловил каждое слово. Он снова не отозвался. — Свинья. — Сказано было без гнева и даже без злости — устало.

Она положила трубку, не сразу нащупав рычаг телефонного аппарата.

Приподняться не было сил. И желания.

Звонок был иезуитским.

Кому-кому, а Панкратову хорошо было известно, что резкие пробуждения действуют на нее самым удручающим образом. Ирина всегда просыпалась самостоятельно, без будильника, приблизительно в одно и то же время. Если же необходимо было встать намного раньше, начинались проблемы. Плохое настроение, апатия и головная боль на весь предстоящий день были обеспечены. Будильника она смертельно боялась. Ночных звонков — в дверь или по телефону — тоже. И испытывала приступ животного ужаса всякий раз, когда в таинство ночи врывались пронзительные вопли сирен — бдительных стражей автомобильного стада, коротающего ночь под окнами.

Вадим считал это блажью. Как, впрочем, и многое другое, что чувствовала и переживала Ирина.

Однажды она натолкнулась на статью, в которой черным по белому было написано, что стремительное пробуждение, вызванное внезапным, резким импульсом, неизменно ввергает человека в стресс. Разумеется, сила стресса у каждого своя и зависит от множества факторов… Это были уже детали.

Вадима она встретила, размахивая развернутой книжицей журнала.

— Ну, что там еще?

— А ты почитай. Здесь немного. И никакая у меня не блажь! Вот!

Он бегло пробежал статью. Фыркнул. И, ничего не сказав, легонько стукнул ее журналом по голове.

Фривольный жест в системе их взаимоотношений значил многое. Он выражал ироничное одобрение, что было проявлением симпатии едва ли не высшего порядка.

Разумеется, этого он не забыл. Значит, действовал с определенным и очень злым умыслом.

Второй звонок настиг ее на службе.

Дежурное приветствие натолкнулось на знакомую живую тишину, наполненную осторожным дыханием, близкими шорохами и слабыми отзвуками пространства, которое окружало звонившего.

В приемной, как всегда, толпились люди.

Это лишало Ирину возможности выплеснуть все, что кипело сейчас в душе: день был безнадежно испорчен.

Только и бросила в трубку:

— Вас не слышно, перезвоните. — Подлинный смысл, однако, ощутимо сквозил в тоне.

Он понял.

Короткие гудки отбоя раздались немедленно.

Следующий звонок оказался самым изощренным.

И подлым.

Обедали сотрудники секретариата, как правило, в крохотном недорогом кафе по соседству. Здесь вкусно кормили, а кроме того, хотелось, пусть и ненадолго, сбежать из царства холодного авангарда, который безраздельно господствовал в офисе, в иной мир, разительно на него не похожий. Старая московская улица напоминала лоскутную дорожку: вдоль нее, наседая друг на друга, теснились крохотные магазинчики, палатки, лотки. Между ними струилась пестрая толпа.

Знакомый официант, почти приятель, уже через пару минут расставил на столике тарелки, ловко разметал приборы, принес закуски, хлеб, два томатных сока, одно светлое пиво и стремительно исчез до той поры, когда наступило бы время подавать горячее.

У судьбы, однако, были свои планы.

Все сложилось иначе, и официант вернулся к столику гораздо раньше: минут через пять, не более. Вид у парня был встревоженный.

— Тут вот какое дело, Ир. — Смотрел он сочувственно, а говорил вопреки обыкновению, с трудом подбирая слова. — Звонили из вашего офиса. Просят как можно быстрее вернуться.

— Да в чем дело-то? — всполошились подруги.

— Они хоть сказали, что случилось?

Ирина молчала, предчувствуя недоброе.

— Да, в общем, сказали… Волноваться только не нужно, еще ничего не случилось, это точно. Бабушку забрала на улице «скорая»… Кто-то из врачей звонит в офис… и, я так понял, ждет на трубке…

Ирина уже летела по улице.

Ног не было, она стремительно перемещалась в пространстве, будто паря над землей. Зато сердце оставалось на месте. И заявляло о себе все ощутимее.

Легким не хватало кислорода, а дыхание, как назло, лихорадочно захлебывалось, зависая в бесконечности.

И раскаленная лава затопила солнечное сплетение.

По мраморным ступеням центральной лестницы она карабкалась уже на последнем издыхании. Суровые охранники провожали ее хмурыми взглядами, в которых, однако, сквозило сочувствие.

Дежурный секретарь ждала на пороге приемной. Она была так напугана, что не произнесла ни слова, только кивнула на телефонную трубку, ожидавшую на столе, рядом с аппаратом.

Та вдруг показалась Ирине змеей.

Перекрученный шнур сложился совершенно змеиными кольцами, а плавно изогнутый корпус был головой. Мерзкая тварь ловко притворялась неодушевленным предметом. Но хищная пасть уже полнилась смертельным ядом — змея терпеливо дожидалась, когда ее возьмут в руки.

— Я слушаю вас, — выдохнула Ирина.

Тишина была ей ответом.

Мысли о Панкратове бродили пока где-то далеко, не задевая сознания.

Ирина перевела дух.

В конце концов тому, кто ждал на другом конце провода, это могло наскучить и он просто отложил трубку в сторону.

— Я слушаю вас, говорите! — произнесла она более отчетливо и приготовилась к ожиданию. Но не выдержала, сорвалась, закричала звонко и отчаянно: — Говорите, черт возьми! Куда вы там подевались?!

Вопль, как ни странно, возымел действие.

Трубка отозвалась глубоким тоскливым вздохом.

И все сразу стало на свои места.

Потом Ирина рыдала, выкрикивала оскорбления, яростно, но неумело бранилась.

Словом, это была самая настоящая истерика.

Новый босс, недоуменно выглянувший из кабинета, застыл изваянием. Его появление, однако, подействовало благотворно: истерика прекратилась так же внезапно, как началась. Плечи женщины еще судорожно вздрагивали, она шумно втягивала в себя воздух, из глаз быстро катились последние слезы, но крик оборвался. Коротким жестом она прижала ладони к лицу, глубоко всхлипнула и, опустив ладони, виновато взглянула на патрона:

— Простите, Максим Сергеевич. Нервы разыгрались. Бабушку прямо с улицы забрали в больницу, но толком никто ничего объяснить не может. Разрешите мне уйти, пожалуйста.

— О чем речь? И послушай, может, нужно подтянуть специалистов? Или вообще перевести бабулю в хорошую клинику? Не стесняйся: на этот случай у нас имеются специально обученные люди…

— Пока не знаю. Вот съезжу, разберусь на месте…

— Ну, добро. Кстати, возьми машину и на всякий случай пару наших ребят… Сейчас дан команду.

В вестибюле Ирину догнал запыхавшийся начальник службы безопасности:

— Литвак! Ты куда мчишься? Велено доставить с эскортом. Шесть секунд: все будет готово.

— Знаешь что, Миша, не надо машины и ребят тоже не надо. Мне так будет спокойнее. Честное слово.

— Но шеф распорядился…

— А ты ему ничего не говори. И не переживай, сам он вряд ли вспомнит.

— Ну, если ты отказываешься…

— Отказываюсь. Миша.

— Дело хозяйское…

Уже у самых дверей он настиг ее снова:

— Ты вот что, скажи-ка на всякий случай: в какой бабушка больнице?

— В Первой градской, на Ленинском…

— Понял.

Такси явилось по первому зову.

Ирина быстро нырнула на заднее сиденье и, только оказавшись в салоне, назвала адрес.

Предосторожность была не напрасной.

В этот день у деятельного Миши имелись определенные виды на резервную машину, отказ заплаканной секретарши пришелся как нельзя кстати. Не случись этого, шеф службы безопасности вполне мог поинтересоваться ее маршрутом. И был бы несколько озадачен.

Ирина направлялась в Сокольники.

Впрочем, никакого криминала в том не было.

С детства парк служил ей укрытием от житейских невзгод и своего рода жилеткой для слез. Увязший в снегу и омытый дождями, пронизанный лучами яркого солнца, плетущими в содружестве с густыми кронами деревьев затейливое кружево на асфальте аллей, щедро раззолоченный осенью — он был неизменно приветлив и доброжелателен. Возможно, что таким он был для всех завсегдатаев и даже случайных прохожих встречал с симпатией, но Ирине хотелось думать, что любовь старого парка принадлежит ей безраздельно. Он был ее исповедальней, но, если в том была нужда, мог обернуться лекарем и бережно врачевал глубокие раны и легкие царапины души. Парк был старинным, проверенным другом: Ирина всегда находила приют в лабиринте бесконечных аллей и могла пользоваться его гостеприимством сколь угодно долго. Стоило только подумать о еде, как поблизости немедленно обнаруживалось стеклянное кафе, или маленький уютный ресторанчик, или, на худой конец, крохотная палатка, торгующая горячими сосисками, цыплятами-гриль, пиццей или горячими пирожками. Если же вдруг наваливалась усталость, заботливый хозяин тут же любезно предлагал одинокую скамейку, будто специально припасенную в укромном месте.

Словом, в тяжелые минуты жизни Ирина ехала в Сокольники. И долго, до полного изнеможения бродила по старому парку, жаловалась на жизнь и вопиющую несправедливость судьбы. Случалось, горько плакала.

Исповеди давались ей легко: здесь не было нужды подбирать слова и постоянно контролировать речь, дабы ее не истолковали превратно.

Парк слушал внимательно, сочувственно кивая тяжелыми ветвями старых деревьев. Иногда устремленные в поднебесье сосны осуждающе покачивали кронами. И уж совсем редко откровенно выражал несогласие, призывая на помощь внезапный порыв ветра, который немедленно приводил деревья в состояние крайнего возбуждения, а солнце сердито задергивал плотной занавеской, сотканной из сизых туч.

Но и таким любила Ирина свой парк.

За долгие годы она в совершенстве освоила его язык и теперь понимала старика с полуслова, берегла его и старалась не беспокоить по пустякам.

Было еще одно обстоятельство, делавшее Сокольники особо привлекательным для нее местом. Пугливая, осторожная, а временами — откровенно мнительная, Ирина здесь никого и ничего не боялась. Не раз и не два приходила она в парк поздним вечером, оставалась до глубокой ночи, забредала на самые глухие просеки и отсиживалась в дальних аллеях.

Никто не нарушал уединения.

В конце концов Ирина окончательно уверовала в то, что парк ее бережет, укрывая от чужого, праздного любопытства и людской злобы.

День был пасмурным.

Накрапывал мелкий, навязчивый дохдь. Впрочем, безрадостное и монотонное это занятие изредка ему надоедало и он прекращался, но промокший, насупленный город этого не замечал: воздух был насыщен влагой, и холодная сырость, до краев заполнявшая пространство, мало чем отличалась от пелены моросящего дождя.

Мокрые аллеи встретили ее радушно, насколько это было вообще возможно в обстановке общего уныния и слякотной грусти.

Прогулка, однако, не заладилась.

Очень скоро Ирина озябла, но, как обычно, сразу же обнаружила пристанище, в котором можно было укрыться от промозглой сырости.

Маленькое стеклянное кафе-аквариум на фоне густой темной листвы казалось приветливым фонариком. Фонарик слабо теплился зыбким светом и недвусмысленно приглашал на огонек.

Когда-то — в ту пору Ирина еще училась в школе — в аквариуме размещалась скромная пельменная.

Полногрудые женщины с распаренными потными лицами сноровисто метали на хромированный прилавок щербатые тарелки с комочками бледного теста, сдабривая их по желанию клиента сметаной, маслом или уксусом. Пельмени варили здесь же, за прилавком, в огромных котлах, отчего воздух в помещении был всегда горячим и влажным, как в бане.

Теперь в жизни «стекляшки» наступил новый этап.

Пельменями здесь больше не кормили. Зато в раскаленном песке варили настоящий турецкий кофе, к нему предлагали вполне достойные напитки и крохотные пирожные — птифуры. Можно было заказать бокал неплохого вина и закусить свежими фруктами или ломтиками французских сыров. Можно — попросить бармена приготовить сложный экзотический коктейль.

Никаких щербатых тарелок. Приличный фарфор и тонкое стекло.

Но более всего преобразился интерьер: тяжелые, бордового шелка шторы задрапировали старомодное стекло, в тон им были скатерти и обивка удобных кресел. На столах тускло поблескивала стилизованная под старину латунь: свечи в подсвечниках были тоже бордовыми. Их немедленно зажигали, как только новый посетитель усаживался за стол.

Заведение именовалось кофейней.

Сейчас здесь было тихо и пусто: погода не располагала к прогулкам, значит, не было и посетителей.

Парк в очередной раз не подвел.

Чашка крепкого кофе, глоток коньяка, быть может, и одиночество — это было именно то, что требовалось.

Моложавая барменша немедленно появилась возле стола и чиркнула зажигалкой — новорожденное пламя свечи, пробуя силы, пугливо затрепетало.

Ирина заказала кофе, коньяк, птифуры.

Машинально провожая барменшу взглядом, она вдруг с удивлением обнаружила, что в зале находился еще некто. Впрочем, заметить этого посетителя сразу было довольно сложно и почти невозможно разглядеть как следует.

Быть может, бессознательно — интуиция, однако, придерживалась иного мнения! — он занял самый неприметный и, главное, явно неудобный стол, неудачно втиснутый в темном углу, между глухой стеной и стойкой бара. К столику удалось примостить только два кресла, но этот странный человек — опять же! — выбрал из них самое неудобное.

Выходило так, что он сидел спиной к залу, был почти невидим, но и сам лишен возможности наблюдать за происходящим.

«Странно, — без особого, впрочем, интереса подумала Ирина, — случается, конечно, что люди не хотят привлекать к себе внимание. Но сами, как правило, стремятся достичь наилучшего обзора. Этот же вообще отгородился от мира».

Она попыталась разглядеть его получше.

Но взгляду доступны были только худая сутулая спина и макушка низко опущенной головы. В полумраке невозможно было различить даже цвет волос незнакомца, не говоря уже о том, чтобы понять, что собой представляет темное одеяние, плотно облегающее согбенную спину. Картинку кое-как дополнили смутные, ни на чем не основанные ощущения. Казалось, что человек, а вернее, мужчина — хотя даже в этом не было уверенности! — стар, болен и беден.

«Зачем тогда пришел именно сюда? Кофейня — не из дешевых, — по инерции продолжала размышлять Ирина. — В парке полно заведений попроще…»

Продолжить она не успела.

Неоконченная мысль бесследно растворилась в пряном благоухании свежесваренного кофе. На столе появились маленькая чашка, пузатый коротконогий бокал и вазочка с крохотными пирожными, точными копиями традиционных эклеров, «корзиночек» и «картошек».

Ирина полностью погрузилась в невеселые размышления, которые, впрочем, несколько подсластил действительно вкусный кофе.

Она допивала уже третью чашку и всерьез размышляла над тем, не заказать ли еще порцию коньяка, когда сонную тишину кофейни прорезал визг тормозов.

Он ощутимо царапнул слух и немедленно вызвал в сознании самые неприятные ассоциации: рискованная погоня, дорожное происшествие, авария, кровь, смерть.

Барменша немедленно выпорхнула из-за стойки, слегка отодвинула штору, отчего в просвете бордового шелка, словно на экране телевизора, возникла занятная картинка.

Блеклые краски дождливого дня расступились, давая место алому пятну, возникшему прямо у ступеней кофейни.

Машина была низкая, распластанная по асфальту, отчего напоминала гигантскую краснокожую жабу. Влажные бока жабы, как и полагается, скользко поблескивали — блестящий корпус роскошного авто щедро окропил снова зарядивший дождь. Одна лишь деталь не вписывалась в облик холоднокровной рептилии: от разгоряченной машины шел пар, неохотно растворяясь в холодном мареве дождя. Само по себе появление дорогой спортивной машины давно уж не могло никого удивить, тем более — в Москве. Но то обстоятельство, что она так бесцеремонно ворвалась на заповедную территорию парка, где изредка появлялись только служебные автомобили и скромные в большинстве своем машины обслуживающих парк людей, обескураживало.

Водитель между тем покинул салон — коротко пискнула включенная сигнализация — и неспешно, будто мерзкий дождь даже не посмеет к нему прикоснуться, направился к стеклянной двери.

Барменша стремительно возвратилась на свое место.

— Добрый день, — громко и отчетливо вымолвил посетитель, обращаясь вроде бы ко всем сразу, но ответила ему только женщина за стойкой. — Послушайте, дорогая моя! — Незнакомец по-хозяйски, вполоборота облокотился на стойку. Взгляд его напряженно пронизывал пространство, медленно скользя по пустым столикам. — Я тут у вас назначил встречу одному милому созданию, однако, негодяй, опоздал на целых тридцать минут. Она что же, вообще не появлялась или в обиде ушла?

— Кто? — Барменша была заинтригована. К тому же новый посетитель явно не оставил ее равнодушной.

Дело здесь было не только в красивой машине, хотя ее, вне всякого сомнения, сразу же оценили по достоинству.

Однако и владелец оказался хорой. Он был похож сразу на нескольких голливудских актеров из первой десятки, однако красота была какая-то ускользающая. Потому, наверное, Ирина, исподволь разглядывавшая пришельца, никак не могла вспомнить, на кого именно, хотя ощущение сходства было устойчивым. Именно оно, а вовсе не придирчивый осмотр, рождало представление о сильном, волевом, немного уставшем мужчине. Это был типичный одинокий волк — еще один голливудский штамп! — демонстративно циничный, порой откровенно жестокий, в душе — тонкий романтик, философ и эстет.

Таким было первое впечатление.

— То есть как это — кто, прелесть моя? Милое создание — девушка, которой я назначил здесь свидание.

— Не знаю, что вам и сказать…

— Правду, разумеется, и ничего, кроме правды.

— Порог этого заведения сегодня переступили всего три девушки. Все они — перед вами. Выбирайте!

— Вот, значит, каким образом стоит вопрос? Что ж, любопытно! Значит, четвертая даже не появилась?

— Может, она тоже опаздывает? — немедленно разжалобилась барменша.

— Это вряд ли. Но — чем черт не шутит! Значит, кофе, коньяк и сигару.

— Сигар нет.

— Напрасно. Приятная штука.

— Садитесь за стол. Я принесу. Коньяк, кстати, какой?

— Вы безупречны, солнце мое! Но — правы проклятые скептики! — нет в мире абсолютного совершенства. Про коньяк надо было спрашивать сразу, как только я его упомянул. А теперь я точно знаю, что во всех бутылках у вас один-единственный. Мытищинский? Или молдавский?

— Да что вы?!

— Неужели польский?! Тогда, можно сказать, повезло. Плесните польского!

— Да что вы такое говорите? На весь товар имеются сертификаты, могу предъявить. — Барменша возмущалась не всерьез. Кокетничала, отлично понимая, что никаких сертификатов он смотреть не станет и коньяк пить будет, даже мытищинский. Такой у мужика нынче кураж, видно за версту.

— Увольте! Устыдился, раскаялся, верю вам на слово. Дайте коньяку, а?

— Какого?

— На ваш вкус! Или нет — самого дорогого! Идет?

— Как прикажете…

Ответом была обворожительная улыбка.

Потом красавец стремительно развернулся, шагнул в полумрак зала и вдруг очутился возле Ирины.

— Вы позволите? — Он легко отодвинул тяжелое кресло, но не садился, дожидаясь ответа. — Согласитесь, это глупо, когда два человека явно бездельничают и скучают, но пьют свой кофе за разными столиками в совершенно пустом кафе?

— Не соглашусь. Это нормально. Люди ведь незнакомы.

— Это надо понимать, как пошел вон? Или все же: садитесь, но извольте вести себя прилично?

— Хорошо, пусть будет последнее — Ирина не устояла и даже улыбку не смогла сдержать, хотя мысленно незнакомцу уже были навешены целых три нелицеприятных ярлыка: хам, пижон и бабник.

— Lovely! Вы дарите мне надежду. Премного обязан. Но позвольте прежде соблюсти приличия: Георгий Борн, продюсер, тридцати пяти лет от роду, в настоящее время — холост, от первых браков — двое детей… девочки… Достаточно для начала?

— Более чем.

— Ну и?..

— Ирина.

— Просто Ирина. Что ж, для начала тоже — более чем…

Узкий просвет между шторами, второпях оставленный барменшей, из бледно-серого стал ярко-синим.

Близился вечер.

В остальном время вело себя как-то странно. Оно катилось неспешно и старалось как можно реже напоминать о себе. Только барменша, которую Георгий Борн небрежным, но одновременно ласковым жестом подзывал к столику для того, чтобы спросить еще кофе, коньяка и птифуров, непроизвольно отмеряла некие вехи. Но что это были за вехи, какова их протяженность, равновелики они или заметно отличаются друг от друга? Ирина не понимала.

Однако ж пробил час — время все же вмешалось.

— Черт! — Взгляд Георгия вроде случайно упал на часы, и он досадливо поморщился.

— Опаздываешь? — Ирина хорошо знала это «случайное» скольжение глаз по запястью. В прошлой жизни оно всегда оборачивалось небрежным «пока», обидой, тоской и одиночеством. И теперь сердце болезненно сжалось.

— Да. Встреча. Но очень короткая. Прямо здесь, в Сокольниках, на конюшне: лошадок нужно отобрать для съемок. Слушай, я не хочу сейчас расставаться. Поедем со мной, а? Ты посидишь в машине или погуляешь поблизости. Дождь вроде перестал, а там пруды красивые. Знаешь?

— Знаю. Красивые.

— Так поехали, а? Очень тебя прошу!

— Поехали.

— Правда?! Слушай! Ты хоть представляешь себе, что ты за прелесть?

Они дружески распрощались с приветливой барменшей, Георгий не поскупился на чаевые, но та, улучив момент, по-свойски подмигнула все-таки Ирине: дескать, давай, подруга, действуй, у меня не сложилось, так уж ты своего не упусти! Широкой души, судя по всему, была женщина.

Снаружи тонко и жалобно вскрикнула сигнализация, а вслед за ней ретиво взревел мотор: Борн ухарски рванул с места.

И сразу же зашевелился в своем углу странный человек, доселе — безмолвный и неподвижный, как восковая фигура в знаменитом лондонском музее. Он с трудом выбрался из-за стола, не сразу совладав с массивным креслом и путаясь в полах длинного и тяжелого, не по сезону, пальто. Но, оказавшись на свободе, неожиданно быстро засеменил к столику, из-за которого только что поднялись Ирина и Георгий. Грязную посуду еще не убрали, и нескладная фигура в черном хищно склонилась над остатками чужого пиршества. Недопитый коньяк в одной из рюмок она проигнорировала, зато несколько маленьких пирожных, оставленных в вазочке, были немедленно схвачены и судорожно отправлены в рот — только мелькнули над столом мертвенно-бледные, тонкие и костлявые пальцы.

— Тебя, может, покормить, бабушка? — Барменша, молчаливо наблюдавшая всю сцену, неожиданно разжалобилась.

Но странная особь вопроса вроде бы не расслышала. Торопливо дожевывая пирожные, она проворно семенила к выходу, но возле самой двери вдруг остановилась. То ли вспомнила что-то важное, то ли, напротив, забыла и пыталась вспомнить. Несколько секунд она неуклюже топталась на месте, потом внезапно обернулась назад, полоснула барменшу коротким диковатым взглядом исподлобья и… исчезла, бесследно растворившись в синих сумерках.

— Пресвятая Богородица, спаси и помилуй! Да что же это такое? — только и смогла вымолвить женщина, которую взгляд побирушки поверг в полное замешательство, близкое, впрочем, к откровенному страху, если не ужасу.

— Ты с кем это, Лен? — В зал выглянула пожилая женщина-посудомойка.

— Да эта или этот, черт теперь разберет… Сидела полдня, всего-то и взяла — три чашки кофе, и я в полной уверенности была — чокнутая старуха. А сейчас как глянет… Господи, твоя воля! Вроде мужик, но странный такой, глаза белые, как у покойника.

— Типун тебе! И не рассчиталась, что ль?

— Что?

— Не рассчиталась, спрашиваю?

— Вот еще! Рассчиталась, конечно. Платила за каждую чашку отдельно. Сразу, как я подавала.

— Ну и чего тогда всполошилась?

— Говорю же, не понимаю теперь: баба это была или мужик?

— Чудная ты, Лен! Нашла чему удивляться: старики, они ж во всем как дети малые — тех тоже поди разбери в одежке: мальчик иль девочка? А то сама не замечала?

Барменшу ответ не устроил, но спорить она не стала. Только качнула неопределенно головой и надолго задумалась.

Стремительная красная машина между тем отчаянно пробивалась сквозь глухие сокольнические просеки, пружинисто подпрыгивая на кочках и опасно проваливаясь в глубокие рытвины, которые возмущенно плевались фонтанами дождевой воды, впрочем, уже обратившейся в липкую дорожную грязь.

В тупике, у железных ворот, машина наконец встала, трубным ревом клаксона возвещая о своем прибытии. Старик сторож немедленно выглянул из своей будки и, не задавая вопросов, привел в действие какой-то механизм. Ржавые створки обреченно застонали, содрогнулись и лишь потом тронулись в путь, нехотя освобождая проезд.

— Черт бы побрал старого дурака! Привык, что я всегда въезжаю, и теперь даже не спрашивает. Посиди, пойду скажу, чтобы закрыл ворота и приглядывал за тобой. Мало ли что?! Такая красавица в такой машине…

— Не надо. Ты заезжай, как привык. Я пойду на пруды, подышу воздухом.

— Уверена, что это правильное решение?

— Почему — нет? Я действительно люблю эти места.

— И не боишься?

— Кого?! — В голосе Ирины было столько искреннего недоумения, что Бори, хотя и не был пока посвящен в тайну ее волшебного родства со старым парком, продолжать не стал.

Синие сумеречные тени заметно сгустились, готовые окончательно раствориться во мраке надвигающегося вечера. Он уже опустился на землю, но таился до поры в густых кронах деревьев и в пышном кустарнике, под лавочками и в мокрой полегшей траве.

Сумрак распластался на поверхности небольших илистых прудов, отчего казалось, что они до самой кромки наполнились страшной черной водой, просочившейся невесть из какого подземелья.

Впрочем, пруды и на самом деле были сейчас полноводны, как никогда: затяжные дожди в этом году пролились на землю до срока, и холодная вода уже который день падала с небес.

Вдоль прудов тянулась узкая тенистая аллея, обычно приветливая и уютная. Сейчас она выглядела хмурой, и где-то в глубине, как грозовые тучи, уже парили над ней рваные клочья тьмы.

Ирина, однако, нисколько этого не страшилась. Дождь — слава Богу! — снова взял тайм-аут, и она готова была бродить вдоль прудов еще очень долго, а вернее, ровно столько времени, сколько потребуется Георгию Борну для отбора лошадок.

Она уже со всем смирилась.

И была в том смирении неправдоподобно, отчаянно счастлива.

Мыслям вдруг стало тесно в голове, были они какие-то рваные, как вечерний сумрак в глубине аллеи, неожиданные и непоследовательные. Но это броуновское движение нисколько не тяготило.

Так и шагала она вдоль печальной аллеи, ступая рядом с кромкой черных прудов. И снова содрогалась душа в трепетном ожидании, однако ж, не в пример прошлому, это — было светлым и радостно-нетерпеливым.

Оттого, наверное, Ирина сразу же чутко уловила тихие шаги за спиной. Под покровом густого сумрака кто-то догонял ее, ступая легко и скоро.

— Что это он без машины? — Удивление было мимолетным. На самом деле Ирине была глубоко безразлична его надменная красотка. Не к ней же, в конце концов, так спешил сейчас Георгий Борн.

Темный силуэт возник неожиданно и совсем рядом.

— Ну как… «…лошадки»? — хотела поинтересоваться Ирина, но губы вдруг сделались тверди и непослушны.

Из синего мрака на нее жутко глядели чужие глаза.

Эти глаза не могли принадлежать обыкновенному бродяге, грабителю, убийце и вообще — живому человеку. Широко распахнутые, белые, неподвижные — это были глаза ночного кошмара.

Жуткого оборотня.

Упыря, презревшего ледяной могильный приют.

Что-то страшно просвистело в воздухе над ее головой.

Густая темень взорвалась короткой ослепительной вспышкой.

И наступило забвение.

Твердые ледяные пальцы между тем крепко вцепились в безжизненное тело, раскачали его, легко удерживая на весу, будто палач, внезапно обезумев, вздумал убаюкать окровавленную жертву, и сильным броском метнули в непроглядную темень.

Оттуда раздался громкий всплеск: темные воды безропотно приняли страшный дар и надежно его укрыли.