Минуло двое суток, и гости снова съезжались к старому дому.

На этот раз встреча состоялась точно в назначенный срок, но все равно ожидание их измотало.

Странный эксперимент действовал как наркотик, отравляя сознание участников и обрекая их на нестерпимую жажду новой порции острых ощущений.

Хозяин констатировал это с удовольствием, наблюдая из окна, как вся четверка быстро и нервно движется к дому.

Это была уже половина успеха.

Добрая половина.

Накануне, снова обзвонив их лично, он тем самым сознательно обострил ощущение таинства происходящего. Впрочем, это стало скорее сверхзадачей, что же до причины, лежащей на поверхности, то на первый взгляд она была очевидна. Хозяин интересовался готовностью каждого до конца поведать свою историю.

Оказалось, что в принципе готовы все.

Получив, таким образом, возможность выбирать, он остановился на Вадиме.

Хозяин отошел от окна ровно в ту минуту, когда гости поднимались по ступеням крыльца, и встретил их на пороге гостиной, которая, как и в прошлый раз, была готова к приему.

Ставшая уже привычной атмосфера подействовала на гостей благотворно. Они немедленно успокоились, расселись по своим местам, и Татьяна мелодично зазвенела посудой, разливая чай.

Однако идиллическому настроению, похоже, не суждено было воцариться надолго. Дом упорно не желал умиротворения и покоя, изощренно изобретая все новые способы выбить людей из колеи, испугать их, а то и вовсе затянуть в омут удушливого ужаса.

Откуда-то из своих таинственных темных глубин он исторг громкий неприятный звук, который поначалу мог быть истолкован как угодно. То ли заскрипели несмазанные петли открывшейся во мраке двери. То ли где-то в глубине дома затянули унылую мелодию. То ли испуганно закричал проснувшийся в темноте ребенок. Звук, однако, набирал силу, и уже в следующую минуту пришла пугающая определенность: в доме кто-то злобно, тоскливо выл. Одного только было не разобрать: зверь или человек — и от этого становилось еще страшнее.

— Святая Мадонна! Вы и сейчас скажете, что это птица? — Юлия, как всегда, отреагировала быстрее прочих.

— Какая там птица! Это какой-то зверь, и он — рядом.

— Или человек.

— Успокойтесь, друзья мои. Я не томлю в подвале узников и не развожу привидения вместо кактусов. Вас напугали мои собаки.

— У вас есть собаки? Странно!

— Почему же странно?

— Ну, вы не производите впечатления любителя животных.

— Очень справедливое наблюдение. Но ведь я не сказал: мои любимые собаки. Однако, если вы обратили внимание, территория вокруг дома не огорожена забором, как принято в этих местах, охраны у меня тоже нет. Дом охраняют собаки, но пока вы здесь, я счел за благо посадить их под замок. Сторожат меня звери серьезные.

— И сколько же их?

— Двое.

— Ротвейлеры? Доберманы? Овчарки?

— Не угадали, и даже не пытайтесь. Порода редкая, я привез их из Италии. Называется кане-корсо.

— И что они такое?

— Родственники мастино-неаполигано. Только мастино в Древнем Риме готовили для охоты на львов и участия в гладиаторских боях. А этих — исключительно для охраны императоров. Но самое главное: собаки мыслят!

— То есть?

— Они самостоятельно принимают решение, угрожает ли хозяину опасность. Определяют, от кого она исходит и насколько велика. И в зависимости от этого действуют, не дожидаясь команды.

— Но это же опасно! Кто может поручиться, что решение будет правильным? Это ведь животные…

— Два тысячелетия незапятнанной истории породы — чем не порука?

— И что, ни одного случая?..

— Представьте, ни одного. По крайней мере известного человечеству.

— Ну, знаете ли, это тоже не критерий… Все однажды происходит впервые.

— Согласен, поэтому они и сидят взаперти, когда в доме посторонние люди.

— А они не могут как-нибудь… выйти?

— Это исключено. Успокойтесь же наконец! И начнем работать. Звери, к слову, пошли вам навстречу. Вой действительно прекратился, так же неожиданно, как возник.

Сыграв очередную страшную шутку, дом на некоторое время затих.

— Так что же, Вадим, вы готовы?

— Думаю, да.

— Так с Богом! Мы слушаем внимательно.

— Что ж… Начинать, как я понимаю, следует с того места, на котором вы, доктор, остановились.

— Именно так.

— Но видите ли, здесь, собственно, можно ставить точку. Потому что с той поры в моей жизни ничего не менялось. Наверное, можно было немного напрячься и кое-что сохранить: были, что называется, заначки в зарубежных банках, имелось кое-какое имущество, зарегистрированное на подставные лица, задействованы были хитрые финансовые схемы, распутать которые было непросто, и в любом случае на это требовалось время.

Словом, прояви я оперативность, положение сейчас не было бы таким плачевным.

Но какая там оперативность?! Какие схемы?! Мозг был занят одной-единственной задачей: как вернуть эту женщину?

Боже правый! Какие только решения он не предлагал! Одно безумнее другого!

Но я был слеп, и глух, и безумен, именно в такой последовательности и — все сразу. Каждый новый вариант казался гениальным, и очертя голову я бросался претворять его в жизнь.

Первые дни и месяцы, конечно, были самыми тяжелыми. Я метался, как раненый зверь, простите уж за банальность. Но я правда был ранен, и ранен очень сильно, предательски, в спину — опять банально! — но мне так казалось, да, собственно, кажется и теперь.

Страсти разыгрались не на шутку. Причем самые противоречивые. То я страдал от любви и ревности. То — от ненависти и… ревности. То — от жалости к себе и ревности. То — от ярости, что меня — меня!!! — так дешево «развели», и опять же от ревности.

Словом, ревность присутствовала всегда, и вместе с ней сумасшедшее желание возвратить Ирину.

Причем немедленно, сей же час! Вообще-то «желание» — слабо сказано. Это была скорее потребность, такая же насущная, как потребность дышать. Много глупостей натворил я в тот период. Но он закончился. Однако лучше не стало. Скорее — наоборот, стало хуже. Потому что страсти остались при мне, только ушли вглубь, въелись, впечатались, дали метастазы.

Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Боль свежей раны и раны запушенной, загноившейся, которую пожирает гангрена. — это ведь совсем разные ощущения, не так ли? Впрочем, внешне все стало более пристойно.

Ирка тоже несколько успокоилась. По крайней мере не бегала от меня как сумасшедшая, перестала скрываться. Кстати, новое ее жилье, одна мысль о котором доводила меня до истерики, оказалось крохотной однокомнатной квартиркой. Причем дешевая, запущенная квартира с тараканами, правда, в центре, недалеко от Белорусского вокзала, не была куплена или хотя бы арендована для нее новым руководством — Ирина нашла ее по объявлению, когда поняла, что в дальнейшем может рассчитывать только на собственные силы и та квартира, которую снимал я, стала непозволительной роскошью.

При этом она…

Видите ли, я до сих пор не очень понимаю: поступала ли она так сознательно, чтобы растянуть пытку во времени?

Или пыталась банально попридержать меня на всякий случай, мало ли как все обернется в дальнейшем?

Или теплилась еще в ее душе элементарная жалость, как отголосок прошлой любви?

Не знаю.

Но она не гнала меня окончательно и вроде давала время исправиться, заслужить прощение. Короче, она почти всегда внимательно слушала, когда я прибегал с очередным спасительным вариантом, и без особого энтузиазма, но все же соглашалась дать еще одну возможность реабилитироваться.

Беда, однако, заключалась в том, что идеи были завиральными от начала до конца. Все варианты строились на больных фантазиях. А если быть совсем уж честным, то каждый раз я пытался ее обмануть.

Причина была проста: реальные возможности таяли. И таяли стремительно.

К тому же «замутить» какой-то новый проект я мог, только изрядно потрудившись, как в прошлые голы, бросив на прорыв все свои умственные и физические силы. С той лишь разницей, что тогда цена победы исчислялась миллионами. Долларов, разумеется. Теперь же речь могла идти в лучшем случае о жалких десяти тысячах. Но главное даже не это, главное — все мои силы были направлены в одну точку.

И ничего нельзя было с этим поделать.

В конце концов я даже исхитрился изобрести всему очень удобное объяснение. Я убедил себя в том, что сама по себе Ирина, как и в прежние Бремена, не представляет никакой ценности, а бесконечная погоня затеяна исключительно ради того, чтобы наказать предательство. Вроде бы истинная моя цель заключается в том, чтобы снова привязать ее к себе, сделать рабой, служанкой, наложницей, а потом отшвырнуть пинком, как приблудную кошку, заставить просить, унижаться и тогда уж сполна насладиться местью. Такой вот спасительный обман! Но я ухватился за него как за соломинку и все свои последующие глупости списывал на «высокую» цель.

Желаете иллюстраций?

Пример первый. Она безумно хотела иметь свое жилье. Именно безумно, потому что собственная квартира представлялась ей не просто крышей над головой, а — ни много ни мало — избавлением. Причем вовсе не от матери и вообще — от семьи. От рока. Он преследовал женщин в их роду из поколения в поколение. Одиночество — вот что это была за напасть. Ни прабабка ее, ни бабка, ни мать ни разу не были замужем. А детей своих — исключительно, заметьте, девочек! — приносили, как это принято было говорить в старину, в подоле. Такая сложилась семейная традиция! Так вот, Ирка вбила себе в голову, что разорвать этот порочный круг сможет, если покинет отчий, а вернее, материнский, дом. В ту пору я легко мог купить ей не одну, а сразу несколько квартир. Да что там — квартир! Загородный особняк. Виллу в Ницце. Все, что угодно! Однако ж не покупал. Вы спросите: почему? А просто так! Нет, денег было не жаль. Никогда не был жаден, чего-чего, а этого греха не водилось. Что же до квартиры, то просто руки не доходили. А не доходили потому, что не считал для себя это важным, а важным не считал, потому что Ирину никогда не рассматривал всерьез… Все случилось гораздо позже… Но к тому времени мои покупательские возможности были уже близки к нулю. И пришла в голову бредовая и подленькая идея «зацепить» ее именно на этот крючок. Отлично понимал, что — бредовая, что — подленькая, что обман скоро раскроется.

Ирка будет оскорблена и от этого возненавидит меня еще больше. Но все равно плел паутину. Потому что понимал также и то, что на какое-то время она снова окажется в моей власти, а там — хоть трава не расти! Словом, пустился во все тяжкие: лгал, просил, унижался — и уговорил-таки одну сердобольную приятельницу из прошлой жизни, которая как раз продавала роскошные апартаменты на старом Арбате, одолжить ключи. Ровно на три дня. Примчался к Ирине и заявил примерно следующее: «Я негодяй! Я терзал тебя столько лет. Но я хочу, чтобы хоть одно доброе воспоминание ты все же обо мне сохранила. Человек, который мне должен, не может вернуть долг сполна, но отдает в качестве компенсации свою квартиру. Я хочу, чтобы она стала твоей». Она поверила. Видели бы вы, как загорелись глаза! Однако сопротивлялась до последнего. Это очень в ее духе. Ее — прежней. Дескать, не могу принять, это последнее, что у тебя осталось, квартиру можно продать и на вырученные деньги… И далее, со всеми остановками!.. Но и я был «на высоте». Умолял, плакал, стоял на коленях. Причем на сей раз не милости вымаливал, к этому она привыкла и была равнодушна, совсем даже наоборот — благодетельствовал.

И она сдалась.

Ну а дальше? Три дня абсолютного счастья.

Она кружилась по квартире, постоянно что-то приводила в порядок: мыла, чистила, натирала, переставляла мебель. И все время порывалась ехать домой за вещами.

Слава Богу, не успела! А то вышло бы совсем уж по-свински.

Через три дня, когда настало время возвращать ключи, я сочинил историю про то, что должник оказался человеком непорядочным и, попросту говоря, решил меня «кинуть»… Бил преимущественно на жалость. Этому, однако, она уже не поверила. Я вообще заметил, что люди с удовольствием, не обременяя себя долгими размышлениями, принимают информацию, которая им по сердцу, а неприятную — сразу же объявляют ложью и стоят на том до последнего.

Короче, все произошло именно так, как я и предполагал с самого начала.

«Ты-ы-ы…» Она это «ты» не произнесла и даже не выдохнула, как пишут в романах. Издала какой-то длинный протяжный звук.

«Опять ты…»

Не договорила, выскочила, хлопнув дверью.

И потом целых три месяца видеть меня не желала.

Еще пример. Очень смешной, прямо — цирк!

Как-то раз забрали меня в милицию. Да-да, не смотрите с таким удивленным укором. Или — укоризненным удивлением. А кстати, как правильно? Ну да не важно.

Такие мелкие неприятности со мной теперь случаются периодически, приблизительно раз в месяц, а то и два. Ну забрали, и далее, как положено, по полной программе… Подробности опущу. Вам, надо думать, они известны. Из прессы, разумеется, исключительно — из прессы. Забрали ночью, однако под утро решили почему-то отпустить. То ли надоел я им своим буйством, то ли разжалобил — не знаю. Впрочем, к утру я окончательно протрезвел. И пока выкладывали из мешка всякую мелочевку, отобранную при задержании, сверялись с протоколом, заполняли какие-то новые бумажки, пришла мне в голову гениальная, как тогда казалось, мысль.

И я взмолился.

«Ребята! — говорю. — Я был не прав, признаю. Но согласитесь, вы тоже душу отвели, мне мало не показалось. Ну и забудем, как говорится, прошлые обиды. А теперь Христом Богом прошу: помогите! Как мужик — мужиков прошу! Вы, если, конечно, захотите, легким движением руки можете сейчас вернуть меня к жизни… А если все сложится, то еще и заработать на добром деле…»

Словом, «развел» ребятишек. И один немедленно засел за телефон. Думаю, уточнять, кому он звонил, нет необходимости.

А говорил такие вот слова:

«Мне бы Литвак Ирину Викторовну… Ирина Викторовна? Извините за поздний звонок. Из… такого-то… отделения милиции беспокоят. Мы тут задержали гражданина Панкратова Вадима Юрьевича. Знаком вам такой? Да, да, Панкратов… За что? Ну, девушка, тут целый букет… Хулиганство, нанесение тяжких телесных… сопротивление сотрудникам… И так далее. Меру ответственности у нас, конечно, определяет суд, но я так думаю, что лет на пять — семь потянет. Да… Что делать? Ну, что бы лично я вам посоветовал? Прежде всего поторопиться. Наступит утро, появится начальство, оформит, как полагается, все бумаги — и пиши пропало. А пока здесь народу не очень много, я бы даже сказал, что мы с гражданином Панкратовым почти наедине, вопрос еще можно пересмотреть… Понимаете меня?.. И что будем делать?.. Выезжаете? Отлично! Адресочек запишите…»

Ирина приехала очень быстро, хотя, по моим подсчетам, добираться должна была минут сорок. Но видно, очень уж спешила и денег на такси не жалела. Не пожалела она денег и на взятку, которую откровенно запросил у нее сержант. Отдала, даже не спрашивая о цене и уж тем более не торгуясь, все, что привезла с собой, — тысячу триста долларов.

И уже на улице, когда счастливые милиционеры, которые так меня возлюбили, что чуть было не испортили весь спектакль, наконец выпустили нас на свободу, тихо сказала: «Знаешь, я ужасно боялась, что этого не хватит… Вот, захватила на всякий случай…»

И разжала кулачок.

На ладошке лежало колечко, скромное, с маленьким бриллиантом. Я купил его случайно, подчиняясь минутной прихоти, капризу, если хотите, а вовсе не потому, что действительно хотел сделать ей подарок. Просто, прогуливаясь однажды, мы набрели на распахнутые двери ювелирного магазина…

Так-то вот…

Но если вы думаете, что после этого она со слезами бросилась мне на шею, то сильно ошибаетесь.

Ничего подобного!

Впрочем, слезы были.

Она заплакала, но при этом изо всех сил меня оттолкнула, крикнула: «Ненавижу!» — и бегом пустилась прочь.

Я не стал ее догонять.

Я уже достаточно изучил ее, нынешнюю, и очень хорошо знал, что ближайшие два-три месяца она к себе не подпустит.

Таких примеров у меня в запасе еще десятки, но не беспокойтесь, больше «грузить» не буду.

Собственно, я почти закончил. Dixi! Доктор, латынь — это по вашей части. «Я все сказал» — так, кажется?

— Совершенно верно.

— Отлично! Впрочем, вот что еще. Последнее.

Некоторое время назад, во время очередного «отлучения», я запил как-то уж особенно дико. И наступил день, счет им к тому времени я потерял, а может, это было утро… Или вечер? Не важно.

Словом, в какой-то момент на меня вдруг снизошло озарение. «Старичок! — сказал я себе. — А ведь все это безумие можно остановить. Причем довольно легко. — Ну — хорошо, хорошо! — не так уж легко, зато быстро, одним, что называется, взмахом… Вернее, выстрелом». Такая вот неожиданно трезвая, простая и ясная мысль.

Тогда я забыл ее почти сразу, после первой же рюмки.

Запои, однако, какими бы тяжелыми они ни были, рано или поздно кончаются. Стадия тихого, но безостановочного, перманентного пьянства, к счастью, еще не наступила. На пределе физических возможностей я выполз. И дальше все покатилось по схеме — увы! — слишком хорошо известной.

Немедленно навалилась депрессия.

Черная.

Беспросветная.

Я валялся на диване в окружении пустых бутылок, грязной посуды и прочей мерзости. Встать не мог. Но и спать не мог. Бессонница, я так понимаю, — своего рода компенсация алкогольного беспамятства. Или наказание за него? Короче, мыслишка посетила меня снова. На этот раз она куда более основательно устроилась в мозгу, а скорее, там и сидела, выжидая. И теперь с ходу взяла быка за рога.

Интересно сказал, да? Бык — это, выходит, я. А рога?.. Что ж, наверное, и рога имеются.

Так что все верно.

Словом, стал я эту думу думать.

Сначала так, от скуки и тоски. А потом все с большим интересом. И даже про черную депрессию забыл. С каждым днем идея захватывала меня все сильнее. Это вам не чужая квартира, одолженная на три дня! Это было настоящим спасением.

Я вдруг даже поверил — вот уж действительно неожиданный поворот! — что сумею подняться. Вернуться к прошлой жизни. Да Бог с ней, в конце-то концов, с прошлой! Я мог все начать сначала. Но при одном условии. Вы понимаете, что это было за условие. Дальше — больше! Я даже пить перестал. Ирка, как назло, все дулась и держала паузу. Но это меня не беспокоило. Нисколько! Если помните, в наш первый вечер я, ни секунды не сомневаясь, сказал: «Согласен!» Речь шла об эксперименте. Наверное, кто-то удивился. А кого-то моя поспешность рассердила: «Что за легкомысленный тип!» Справедливое замечание. Но я, видите ли, уже ощутил на себе однажды воздействие таких вот странных… фантазий. Правда, очень короткое. Теперь ясно, что мой спонтанный «эксперимент» был чистой воды самодеятельностью. Кустарщиной. И закончился соответствующим образом — плачевно. Я так увлекся, что в какой-то момент совершенно натурально поверил, будто все уже произошло, и… начал бояться милицейских сирен. Как только они доносились с улицы или с экрана телевизора — не суть, — начиналась паника: «Это за мной! Значит, в чем-то прокололся! Упустил, как в плохом детективе, важную мелочь. Меня вычислили. Конец».

Такая вот байда.

Однажды, в момент короткого просветления, я решил, что окончательно сошел с ума, и мысли в голову полезли всякие… Нехорошие мысли. Однако ж, видимо, есть Бог или какие другие силы, уполномоченные за нами, грешными, приглядывать. Но именно в этот день позвонил старый институтский приятель.

Парень очень простой и очень добрый. Причем доброта у него какая-то совершенно младенческая, незамутненная, наивная и оттого — деятельная. Нравственные принципы таких людей, как правило, легко укладываются в формат прописных истин. Одна из них гласит: «Друзей надо любить!» В недалеком прошлом он, надо думать, именно ею руководствовался, когда вваливался в мой кабинет. Произойти это могло в любое время дня. Он никогда не предупреждал о своем налете и сидел всегда часа три — не меньше. Правда, никогда ничего не просил. Вздумай я вдруг заявить, что дорогое виски, которое он потреблял с каким-то особым, трепетным наслаждением, неожиданно кончилось, нисколько не обиделся бы и с радостью сгонял за дешевой водкой в ближайший киоск. Но сказать, что не располагаю временем, назначены встречи, ждут семья, партнер, министр, президент… я не мог. Потому что по его шкале ценностей это было уже предательством.

«Друзей надо любить!» — и точка.

Признаюсь, в той жизни доставал он меня смертельно. Но я терпел. Сам не знаю почему. Может, потому, что в отличие от подавляющего большинства людей, искавших встречи, он не хотел ничего, кроме дружбы. А может — кто ж теперь разберет? — судьба хранила его на крайний случай. Случай представился, и теперь ему предстояло исполнить дружеский долг.

Нет!

Это я когда-то переступал через себя и исполнял. А он так жил. Как дышал. Как пил свое любимое виски. Растил детей. Заботился о родителях. И любил друзей.

А раз так, очертя голову кинулся меня спасать. Но по простоте своей спасение видел в одном — скорой и добротной медицинской помощи. Я пытался втолковать, что давно не верю врачам, многократно обманут, разочаровался в лучших из них. В ответ он крикнул уже на ходу: «Я приведу самого лучшего!» — и скрылся за дверью. «Где деньги, Зин?» — заорал я ему из Высоцкого.

Но было поздно.

Дальнейшее каждый может оценить в полной мере, потому что всем нам, включая самого доктора, хорошо известно, чего стоит попасть к нему на прием. В прямом и в переносном смысле. Думаю, парень прорвался исключительно потому, что ничего этого не знал. И вообще такое по плечу только очень наивному, убежденному в своей правоте, дремучему провинциалу.

Вот, собственно, и все.

Теперь я снова думаю о том, как избавиться от Ирины, но милицейских сирен пока не боюсь. И мне действительно чуть-чуть полегчало.

— Благодарю вас. Звучит обнадеживающе. Что ж, как договорились, давайте теперь думать вместе.

— Давайте! У меня, кстати, уже есть одна идея. Но прежде позвольте задать вопрос.

— Позволяю.

— Спасибо, Вадим, обязательно воспользуюсь вашим разрешением, но сначала я хотела спросить нашего доктора.

— Да?

— Вы можете как-то объяснить поведение женщины.? Я имею в виду Ирину. Она что же — просто расчетливая дрянь, которая отказалась от человека, как только дела его пошатнулись?

— Пошатнулись? Вы слишком добры, Юлия!

— Ну хорошо, рухнули, развалились. Кстати, я не так уж добра и вас не жалею. По отношению к ней вы вели себя, мягко говоря… Сами знаете. Но ведь она терпела? Понимаю, терпение не безгранично. Но что же, прикажете поверить, что оно кончилось именно в тот момент, когда кончились… деньги? Никогда не поверю! И почему она на самом деле не прогонит его окончательно, навсегда? Чего ждет? Или правда — наслаждается местью? Может, у нее тоже своего рода болезнь, проблемы с психикой? Вы ведь думали над этими вопросами?

— Разумеется, думал. И знаю ответы. Правда, я не планировал… хм, а вернее, хотел настоятельно вас просить и даже требовать соблюдения одного условия.

Вот оно.

Будьте внимательны! Сейчас я скажу очень важную вещь.

Итак.

В ходе обсуждения мы должны исходить из того, что каждый в своем решении прав.

Это непреложная истина! Аксиома! Мы — команда единомышленников. Друзей. Позиция друга не обсуждается. Она принимается и становится позицией каждого.

Нас не должны интересовать причины, побудившие того или иного человека, нам совершенно незнакомого, чужого, постороннего, совершить поступок или поступки, которые заставили нашего друга страдать.

Нам не интересно, что чувствовал этот человек. Для нас не имеет никакого значения, здоров он или болен. Счастлив или страдает. Он встал на пути нашего друга. Друг страдает, жизнь его в опасности!

Мы должны немедленно прийти ему на помощь. Обязаны. Кроме нас, этого не сделает никто.

Хозяин преобразился.

Вернее, удивительным образом преобразился его голос. Снова, как и в прошлый раз, он полностью заполнил пространство, проник в потаенные глубины сознания и пульсировал там, заставляя сердца сбиваться с привычного ритма, биться в такт завораживающей речи.

Однако теперь все произошло так быстро, что никто из гостей ничего не заметил.

В какой-то момент люди вдруг впали в странное оцепенение, отчего обрели сходство с бесстрастными манекенами.

Жуткими, как ночной кошмар, были манекены.

Сумасшедший умелец изготовил их из человеческой плоти и, беснуясь в дьявольском кураже, наделил способностью слушать.

Только слушать.

И манекены завороженно слушали, ловя на лету каждое слово, гулко падающее в пространство, а поймав, жадно впитывали все без остатка.

Тем временем голос медленно затухал.

Прокатившись по комнате последним, слабеющим раскатом, он плавно перелился в обычную неторопливую речь невысокого сухопарого мужчины, возраст которого на первый взгляд не поддавался исчислению. Ему могло быть и тридцать с небольшим, и пятьдесят без малого.

Встречаются иногда такие люди.

Гости, так ничего и не заметив, возвратились к жизни. При этом все они испытали легкое смущение. Каждому казалось, что на секунду — не более — он непозволительно расслабился и пропустил всего несколько слов из речи Хозяина, полностью, однако, усвоив суть. Никто почему-то даже не попытался мысленно ее воспроизвести.

И напрасно!

На этом пути их поджидало очень любопытное открытие.

Хозяин между тем продолжал, подхватив фразу именно в том месте, где оборвал ее ради грозной проповеди:

— …тратить время на детальный разбор ситуаций. Задача, как вы помните, стоит несколько иначе…

— Ну не станем, и не надо, — неожиданно легко согласилась Юлия.

— Действительно, зачем отвлекаться? Излагайте-ка лучше вашу идею, Юля!

— Нет, в порядке исключения я все же отвечу. Потому что вопрос, оставленный без ответа, имеет неприятное обыкновение превращаться в занозу, иногда крупную, которая причиняет большие неудобства. Человек с упорством маньяка начинает думать над этим пустячным вопросом, и постепенно тот превращается в неразрешимую проблему. Что, в свою очередь, может обернуться очень скверно. Иногда заноза крохотная, поначалу вовсе не ощутимая. Но проходит время, и вдруг, причем, как правило, в самый неподходящий момент, она оживает и причиняет нестерпимую боль. Человек, естественно, не помнит, когда заноза впилась в тело. И правильно делает: что-то где-то кольнуло — такие пустяки! Он мучается догадками: что за болезнь с ним приключилась? Такая примерно картина. Посему запомните, во избежание всякого рода рецидивов, причем самых неожиданных: на вопрос, который уже прозвучал, лучше все же ответить.

— Но я не настаиваю. Заноза выскочила.

— И тем не менее. Вы позволите, Вадим?

— Сколько угодно!

— Благодарю. Итак, что же такое представляет собой эта злополучная Ирина? Расчетливая, прагматичная дрянь? Взбунтовавшаяся жертва, которая бросила все силы на то, чтобы поменяться местами с палачом? Или, наконец, несчастная женщина, которая все еще любит и не находит сил для окончательного разрыва? Ни то, ни другое, ни третье. Однако поведение объяснимо. Вам хорошо известно ее прошлое, даже прошлое ее семьи, по крайней мере самая существенная и, откровенно говоря, странная тенденция, которая отчетливо в нем прослеживается. Теперь попробуйте ответить на вопрос: чего ей более всего не хватало в жизни?

— Мужчины!

— Это верно, но лишь отчасти. Спрошу по-другому: что именно искала она в каждом мужчине, чего ждала, на что более всего надеялась?

— Любви, очевидно. Чего же еще?

— Да, любви. Верно. Вот только любовь — понятие очень емкое. И каждым трактуется по-своему. Для кого-то это прежде всего физическое наслаждение, гармония плоти. Для кого-то во сто крат важнее близость духовная. Есть люди, способные обрести счастье, только заполучив партнера в собственность. Другие, напротив, испытывают блаженство, растворяясь в любимом. У этой женщины — случай особый. С детства она страдала от отсутствия в семье мужского начала. В нежном возрасте — если вынести за скобки всякие фрейдистские комплексы — девочки воспринимают мужчину в семье как защитника, покровителя, источник спокойной уверенной силы, которая стоит на страже семейного благополучия да и вообще — жизни. Переживания ее, судя по всему, были настолько острыми, что намертво запечатлелись в подсознании, а вместе с ними был увековечен образ желанного мужчины. Прежде всего он должен был быть…

— Сильным и надежным. В том смысле, чтоб за ним как за каменной стеной?

— Отлично, Юлия! Именно так: сильным и надежным. И что же? После первого неудачного опыта и одиночества, которое за ним последовало, он явился. Думаю, никто не усомнится в том, что наш Вадим в ту пору был и силен, и надежен, и уверен, и непоколебим. Словом, ни дать ни взять — каменная стена. Та самая. И девочка припала к ней, то есть — к нему, боясь поверить в свое счастье, готовая терпеть все, потому что главная проблема ее жизни была вроде бы решена. А потом… Потом настали в жизни Вадима не самые лучшие времена, почва качнулась под ногами. Поначалу он боролся. Потом, чувствуя, что битва проиграна, растерялся. Когда же стало ясно, что проиграна не только битва, но и вся война, — надломился. А что же Ирина? Она сочувствовала, жалела, пыталась, как умела, помочь. Но подсознание уже протестовало: оно чувствовало себя обманутым — Вадим перестал соответствовать образу. С каждым днем протест звучал все громче, и наконец настал момент, когда бессознательное полностью захлестнуло рассудок. Вадим был изгнан. Удовлетворенное подсознание смолкло. Заговорил разум, а с ним — и совесть, и жалость, и любовь, которая отчасти сохранилась, правда, на рассудочном уровне. И когда он появился снова, женщина этому не очень противилась. Но тут опять возмутилось подсознание — образу желанного мужчины, который оно хранило и пестовало столько лет, Вадим больше не соответствовал… И все повторилось снова. Потом еще раз и еще. И будет, если не положить этому конец, продолжаться до тех пор… Впрочем, об этом мне бы говорить не хотелось. Вот, собственно, и весь сказ.

— Напрасно жалеете меня, доктор. Вы ведь хотели сказать: до тех пор, пока господин Панкратов не отдаст концы? Так ведь?

— В принципе так. Хотя я бы предпочел несколько иные слова.

— Существа они не меняют.

— Верно, не меняют. Но оставим это. Мы собрались не для того, чтобы предрекать себе скорую кончину, а, как раз наоборот, чтобы совместными усилиями ей противостоять. Юлия, вы еще не забыли, что у вас была идея?

— Была. Но после вашего разъяснения я поняла, что она не годится. Теперь у меня появилась другая. Дайте пару минут: я буду готова ее изложить.

— Ждем. У вас готова идея, Андрей?

— Не идея… Скорее, пометки на полях. Видите ли, затевая любое дело, полезно прежде всего подумать о самых неприятных моментах. Что я имею в виду? Случись что с женщиной, Вадим немедленно окажется в списке подозреваемых. Причем, думаю, под номером первым. Наверняка вся их эпопея известна ее подругам, возможно, матери, словом — найдется несколько человек, которые сразу же укажут на него. Я прав?

— На все сто! И мать, и подруги, и соседи, и даже квартирная хозяйка. Однажды ей не повезло: она нагрянула в тот момент, когда меня в очередной раз выгоняли. А я сопротивлялся. В итоге хозяйка выслушала много «лестного» в свой адрес. Про тараканов, обдираловку, неуплаченные налоги…

— Ясно. Следовательно, необходимо обеспечить ему на… тот момент полное алиби.

— Или подготовить достойную замену…

— Не понял?

— Это и есть ваша новая идея, Юля?

— Вот именно. Сейчас объясню. Только уточню кое-что. Скажите, Вадим, у нее бывают депрессии или просто приступы плохого настроения?

— Разумеется, как у любого нормального человека.

— И как она себя ведет в такие периоды? Что делает?

— Хм, никогда не задумывался. Попробую вспомнить. Так, погодите… Ну вот, к примеру…

План был почти готов, когда часы в гостиной низким простуженным боем отсчитали семь.

История повторилась.

Однажды они расслышали тиканье часов и вообще обратили на них внимание именно в тот момент, когда разговор был почти закончен.

— Что это — семь? — Андрей был скорее недоволен, нежели удивлен.

Нечто подобное испытывали все остальные.

Время их не волновало. Похоже было, что эти люди с каким-то счастливым, детским легкомыслием готовы манкировать дневными обязанностями, поправ всякую ответственность. Последствия были безразличны.

Этой ночью, впервые за долгие годы тяжкого недуга, каждый почувствовал некоторое облегчение.

Боль отступила.

Призвав на помощь мрак черного леса, старый дом, конечно же, скрыл от гостей тусклый холодный рассвет.

Тот неуверенно сходил на землю, еще укутанную сизым туманом. Но бледные лучи осеннего солнца чудным образом просочились в души людей, и там забрезжила слабая, пугливая надежда.