Осень, конечно, приносила много дополнительных хлопот. Нужно было срочно латать крышу, вставлять разбитие непонятно когда и кем стекла, утеплять кабинеты, потому что отопление включали в октябре, а холодно становилось почему-то всегда несколько раньше. Врачи, а главное, пациенты отчаянно мерзли, отчего буквально на глазах становились еще более несчастными, чем казались летом.

Осень приносила с собой простуды. Массовые. Причем более всего им был подвержен младший и средний персонал: медицинские сестры, регистраторы, санитарки, вкупе со своими чадами. Врачи противостояли острым респираторным заболеваниям более успешно. Но несмотря на это, сотрудников становилось катастрофически мало, каждая вакансия уже не просто зияла прорехой на ветхом суденышке диспансера, она превращалась в смертельную пробоину, грозившую немедленным затоплением и погружением на дно.

Потому что именно осенью, в обратной геометрической прогрессии с простудным исчезновением персонала, поднимался из пучин человеческих горестей, тревог и печалей девятый вал сезонных депрессий. И тогда поток постоянных пациентов тянулся к крохотному покосившемуся особнячку районного психоневрологического диспансера. Был он таким же грустным и нескончаемым, как мелкий осенний дождик, который сыпали на землю неприветливые небеса.

Последние десять лет Евгений Яковлевич Керн был главным врачом злополучного диспансера, на дырявую крышу которого обрушились теперь осенние беды.

Сейчас, ловко перепрыгивая через лужи, он спешил на работу, с трудом выбравшись из переполненного троллейбуса.

В этот ранний утренний час троллейбус был забит сплошь сонными и оттого еще более агрессивными и одновременно обидчивыми пассажирами. И Евгений Яковлевич, оказавшись на улице, почувствовал себя заметно лучше, несмотря на дождь, немедленно облепивший его с ног до головы мелкими холодными каплями. Глядя вслед медленно уползающему в серое марево троллейбусу, доктор Керн неожиданно подумал: «И откуда только Окуджава взял своих добрых матросов? Впрочем, — тут же возразил он себе, следуя многолетней привычке оправдывать человеческие слабости и по возможности не замечать пороков, — к зечеру люди становятся добрее…»

Долго размышлять на отвлеченные темы не приходилось: его ждал диспансер, мокрый, маленький, потерянный на фоне многоэтажных башен, во дворе которых как-то неожиданно оказался.

Конечно же, здание давно стало тесным и совершенно непригодным для работы, потому что диспансер обслуживал не только большой микрорайон огромного города, но и бесчисленное множество страждущих, которые ехали, плыли, летели, а случалось — шли пешком со всех концов страны в надежде обрести исцеление у неприметного доктора.

Евгений Керн был совсем не похож на столичную знаменитость.

О нем редко писали в газетах и всего несколько раз показали по телевидению, но людская молва порой оказывается сильнее официальной пропаганды, а иногда вступает даже в соперничество с самой царицей масс-медиа — рекламой.

Молва не стихала и даже, напротив, с каждым годом крепла и ширилась.

Порог деревянного домика на окраине Москвы ежедневно переступало столько народа, что запас прочности здания, и без того уже исчерпавший все допустимые возможности, теперь уж точно был равен нулю. Диспансер, того и гляди, мог развалиться в самом прямом смысле этого слова.

А теперь вот еще и осень, которая взяла да нагрянула, с затяжным дождем в придачу!

Немногие журналисты, которые изредка забредали все же сюда, в окраинное захолустье, с неизменным пафосом писали и говорили, да что там говорили — кричали! — потом, что доктору Керну необходимо срочно предоставить клинику, кафедру, государственную — нет, международную! — поддержку.

Не столь возвышенно, но куда более настойчиво заводили об этом речь коллеги, которым результаты работы скромного доктора говорили много больше самых восторженных публикаций.

Последнее время и власти предержащие, причем — небывалое дело! — едва ли не по собственной инициативе, обещали предоставить Керну если не клинику, то хотя бы приличное помещение для работы. Евгения Яковлевича приглашали в Министерство здравоохранения, и министр — милая дама, в прошлом психиатр, быть может, именно в силу этого обстоятельства сумевшая сполна оценить, что именно умудряется творить главный врач районного диспансера в своей покосившейся избушке, — беседовала с ним долго и обстоятельно.

Но отчего-то все продолжало оставаться по-прежнему: домик стоял, люди шли, а доктор Керн работал.

Разболтанная, чудом висевшая на одной петле дверь встретила хозяина совсем не радостно: тонким, душераздирающим визгом. Три стертые до основания ступени вели в вестибюль диспансера, если можно, конечно, было назвать этим красивым словом тесное, плохо освещенное пространство, служившее когда-то обычной прихожей маленького особнячка. В стародавние времена здесь обитало, надо полагать, небогатое купеческое или мещанское семейство, обосновавшееся в конце прошлого века недалеко от Москвы.

Теперь в бывшей прихожей разместились гардероб, регистратура и даже крохотный аптечный киоск, предмет особой заботы главного врача. Евгений Яковлевич героически и почти всегда успешно сражался с аптечным начальством за право пациентов диспансера приобретать в его аптеке здесь же прописанные лекарства и непременно — по доступным ценам.

Начальство ругалось, потрясало ведомственными инструкциями и… шло навстречу доктору Керну.

Оно тоже все хорошо понимало.

Общему капризно-слякотному настроению сегодня оказались подвержены даже старые ступени вестибюля.

Нижняя немедленно недовольно закряхтела, едва только Евгений Яковлевич ступил на нее, вторая — жалобно скрипнув, неожиданно ощутимо прогнулась под его ногой, готовая вроде бы вот-вот переломиться посередине.

— Этого только не хватало! Плотнику — дай Бог! — управиться с оконными рамами… — Доктор присел на корточки, пытаясь понять, насколько реальна угроза. — Вот незадача! А ступени, надо думать, последний раз ремонтировали не позднее 1913 года, — невесело усмехнулся он, низко склоняясь к полу — Евгений Яковлевич был близорук, но очков не носил, полагая, что пациенты больше доверяют доктору, если хорошо видят его глаза. Трещина оказалась довольно широкой. Из нее неожиданно, словно вырвавшись откуда-то из неведомых, давно замурованных подвальных глубин старого дома, отчетливо донесся запах тления, сырой и гнилостный. «Боже правый, прямо как из могилы!» — тоскливо, с каким-то тягостным ощущением подумал доктор. Но уже в следующее мгновение забыл об этом: из окошка регистратуры к нему обратилась пожилая женщина:

— Доброе утро, Евгений Яковлевич!

— Доброе ли?! Вашими бы устами, Людмила Петровна! — отоззался главврач, легко поднимаясь и на всякий случай перешагивая через третью, верхнюю ступеньку. — Большая запись сегодня?

— Не то слово, доктор! Прямо столпотворение какое-то.

Рабочий день начался.

Он наскоро заскочил к себе, подписал какие-то бумаги, ответил на телефонный звонок и почти бегом помчался вниз, где в одном из обычных врачебных кабинетов ежедневно принимал больных.

Пожилая регистраторша нисколько не преувеличила: узкий темный коридор был забит народом.

Может, вместо стульев поставить лавки, тогда большинство будет по крайней мере сидя дожидаться своей очереди? Это ведь совсем не годится: люди стоят часами…» — озабоченно подумал доктор Керн, протискиваясь через толпу, оживленно загудевшую при его появлении, машинально отвечая на приветствия и какие-то одинаковые, вечные вопросы, с которыми непременно осаждали его в коридоре самые нетерпеливые и нервные пациенты.

Прямо у двери кабинета взгляд его вдруг споткнулся, зацепившись за бледное, застывшее, словно неживое лицо. Женщина — а странное это лицо было женским — казалась совершенно безучастной ко всему происходящему, что заметно выделяло ее в сутолочной толпе. Но главной отличительной чертой была, конечно же, удивительная неподвижность ее лица, которое на самом деле казалось вовсе и не лицои, а искусно выполненной, но отталкивающей и даже пугающей маскарадной маской. Известно, впрочем, что уродство и всяческие неприятные, а более того — страшные зрелища притягивают и потом удерживают на себе внимание в большей даже степени, нежели прекрасные предметы и красивые, одухотворенные лица.

Евгению Яковлевичу этот парадокс был, конечно же, хорошо известен, но в эту минуту ни о чем подобном он даже не думал. Взгляд его крепко увяз в больших светлых глазах женщины, которая тоже смотрела на него в упор, но, казалось, не замечала.

— Вам плохо? — обратился он к ней, и это было самым подходящим объяснением странной отрешенности.

— Нет, — отозвалась женщина, продолжая оставаться столь же безучастной и вроде не вполне осознавая, что к ней обратились с вопросом и она на него отвечает. — Нет, благодарю вас, я чувствую себя нормально…

— И все же давайте я попрошу людей пропустить вас вне очереди?

— Что? — Она внезапно вышла из ступора и, осмысленно взглянув в лицо доктора, неожиданно покраснела. — Нет, что вы, не надо! Я дождусь… Спасибо. — Жизненная краска немедленно смыла с лица незнакомки застывшую маску, оно стало живым, милым, застенчивым.

«Просто задумалась или очень устала», — заключил Евгений Яковлевич про себя и, ободряюще улыбнувшись, вслух добавил:

— Ну, как хотите. Тогда до скорой встречи!

В кабинете неожиданно выяснилось, что куда-то исчез его постоянный ассистент и давний приятель Гриша Павловский, неизменно присутствующий на всех приемах, ведущий записи и вообще успевающий делать бездну всякой необходимой медицинской и секретарской работы, до которой у Евгения Яковлевича никогда не доходили руки.

Керн поднял трубку местного телефона.

Одновременно дверь в кабинет приоткрылась, и чей-то глухой, хрипловатый голос осторожно поинтересовался:

— Разрешите?

— Минуточку, — отозвался доктор и обратился к женщине из регистратуры, взявшей трубку на другом конце провода: — Людмила Петровна, сделайте одолжение, разыщите, пожалуйста, Григория Ивановича, пора начинать…

Аккуратно, но стремительно прокладывая себе дорогу в плотной массе людей, Гриша Павловский, которого высокий рост, выдающаяся худэба и аккуратно подстриженная узким клинышком черная бородка делали очень похожим на мечтательного идальго Дон-Кихота, каким обычно изображают его художники — иллюстраторы и гримеры, примчался на зов друга уже через несколько минут.

Он широко распахнул дверь кабинета… и резко отпрянул назад, словно налетел с разбегу на невидимое препятствие.

Люди в коридоре, любопытным взглядам которых в распахнутую дверь открылось все пространство кабинета, издали сдавленный вопль, многоголосый и жуткий в своей потрясающей стройности, словно перед этим они долго репетировали, распеваясь в едином хоре.

— Кто же это? — шепотом, обращенным неизвестно к кому, спросил Григорий Иванович. И было непонятно, что именно он имеет в виду: кто совершил это страшное преступление или кто стал его жертвой?

Человек, сидевший за столом Евгения Керна, уронил голову перед собой, неестественно, жутко вывернув ее в сторону. Ни лица, ни цвета его волос разглядеть было невозможно, потому что и голова, и вся поверхность стола, и даже пол вокруг били густо залиты кровью.

Здесь же, на полу, в луже крови валялся большой и даже на вид тяжелый и неуклюжий топор.