Собраться на следующий день, однако, было не суждено.

Нежданно-негаданно захворал сам хозяин дома. Провожая той памятной ненастной ночью гостей, он слишком много времени провел под проливным дождем и утром проснулся с температурой.

Ночная прогулка по осеннему лесу сыграла с доктором злую шутку: он напрочь потерял голос. Проводить сложный психологический тренинг хриплым, надсадным шепотом было невозможно.

В телефонном разговоре — а он лично, не полагаясь на секретаря, обзвонил их на следующее утро — каждый смог удостовериться, как слабо и неубедительно звучит полушепот.

Причина отсрочки, таким образом, была очевидна.

Но всех четверых охватила паника.

Вернее, поначалу каждый ощутил лишь сильную досаду и даже обиду, оттого что срывалось действо, решиться на которое было не так-то просто. К сему подмешивалась смутная тревога.

Но по мере того как близился вечер и, значит, по их расчетам, должен быть пробить решающий, страшный и желанный одновременно час, тревога усиливалась, постепенно оборачиваясь страхом, который, в свою очередь, перетекал в откровенную панику.

Совсем недавно эти люди даже не подозревали о существовании друг друга, были они совсем не похожи и добирались до кабинета знаменитого психоаналитика разными дорогами. Да и теперь, когда невидимыми, но прочными путами своего опасного эксперимента он вроде бы уже связал их воедино, еще мало думали о неожиданных партнерах, вспоминая товарищей по несчастью скорее с досадой — как не очень приятную, но, судя по всему, необходимую составляющую целительной процедуры. Однако, не подозревая об этом, они уже мыслили одинаково и одинаково к вечеру запаниковали, решив вдруг, что он передумал.

Три дня, пока хозяин старого дома лечил свое простуженное горло и набирался сил для дебюта, его пациенты прожили очень похоже: в смятении, страхе и тоске. Ощущение было такое, словно хтым, пасмурным вечером доктор подвел их к некоей загадочной двери в своем странном доме и слегка приоткрыл ее.

Чуть-чуть.

Самую малость.

Но этого оказалось достаточно, чтобы каждый разглядел за ней то, что было ему всего желаннее — исцеление от нестерпимой боли. Как такое возможно и что собой воочию представляет исцеление, никто, конечно же, сказать не мог.

Но ощущение было.

И далее оно развивалось таким образом: доктор дверь захлопнул.

Резко.

Почти грубо.

Едва не прихлопнув трепетные любопытствующие носы своих несчастных гостей.

Исцеление снова стало недосягаемым.

Однако появилась уверенность, что в принципе оно существует. Причем существует настолько реально, что даже известно место, где его можно обрести.

Но жестокосердный Хозяин Дома, в котором живет Исцеление, передумал — вот что чувствовал каждый из них. И мучительно размышлял, что бы сделать такого, чтобы целитель изменил свой приговор.

День четвертый принес им благую весть.

Голос Хозяина в телефонной трубке был прежним: мягким и насыщенным, скрывающим в своих бездонных глубинах россыпь волшебных интонаций, проникающих так глубоко в душу, что там начинали звучать неизвестные доселе струны. В восторге или ужасе — в зависимости от ситуации.

Он ждал их вечером.

Во внешнем мире мало что изменилось за эти дни. Осень так и не расщедрилась даже на осторожную, сдержанную улыбку увядающей красавицы и продолжала растекаться грязной лужей, уродуя небеса, землю и настроение людей.

Этот день не стал исключением.

Потоки серой воды по-прежнему уныло падали с небес, и тени четырех автомобилей скользили по мокрой ленте черного асфальта, отражаясь на ее поверхности, словно под колесами у машин растеклось узкое темное зеркало. А еще дорога, ведущая к дому, была похожа в тот час на длинный клинок черного кинжала. Оставалось только догадываться, где, кем и для каких таких таинственных дел ковали это лезвие.

Кортеж, как и в прошлый раз, возглавлял автомобиль Хозяина, с той лишь разницей, что в нем находился только один пассажир. Своей машины у Вадима Панкратова теперь не было — его забрал в городе лимузин доктора.

Он встретил их на пороге гостиной, которая сегодня казалась более приветливой и даже уютной. По крайней мере кресла и диваны были расчехлены, люстра горела ровно и ярко, а на маленьком круглом столике гостей ожидали чай и кофе — кто что пожелает.

— А где ваш верный Борис? — поинтересовалась Юлия, устраиваясь в том же кресле, что и прежде.

Любопытно, но все четверо, как по команде, заняли прежние свои места, словно примерные ученики, возвратившиеся в класс после каникул. Татьяна, не дожидаясь просьбы Хозяина, разлила напитки по тонким чашкам и обнесла гостей, молчаливо взяв на себя роль хозяйки или, скорее, прислуги.

— Он тоже приболел, как и я. К тому же погода действует на него удручающе.

— Ничего удивительного.

— Пожалуй. Но вам, я смотрю, все нипочем. Настроение приподнятое.

— В этом тоже нет ничего удивительного. Вы так измучили нас ожиданием, что сегодня мы неслись на крыльях, не веря собственному счастью.

— Вот и славно! Тогда не будем затягивать, чтобы не ушло вдохновение. Начнем.

— И скорее. Но кстати, как вы себе это представляете? Я имею в виду очередность и прочее. Мы что же, будем тянуть жребий? Или…

— Полагаю, или. Вообще же я мыслю организовать все следующим образом. Вам известно, что, заручившись согласием каждого, я вкратце проинформировал прочих о сути его проблемы. Иными словами, коротко поведал три истории, три жизни или, если угодно, три трагедии. Но! Совершенно сознательно я рассказал вам истории партнеров по эксперименту не до конца. А точнее, до того момента, когда личная трагедия, собственно, и стала таковой. Или, скажем так, каждый нашел силы себе в том признаться. Повторяю, я сделал это сознательно, потому что никакой, даже самый заинтересованный, пересказ не может передать всей гаммы чувств и эмоций, переживаемых человеком. Нам же необходимо достичь не только полного понимания, но максимального сопереживания, сочувствия, эмпатии, если желаете. То есть внерационального познания чувственного мира партнеров. Посему я буду просить каждого самостоятельно завершить начатый мной рассказ. Что же касается очередности, то мне представляется, что вы должны определить ее просто, попросив слова тогда, когда сочтете себя готовыми. Допускаю, что на данном этапе могут возникнуть некоторые сложности, хотя бы потому, что труднее всего начать. На этот случай я приготовил один сюрприз. Но возможно, он не пригодится и кто-то уже готов?

— Это вряд ли.

— Я пока — пас.

— Нет, первой — я не смогу… Извините, не смогу.

— Боюсь, что я тоже.

— Ну что ж, значит, я подстраховался не напрасно.

— Надеюсь, сюрприз не страшный?

— Как посмотреть. Однако могу вас заверить, не страшнее, чем может показаться история каждого из вас. Потому что это будет моя собственная история.

— Ваша?!

— Да, моя. Мы ведь уже говорили в прошлый раз, что стремление убивать — одно из самых естественных и — увы! — неистребимых людских устремлений и каждый нормальный человек хотя бы единожды в своей жизни страстно желал смерти другому. Я — не исключение.

— Но — как можно?

— Почему же нет, сударыня? Вы отказываете мне в праве на естественные человеческие чувства? Чем заслужил, позвольте полюбопытствовать?

— Но вы же специалист. Вы управляете чужими страстями. А свои-то?

— Управляю — да! И своими — тоже. Но это вовсе не означает, что у меня их вовсе нет. Я же не сказал, что поведаю вам историю убийства, которое совершил. Я расскажу о том, как страстно хотел убить. Улавливаете разницу?

— Да, конечно. Простите.

— Пустое. Итак, для затравки вот вам — моя история. Не знаю, интересовался ли кто из вас моей научной биографией. Но отчего-то полагаю, что — нет. Люди, особенно в России, легковерны. Для того чтобы признать репутацию того или иного специалиста достаточной и вверить ему свое здоровье, а случается — жизнь, им достаточно сложившегося общественного мнения. Спору нет, практика есть критерий истины, но иногда следует заглянуть и в послужной список. Словом, если кто-то потрудился бы пролистать мою биографию, то без труда установил, что известность и вместе с ней признание, деньги, в том числе зарубежные гранты, а вслед за ними приглашение работать за пределами СССР пришли ко мне довольно рано. В двадцать пять лет, если быть совсем уж точным. Надо сказать, что уже на последних курсах университета я увлекся психопатологией. И начал разрабатывать методику, позволяющую людям избавляться от различных патологических зависимостей без психотропного и нейролептического воздействия, без всевозможных жестких, «шоковых» методик, кодирований и прочих техник, связанных с насилием над психикой. Не буду засорять вашу память профессиональной терминологией, характеризующей суть методики, скажу только, что массовую известность она получила, как «СР»-методика, что означало методика «собственного решения»

— Но послушайте! О ней же трубили как о выдающемся открытии советских ученых, основанном на социалистическом методе убеждения. Так, по-моему. — Воспоминание словно хлестнуло Андрея изнутри, он даже вздрогнул и порывисто, всем корпусом повернулся к Хозяину.

— Совершенно верно. К социализму мой метод имел такое же отношение, как и к капитализму, и к любому другому «изму» — от троцкизма до маоизма, но политический ярлык сослужил тогда добрую службу.

— Да, я тоже помню. Об этом говорили… Правда, газет в то время почти не читал…

— А я как раз читал, и еще как. Это, можно сказать, было моей профессиональной обязанностью — читать газеты. И заставлять читать других.

— Я читала не по обязанности и тоже хорошо помню. Вы ведь разработали какой-то хитрый способ воздействия на алкоголиков, наркоманов и даже безответно влюбленных людей, которые после нескольких бесед со специалистом…

— Ну, не нескольких, а целого цикла, и не бесед — а общения, в ходе которого специалист совершал ряд манипуляций с сознанием, в результате чего человек принимал самостоятельное решение. Понимаете — это была главная составляющая! — самостоятельное решение!!! Суть его заключалась в том, что предмет вожделения, будь то наркотики, алкоголь, табак или — спасибо, что напомнили, Таня! — возлюбленная, не отвечающая взаимностью, на самом деле ему не так уж и нужен. Но, исцелясь от абсолютной, болезненной зависимости, пациент вовсе не должен был совсем отрекаться от укоренившихся привычек. То есть бывший алкоголик вполне мог позволить себе рюмку-другую в приличной компании, человеку, излечившемуся от табачной зависимости, под настроение или, скажем, чашку кофе не возбранялось выкурить хорошую сигарету, отверженный влюбленный мог немедленно влюбиться снова. Исключение составляли разве что наркоманы и еще некоторые категории больных, чьи недуги представляли, что называется, социальную опасность.

— С ума сойти можно! Но ведь если проблемы могли решаться таким волшебным образом, мир должны были населять теперь сплошь счастливые люди, а вам полагалась как минимум Нобелевская премия и памятники из чистого золота во всех европейских столицах!

— Напрасно иронизируете, Юлия. В таких вселенских масштабах моя методика, естественно, заработать не могла, потому что имела целый ряд ограничений, но она успешно работает и сегодня, хотя, понятное дело, новые поколения ее многократно усовершенствовали, перекроили, растащили по школам и направлениям. Ну и слава Богу! Главное, что до сих пор действует и помогает людям.

— Но почему же вы не дали ей свое имя, ведь теперь это на каждом шагу — метод такого-то… методика такой-то, исцелись по тому-то… возродись — по этому…

— Подозреваю, родная коммунистическая партия не одобрила индивидуализма. Мы ведь тогда более англичан заботились об английском газоне. Только у них — выстригали траву, а у нас — общественное сознание. Но у меня другой вопрос: почему вы кому-то доверили совершенствовать, перекраивать, растаскивать вашу методику? Могли же «сесть на тему». Были бы единственным мэтром, пророком в своем отечестве. Это «руководящая и направляющая» очень даже приветствовала.

— Верно. Но здесь мы как раз и подобрались к началу истории о том, как я страстно возжелал смерти своему ближнему.

Вернее, коллеге.

Неизвестному молодому аспиранту из Саратова.

Да, именно здесь пришла пора ему выйти на авансцену. Эдакий, знаете ли, ремикс картины Репина «Не ждали».

Но — обо всем по порядку.

Методика, само собой, положена была в основу диссертации, которую я написал за год. К тому времени метод, правда, полулегально, но с молчаливого одобрения начальства, в том числе и довольно высокого — медицинского и партийного, — был уже опробован в нескольких психоневрологических и наркологических диспансерах Москвы.

Результаты превзошли самые смелые ожидания.

Диссертации немедленно дали зеленый свет.

Известие о «выдающемся открытии молодой советской науки» уже готово было к запуску в информационное пространство — ждали только публикации автореферата…

И тут появился он.

Женя Керн из Саратова. Вернее, сначала рукопись, которую он прислал в редакцию толстого профессионального журнала. А там уже заготовлен был панегирик «выдающемуся открытию», и, конечно же, они первым делом позвонили моему научному руководителю, весьма почитаемому ученому мужу, между прочим, академику, со всеми соответствующими регалиями.

И закрутилось… Знаете, когда я читал эту рукопись, то не мог разобрать знакомых слов, такая меня обуревала ярость. Подонок! Гад! Украл! Списал! Подслушал! Разоблачу! Уничтожу! Убью!..

И все в таком духе, сами понимаете.

Академик багровея ликом и вторил в унисон.

Однако в инстанциях, куда, понятное дело, немедленно доложили, все же принято было решение: разобраться! Симпатии были на моей стороне, а если быть честным до конца, то просто академик очень уж давил своей геройской и лауреатской массой. Словом, в Саратов с парой известных специалистов, по общему мнению, грамотных и честных малых, отправили и вашего покорного слугу. Подробности за давностью опускаю, и, откровенно говоря, не слишком-то приятно мне все это вспоминать… да-с, словом, резюмирую: очень скоро по приезде в Саратов и я, и оба честных собрата по науке пришли к общему выводу: Евгений Керн свою работу писал самостоятельно. И свою — мою?! — методику разработал от корки до корки сам.

Вы спросите меня: как такое возможно?

Отвечу: не знаю!!!

До сих пор, по прошествии стольких лет, окончив Сорбонну, защитив две диссертации в России и одну во Франции, написав бездну трудов, завоевав… получив… освоив… став… et cetera, et cetera…

Все равно: не знаю!!!

Глупо было бы лукавить и не признаваться в том, что долгие годы после этой дикой истории я как одержимый пытался найти ответ. Кое-что нашлось. Я имею в виду некоторые похожие истории, даже более анекдотические.

Но — только факты. И никаких, даже самых бредовых, комментариев.

К примеру, в начале двадцатого столетия в одном из губернских сумасшедших домов произошел такой случай. Буйнопомешанный вдруг странным образом затих, спросил бумагу, карандаш и стал лихорадочно что-то писать. Проведя за этим занятием практически безостановочно несколько дней, он упал в глубокий обморок. Когда же врачи разобрали его каракули, то изумлению их не было предела. Потому что больной дословно воспроизвел несколько глав (?!) из «Диалектики» Гегеля. Самое же поразительное заключалось в том, что человек этот никогда прежде не изучал философии и сочинений Гегеля не читал!

Есть еще несколько десятков, правда, менее впечатляющих примеров, в большинстве своем из области естественных наук, когда одно и то же открытие делалось дважды, а то и трижды! Но этому все же можно дать более или менее приемлемое объяснение: короткие и емкие законы естествознания, случается, созревают одновременно и, что называется, «носятся в воздухе».

Иное дело «Диалектика» или сложная, многоступенчатая, детально прописанная методика психологической коррекции.

Моя методика!

Впрочем, что это я?

Наша.

Наша с Женей Керном из города Саратова.

Должен вам сказать, что парнишка он был очень милый. Светлый, открытый, добродушный, беззащитный. И еще фамилия эта пушкинская! Прямо не конкурент, а — «гений чистой красоты»!

Ну а дальше… Дальше началась история совершенно мерзкая. Думаю, в полной мере ее сможет оценить Андрей Анатольевич, ибо к тем инстанциям, которые в ту пору принимали все судьбоносные решения, он некоторое время принадлежал и, надо полагать, лучше нас с вами знает, как методично и беспощадно работал их механизм. Словом, под давлением моего академика принято было решение методику «оставить» за мной. Единственным реверансом в сторону Жени Керна стало присвоение ей обезличенного имени — «СР». Но все остальное — ученое звание, публикации, премию Ленинского комсомола, грант «Юнеско», наконец, приглашение международной ассоциации на учебу во Францию — академик — царствие ему небесное! — отвоевал для меня. Впрочем, уговаривать себя я не заставил и тотчас после защиты отбыл в Париж.

Ну а остальное… Остальное про меня, надо полагать, вам хорошо известно.

Такая вот история…

— И что же дальше?

— То есть как это — что дальше?! Разве этого я не сказал? Странно, право. Это ведь и есть — самое главное! Дальше — начались очень неприятные для меня времена, хотя в это, надо полагать, трудно поверить.

Вокруг меня шумел Париж — столица мира!

Я делал успехи!

И… много всего замечательного можно вписать длинной-длинной строкой после этого «и».

Но я жил одним: сильной, страшной, почти безумной ненавистью к Жене Керну и сумасшедшим желанием немедленно бросить все к чертовой матери, вернуться в Россию и… убить его.

Задушить собственными руками.

Зарезать.

Застрелить.

Столкнуть в шахту лифта.

Ночами в Париже… Оцените, друзья мои, этот пассаж: ночами в Париже… особенно с учетом того, что на дворе стоял — всего-то! — 1975 год… Так вот, ночами в Париже я разрабатывал планы его уничтожения. Скрупулезно, в деталях, с красочными, кровавыми подробностями… Это было довольно сложно: убийства на территории советской империи совершались не так легко, как нынче. Киллера нельзя было заказать через Интернет.

Не было ни того ни другого.

Вернее, не было Интернета.

Про киллеров мне было просто неведомо. И я изощрялся в своих скудных фантазиях. Впрочем, кто знает, быть может, именно в те бессонные часы я начал постепенно избавляться от этого дикого, испепеляющего стремления. И сейчас, столько лет спустя, мудрое подсознание, которое, как известно, ничего никогда не забывает, подсказало мне уже готовый и опробованный «рецепт микстуры» для вас.

Дай-то Бог!

Ради этого, право слово, можно было и пострадать ночами в Париже.

— Послушайте, систему и звериные ее замашки вы удивительно точно описали, мне добавить нечего. Могу только засвидетельствовать, что все было именно так. «Есть мнение…» И все. Никакие Жени Керн в расчет не шли. К тому же никогда никто толком не знал, чье это мнение. Но вас я не понимаю. За что? За что вам было его убивать? Ему — вас, это понятно. Но — вам?!

— Святая Мадонна, но это же просто! Как не понять? Этот мальчик с пушкинской фамилией, он же стал совестью нашего мессира. Представляете, ваша совесть, которой полагается тихо дремать, как уютной домашней кошечке, просыпаться лишь изредка, напоминая о себе, мяукать слабо, осторожно. И вдруг эта киска превращается в малознакомого матьчика, который живет в городе Саратове, знает вашу стыдную, страшную тайну и при этом совершенно от вас не зависит, вам не подчиняется… и вообще в любую минуту может сотворить все, что угодно. А у вас — ночной Париж, карьера, перспективы… Что же еще можно тут поделать с Женей? Только убить!

— Юлия, вы меня пугаете!

— Чем же, мессир?

— Может, поменяемся местами?

— Я что-то не так сказала?

— Наоборот! Мне даже не по себе оттого, насколько вы все так сказали…

— Да! Я никогда не сумела бы сказать так… образно, хотя когда-то наивно думала, что в совершенстве владею словом. Но это очень правильно сказано. В том смысле, что я поняла нашего доктора тоже именно так. Вам ведь было… простите… ужасно стыдно за этого вашего академика.

— Ну, я так понимаю, что за себя тоже немного… колбасило, в смысле — было неловко Так ведь?

— Нет, я все же более склонна винить академика. Он был взрослым, мудрым человеком, его авторитет и возможности… Словом, если бы он не вмешался так активно, все могло бы случиться иначе. А потом, когда все уже решили там, наверху… Что он мог сделать? Отказаться? Воевать с системой? Но люди нашего поколения помнят, к чему это приводило. Никто этого не смел…

— Некоторые все же смели…

— Да, единицы. Герои. Одиночки. Ну хорошо, речь сейчас не о них, им теперь все поют славу. И замечательно. А он был молод и не герой. Но стыдно ему было ужасно. Отсюда и это ужасное, жуткое желание… Господи, как я хорошо понимаю… Хотя, наверное, вы все тоже, иначе — что же мы делаем здесь? — Татьяна с надеждой оглядела присутствующих. Она явно искала единомышленников, и Андрей сдался:

— Ну хорошо, хорошо! Я сражен, посрамлен, хотя все равно не очень понимаю…

— А это в вас комсомольская закваска бродит… Она, насколько я помню, штука довольно крепкая, — неожиданно зло отозвался Вадим. Впрочем, ехидную реплику Андрей парировал легко, как слабую подачу на корте.

— А вы что же, и ее в свое время… потребляли?

— Да было дело по молодости. Признаюсь, на виски я потом перешел.

— Брэк, господа! Брэк! Вот уж чего не ожидал, так это перепалки по идеологическим соображениям.

— Отчего же не ожидали? Сами задали идеологический ребус. Это ведь не ваш личный вопрос, заметьте! Татьяна очень правильно старика академика зафиксировала. Но откровенно говоря, мне тоже не все ясно, правда, не в такой мере, как Андрею Анатольевичу…

— Оставьте, Вадим! Мы с вами ровесники, давайте на ты! А если идеологически я вам так уж противен, то по крайней мере без Анатольевича.

— Валяйте! То есть валяй.

— Вадим, вы хотели задать вопрос?

— Да, если позволите. Вы что же, ни разу не пытались поговорить с этим Женей?

— Отчего же, пытался. Еще в Саратове.

— И?

— Он посмотрел на меня своими ясными глазами… А внешность у него была такая, знаете, ломоносовская: крепкий, косая сажень в плечах, немного увалень, светловолосый, светлоглазый. Словом, посмотрел он на меня прямо, открыто, без злобы и без обиды даже, честное слово! И очень спокойно, забавно окая при этом, сказал: «Ну, что тут говорить… Вы все уж решили». И было это «вы», с одной стороны, очень неопределенным: то ли меня он на вы называл, то ли «вы» — это мы с академиком, то ли вообще — мы в Москве. Но с другой стороны, вполне конкретным. Дескать, спорить и бороться — не намерен. Чего уж мне с вами спорить! Как-то вот так у него это прозвучало. Но по мне, лучше бы дал по физиономии…

— Понятно…

— Но скажите, мессир…

— Юлия!

— Хорошо, хорошо, больше не буду, честное слово. Но скажите все же, а потом… когда вы уже стали таким великим и ужасным, вы что же, ни разу не попытались разыскать его, ну… я не знаю, помочь как-то? Ведь наверняка он сейчас — не в шоколаде…

— Я бы так не сказал. Он — в Москве. Практикует в районном наркологическом диспансере. Народ к нему идет довольно активно, хотя никакой рекламы, пиара и прочих полезных штучек… Словом, помощь он мою вряд ли примет. Но Господь с ним, в конце концов! Меня поражает другое: никто из вас до сих пор не задал главного вопроса!

— А какой вопрос — главный?

— То есть как это — какой?

— Нет, правда?

— Действительно, какой вопрос у нас сегодня главный?

— Вы не спросили меня: когда, как скоро, каким образом и, наконец, насколько успешно я от своего стремления убить Женю Керна избавился?

Настроение в комнате мгновенно изменилось. Стрелка барометра упала.

И только Юлька, как всегда, пыталась этому противостоять.

— А вы от него избавились, мессир? — тихо спросила она и доверчиво уставилась на Хозяина бездонными глазами.