Вот уже который день она жила в окружении холода, мрака и потоков серой воды, которая все падала и падала с унылых небес, заливая пространство вокруг.

Тоска, вечная спутница и единственная подруга на протяжении уже стольких лет, что казалось, они неразлучны с рождения, в эти дни совершенно отбилась от рук и потеряла всякий стыд. Она вдруг стала буйной, неистовой и кусала Душу, как взбесившийся узник в бессильной ярости грызет прутья тюремной решетки. Но в отличие от бесчувственных прутьев плоть Души была жива, острые зубы рвали ее в клочья, причиняя адскую боль. К тому же ярость тоски была непонятна и даже возмутительна: Душа никогда не была ей тюремщиком и не удерживала подле себя, хотя готова была признать, что привыкла к ее постоянному присутствию и даже смирилась с ним. Так калека свыкается с тем, что злые люди отняли у него ногу или руку, постепенно научается жить без них и по прошествии некоторого времени даже перестает чувствовать неудобство своего увечья. Однако никто не возьмет на себя смелость утверждать, что фантомные боли доставляют ему радость и, предложи вдруг милостивый Создатель возвратить утраченное, он не согласится немедленно, со слезами умиления и благодарности.

Душа страдала и… терпела. А что еще оставалось ей в нынешнем положении?

И только беззвездными ночами, когда строгий надзиратель ее — Голос — спал или отлучался куда-то по своим неотложным, таинственным делам, тихо тоскливо выла, трусливо озираясь вокруг и прислушиваясь, дабы не пропустить появление Голоса. Выть он категорически запрещал и бранился, если заставал ее за этим занятием.

Голос оказался подле нее недавно, и, услышав его впервые, в полном безмолвии мира, уже очень давно приютившего их с неразлучной тоской, Душа страшно перепугалась. И немедленно забилась в самый темный угол своей обители, закутавшись в темный муар сумеречных теней, вдобавок припорошив голову густой пылью, которая, на удачу, в том углу обнаружилась.

Но обмануть Голос было не так-то просто.

Он преследовал ее и всегда находил, где бы она ни пыталась укрыться: в гнилых колючих зарослях кустарника, в клубах вязкого речного тумана или в густых кронах корабельных сосен, устремленных почти в поднебесье. Голос каким-то образом возносился и туда.

Постепенно Душа привыкла к нему, а несколько позже — даже полюбила, той странной и почти противоестественной любовью, какой дворовая собака любит жестокосердного хозяина, который кормит ее объедками и бьет без вины пудовым беспощадным сапогом.

Они беседовали подолгу, и Голос часто бранился и ругал ее за те мысли, что вынашивала Душа в своем тоскливом одиночестве. Все до одной они казались Голосу вздорными и безумными. То же, о чем твердил он, было, вне всякого сомнения, справедливо, но никак не уживалось в Душе. И немедленно рассеивалось в воздухе, как только смолкал строгий Голос. Он же, заподозрив ее в недостаточном усердии, взял за правило требовать повторения. И когда Душа начинала беспомощно лепетать, не в силах восстановить четкий строй его правильных и послушных, как оловянные солдатики, слов, гневался особенно сильно, кричал и, случалось, даже изгонял ее из дома в траурные заросли черного леса.

Леса Душа боялась, хотя вполне отдавала себе отчет в том, что никакой опасности для нес он не представляет.

Но в зарослях жила Память.

Этого не знал даже Голос, и Душа не смела сказать ему об этом, потому что страшилась произнести вслух имя злобной, мстительной ведьмы, терзающей ее уже который год. В лесу Память чувствовала себя полноправной хозяйкой. Исподволь, тайком наблюдая за ней, Душа выяснила однажды, что мучительница свила себе гнездо, а вернее сказать — логово, в глубоком, сыром и зловонном дупле одного из столетних дубов, самого древнего во всем лесу. Затаившись в нем, ведьма караулила свою жертву, и как только дрожащая Душа переступала порог дома, пытка начиналась… Память была палачом искусным и изобретательным, более всего она любила рисовать картины прошлого, населяя их вроде бы живыми людьми. Конечно, в глубине своей Душа понимала, что это всего лишь бестелесные призраки, но они двигались, говорили, кричали, смотрели на нее своими страшными глазами, и удушливый страх застилал знание, в мучительном спазме выворачивая Душу наизнанку.

Вдруг являлась ей такая картина.

Прямо под ногами корчилось человеческое тело, сведенное предсмертной судорогой, покрытое страшными ранами, и вместе с последними каплями крови, стекающими на землю, скользила по мокрой изумрудной траве, навсегда покидая его, сама жизнь.

«Лена! — страшно хрипело тело, и кровавая пена выступала на помертвевших синих губах. — Зачем ты сделала это, Лена?! Будь ты проклята, безумная, постылая баба!»

Душа и вправду словно обезумела тогда. Не чувствовала ничего: ни страха, ни раскаяния, и только странная тяжесть свинцовой петлей захлестнула тонкое запястье и тянула его куда-то вниз, в подземелье, в преисподнюю. Она смогла отвести взгляд от изрубленного тела, только когда закончилась наконец его агония. Дрогнув как-то особенно страшно, оно вдруг напряглось и сильно изогнулось, словно дьявол расщедрился и добавил отходящему сил. Но милости дьявола всегда обманчивы, страшная судорога ничего не добавила, а, напротив, отняла у грешника последнее — тело его, обмякнув, замерло уже навек. Тогда только она посмотрела на свою коченеющую руку и с ужасом обнаружила, что та сжимает огромный топор. Ржавое лезвие было сплошь покрыто густой бурой жидкостью, еще теплой, потому что в прохладную синь прозрачной ночи отлетал с топорища едва различимый легкий парок.

Такие вот картины рисовала в ночном сумраке проклятая Память.

Потому Душа так боялась, когда Голос сердился и, того и гляди, мог выставить ее за порог.

Страх, однако, сотворил чудо.

Мало-помалу она научилась удерживать то, что говорил Голос, а потом обрела способность повторять его слова, такие неудобные, холодные и чужие, что казалось, плоть ее никогда не примет их и уж тем более не сможет воспроизвести. Однако ж — смогла.

Голос был доволен, и Душа тоже очень хотела бы возрадоваться, хотя бы тому, что отныне напрасно караулит ее Память в своем зловонном дупле, но отчего-то не сумела.

Зато теперь она не боялась беседовать с Голосом и однажды осмелела настолько, что поинтересовалась у него, не часть ли он ее, Души, утраченная тогда же, когда отняли у нее многое другое. Что именно — Душа теперь уже и не помнила толком.

— Вот, значит, какие мысли посещают тебя теперь? — удивился Голос. Но не рассердился, хотя и не подтвердил ее догадки.

— Так как же? — совсем уж осмелев, настаивала Душа.

— Может быть, очень даже может быть… — многозначительно сказал Голос.

— Но когда-нибудь это станет ясно?

— Да. Это обязательно произойдет.

— Но когда же?

— Точных сроков не существует. Многое к тому же зависит от тебя. Ибо твое поведение в конечном итоге определит, что именно и когда тебе будет возвращено.

— Значит, мне могут вернуть не только тебя?

— Разумеется, нет.

— Но что именно?! — разволновалась Душа. — Я ведь совсем не помню, чем обладала, знаю только, что это были приятные и полезные вещи. Я и тебя вспомнила только потому, что ты сам вздумал вернуться.

— Ничего я не вздумал. Не будь так легкомысленна и легковерна. Это может насторожить и даже обидеть те силы, в чьей власти возвратить тебе утраченное. Пока они решили вернуть на место меня, да и то не совсем на место. Ты же видишь, я пока существую независимо от тебя и совсем тебе не подчиняюсь. А ведь прежде — вспомни! — было наоборот. Так что процесс только начинается.

— Но он будет продолжен?!

— Повторяю: зависит от тебя.

— Так скажи мне, умоляю, скажи, что я должна для этого делать? Я начну немедленно и буду очень, очень стараться…

— Скажу, когда придет пора. Пока что я и сам всего толком не понимаю и делаю то, что мне велят…

Душа запомнила этот разговор очень хорошо.

Ничего удивительного в том не было: нежданно-негаданно он заронил малую надежду. Но и таковой была Душа безмерно рада, ибо с той поры, как очнулась в нынешнем своем состоянии, не было у нее и самой крохотной надежды. Существование, которое обречена была влачить Душа на пару с унылой подружкой-тоской, казалось данностью неизменной и вечной. Какая уж тут могла быть надежда? И вдруг — появилась.

Голос она теперь не просто любила.

Чувство было трепетно и бережливо.

Душа дорожила им как единственным источником надежды. Дни и часы, которые проводил он вдали, занятый своими таинственными делами, напрямую связанными с их будущим, как теперь казалось Душе, она томилась ожиданием.

Одного его слова было теперь достаточно, чтобы она немедленно исполнила любую, самую безумную и страшную прихоть, не спросив даже, что ожидает ее за это — кара или награда — и чью, собственно, волю предстоит слепо исполнить.

Однажды Душа зашла в своем раболепстве так далеко, что рискнула даже потревожить злую Память и спросила себя: что, если Голос потребует вдруг повторить то страшное действо с топором в онемевшей руке? И поначалу затрепетала, до смерти испугавшись уже самого вопроса, но, отринув страх, ответила честно: повторила бы и единожды, и сотню раз. Сколько того требовал Голос — столько и повторяла бы.

Таким вот образом обстояли теперь дела!

Но в эти ненастные дни Душу одолела тоска.

А Голос, как назло, почти не обращал на нее внимания, занятый какими-то странными, непонятными делами и загадочными приготовлениями.

И когда опустилась на мокрый лес глухая полночь, накрыв его своим тяжелым черным крылом, не вынесла страданий Душа. Тихо выскользнула она на темное крыльцо, не страшась более жестокой Памяти, ибо во сто крат мучительнее ее кровавых видений были сейчас глубокие укусы взбесившейся тоски.

Бесшумно скользнула Душа в чащу, легко, невесомо просочилась сквозь растрепанные злые ветки и, затаившись в колючих зарослях выстуженного кустарника, тихо, протяжно завыла.