— Что это? — В доме в который ухе раз испугалась блондинка, которую Хозяин называл Юлией. Хрупкая фарфоровая чашка дрогнула, повторяя импульсивное движение тонкой руки, наклонилась, и горячие капли пролились на блюдце, готовые немедленно проследовать далее — на колени пугливой красавицы. Женщина нервно отставила чашку, даже не пригубив.

— Не знаю. Вероятнее всего, птица, — беспечно отозвался Хозяин. После длинной тирады он вкушал ароматный чай с нескрываемым удовольствием. И странного звука, долетевшего сквозь шум дождя, вроде бы не заметил.

— И много здесь у вас этих… птиц?

— Великое множество. Место ведь почти заповедное. Нога человека не ступала сюда, можно сказать, четверть века.

— А кстати, почему? — Андрей Анатольевич, блондин, прибывший в чиновной «ауди», похоже, во всем любил точность.

— О! Это длинная история. Быть может, когда-нибудь я поведаю вам ее, и право же — она того заслуживает, ибо заключает в себе все компоненты добротного триллера: и загадочное убийство, и исчезновение наследника, и сумасшедшую старушку владелицу, и… много еще всякой всячины…

— …и привидения? — быстро перебила Хозяина Юлия.

— Ну, некоторые утверждали, что и привидения — тоже. Однако я этого повторять не стану, потому как своими глазами ничего не видел.

— А кричала, по вашему разумению, все-таки птица?

— Вне всякого сомнения.

— Сова, похоже, — уточнил блондин. — Или филин.

— Или филин. — Хозяин коротким кивком поблагодарил его за поддержку, а на Юлию посмотрел укоризненно. — Однако время позднее, гродолжим.

Он с явным сожалением отставил недопитую чашку, поднялся из кресла и перешел к буфету.

— Итак, идея объединить вас пришла мне прежде всего потому, что проблема, с которой столкнулась ваша психика, достаточно удивительная и довольно редкая в психологической практике. Беседуя с вами наедине, я оговорил свое право посвятить других в ее суть, поэтому сейчас просто повторю то, что каждому из вас давно известно. Своеобразие вашей проблемы заключается в том, что все вы — и очень остро! — испытываете болезненное на первый взгляд стремление убивать.

— Убить! — немедленно и резко поправила его Юлия.

— Хорошо, убить.

— Вы сказали: «на первый взгляд». Что же, это безумие на какой-то другой взгляд — второй, третий… пятый — может показаться нормой?!

— Да. Я это утверждаю.

— Пресвятая Богородица, да не тяните же! Для нас ведь это вопрос жизни и смерти!!!

— Или только смерти…

— Я и не тяну. Остановимся на этом страшном, диком и действительно на первый взгляд — повторяю, только на первый! — безумном словосочетании.

Стремление убивать.

Брр!

Потянуло могильным холодом, и призраки безвинно убиенных душ закружили по комнате… Уж им-то дом по нраву… Сочтите за лучшее поверить мне на слово. Потому что, если я расскажу его историю, станет еще страшнее.

Но вам и так страшно!

Страшно, Юлия?

— Вы издеваетесь?

— Татьяна?

— Конечно, страшно…

— Мужчин не спрашиваю, им признаваться в страхах не к лицу.

— Но мне страшно!

— Это ничего, Вадим, это сейчас пройдет.

Слушайте меня, просто внимательно слушайте меня, очень внимательно.

Очень.

И этот огонь, и полумрак комнаты, и древние своды дома не дадут мне солгать.

Впрочем, я никогда не лгу.

В этой комнате два окна!

Это правда!!!

Один черный старинный буфет.

Это тоже абсолютная правда!

Свет погас некоторое время назад, и кое-кого из вас это напугало.

Правда! Я говорю правду!!!

Борис принес подсвечник с горящими свечами.

Опять я сказал правду.

Бориса вы тоже испугались. Неприятно признаваться в этом, но правда вовсе не обязана быть приятной. Вы испугались Бориса только потому, что он появился неожиданно и в руках у него был уже готовый подсвечник — свечи в нем горели.

Это правда, черт побери!

Потом вы испугались крика! Все до одного, хотя вслух об этом сказала только Юлия! Но испугались все.

И вы, Андрей, когда говорили про филина, убеждали в этом себя!

Это такая же правда, как то, что вас зовут Андрей Сазонов.

А вы, Юлия! Вы перебили меня, заменив «убивать» на «убить», тоже от страха. От страха, что нынешнее стремление убить одного-единственного человека перерастет в стремление убивать вообще!

Это правда! Вы не смеете возразить мне, потому что я всегда говорю вам правду.

И теперь каждое слово в моих устах — правда!!!

Вот буфет, он черный, громоздкий, старинный, я стою возле него и говорю вам правду!!!

Мягкий голос Хозяина во время этой тирады преобразился. Стал вдруг густым и тяжелым. Даже отдаленно не напоминал теперь голос обычного человека. И более всего походил на зов большого колокола, что торжественно и гулко стекает с колокольни и стелется над миром, заполняя собой все вокруг. Голос Хозяина тоже будто бы раздался вширь. Да так странно, что приобрел противоестественную способность проникать не только в потаенные изгибы пространства, но и внутрь физических тел, живых и неодушевленных, преодолевая сопротивление тканей и приводя в движение невидимые скелеты молекулярных решеток, сложные сцепления атомов и клеток. И они, попирая законы естествознания, немедленно отзывались на все его модуляции: содрогались, пульсировали и трепетали.

Он говорил.

И, готовые подчиниться беспрекословно, внимали ему не только четыре человека, застывшие в глубоких креслах.

Каждое слово Хозяина ловили старинные кресла, и тяжелый буфет, помянутый им всуе, и стройные свечи в тяжелом подсвечнике, и литой подсвечник, и само пространство гостиной, наполненное неровным мягким светом.

Безмолвно внимали ему большие лохматые звери без породы и имени — обитатели черного леса, нашедшие в этот ненастный вечер приют в странном доме. Проскользнув в гостиную, они ловко распластались по углам, притворившись густыми тенями.

— Так слушайте же!

И то, что я скажу сейчас, — такая же полная и абсолютная правда, как и все, что сказано было мной прежде! Человек, какими цепями ни сковал бы он естественные устремления души и тела, каких богов и законов ни напридумывал бы, чтобы застращать самого себя, все равно останется тем, кем сотворен был на заре мироздания — хищником!

Скажите мне теперь, только быстро, не предаваясь праздным рассуждениям: каково же самое главное стремление хищника?

Разве не спешит он убить, едва появившись на свет?

И потом всю свою жизнь он только и делает, что совершенствуется в этом искусстве, не правда ли? Ибо от этого зависят его покой, безопасность, сытость, будущее потомство и в конечном итоге — сохранение и продолжение рода.

Так-то, милостивые государи и государыни!

Но — слаб человек!

Тысячу раз на разные лады провозглашают эту истину, да все не в том контексте. И оттого, вечная и непреложная, превратилась она в грубейшую ошибку.

Слаб человек!

Воистину — слаб! Но не в том заключается его слабость, что не может подчас противостоять своему естеству и следует врожденным инстинктам.

Отнюдь!

Это слабые, безвольные люди пытаются лукавым словоблудием перевернуть все с ног на голову. Родись они в стае, дружной и сильной, жизнь их прервалась бы скоро. Потому что подлинные хищники не прощают слабости и прекрасно понимают, хоть и лишены рассудка, что слабые сородичи представляют для стаи не меньшую опасность, чем сильные враги.

Иное дело человеческое общество, та же, по существу, стая хищников, власть в которой когда-то, на заре веков, коварством и хитростью захватили потомки больных и велеречивых, снедаемые наследственным позорным недугом — слабостью. Спасая себя, исключительно спасая себя! — а вовсе не следуя каким-то высоким нравственным принципам, — они создали однажды и преумножили за века философские и религиозные учения, проповедующие культ слабости, всепрощения и непротивления злу. Неплохо образованные — а что еще остается делать болезненному телу, как не бросить остаток сил на развитие разума? — они сумели полностью завладеть общественным сознанием. Из области нравственной яд их проповедей проник в области законотворчества и судопроизводства. Их стараниями на пути естественных стремлений возведены крепостные стены, сложенные из бесчисленного множества догм, запретов и табу, стократ укрепленные силой законов и системой карательных санкций.

И потому говорю я: «Слаб человек!»

Ибо не хватает у него сил разорвать порочный ханжеский круг и свершить то, чего громко требует его первородная сущность.

Слаб!

И оттого жестоко страдает, не понимая, за что ниспосланы душевные муки. А после, не выдержав пытки, совершает порой еще более страшные поступки, чем те, которых требовало истинное «я». И гибнет, душевно либо физически, что в глазах пресловутого общественного мнения почти всегда одно и то же.

* * *

— Но позвольте. — Андрей первым решился вступить в этот странный разговор, но и ему потребовалась для этого некоторая пауза, во время которой в комнате висела тяжелая, гнетущая тишина. — Позвольте, — повторил он, собираясь с силами, и нервно облизнул пересохшие губы: про остывающий чай все, конечно, забыли. — Взяв на вооружение вашу теорию, можно оправдать любого преступника: серийного убийцу, террориста, маньяка… По-вашему выходит, что все они — бравые парни, которые всего лишь следовали голосу своего истинного «я».

— Отнюдь! Вы перечисляете только действия, не потрудившись задуматься о мотивах и сопоставить их с естественными стремлениями живых существ.

Хранит ли ваша память хоть один пример из жизни животных, когда один хищник взял бы в заложники детенышей и самок другого?

Или вам известны жестокие убийства, совершенные животным только потому, что наступило полнолуние или первая, случайная жертва смутно напомнила ему самку, много лет назад отвергнувшую притязания?

Нет!

Можете не напрягать память, примеров она не подскажет. И следовательно, все гнусные преступления, перечисленные вами, никак не могут быть отнесены к естественным стремлениям разумного хищника — человека.

Забегая вперед, скажу, что зверь никогда не убивает, если сыт. Следовательно, отметаем все корыстные убийства, когда речь идет не о куске хлеба, а о миллионных состояниях, которые убийца при всем желании никогда не сможет потребить лично.

И уж тем более животные не ввергнут сородичей в массовую бойню, стремясь овладеть территорией, о существовании которой имеют самые смутные представления и не испытывают ни малейшей нужды в том, что-бы туда перебраться. Скажу больше: я утверждаю, что большинство диких, потрясающих жестокостью поступков люди совершают отнюдь не в силу природных инстинктов, а, как раз наоборот, потому, что какие-то естественные их стремления были задушены, быть может, очень давно, в самом раннем детстве. Но это отдельная сложная тема, и рассуждения о ней могут увести нас далеко от той проблемы, которую предстоит решить.

— Но бродягу, который убивает из-за куска хлеба, вы все же оправдываете?

— Нет. Он подлежит немедленному наказанию.

— Не понял…

— И я не поняла. Ведь голодный хищник убивает. Разве это не факт?

— Факт. Но голодный хищник не обладает и сотой долей тех возможностей, которыми наделен современный человек. Да, я убежден, что цивилизация принесла человечеству скорее — несчастья и неразрешимые проблемы, нежели — покой и благоденствие. Но нужно быть совершенным ортодоксом и безмозглым идиотом, чтобы не видеть тех очевидных знаний, навыков и умений, которые почерпнуло человечество из ее неиссякаемых источников. И потому голодный зверь и голодный бродяга — сиречь совсем не одно и то же То, что простительно и позволено природой одному, никак нельзя признать естественным правом другого. Потому что у бродяги на вооружении масса знаний и уловок, которыми щедро снабдила его цивилизация, и если он возьмет на себя труд хоть немного пораскинуть мозгами, сделать несколько шагов и нехитрых движений руками, то без труда добудет себе вдосыть хлеба, не совершая убийства.

— То есть — украдет?

— Да почему же непременно украдет, помилуйте?! Вот уж не знал, что мысли ваши, сударыня, так ленивы и порочны! Заработает! Выманит хитростью! Поменяет на что-то, чем наверняка владеет. Украдет — это уж в крайнем случае.

— Тогда — увольте меня! Я вас совсем не понимаю! Каковы должны быть условия, при которых это самое естественное стремление убивать может быть признано — по крайней мере вами, потому что более ни от кого я подобной теории не слышал — правомерным? Что такое должно произойти, чтобы современный человек, наделенный цивилизацией — вы этого не отрицаете! — многими знаниями и умениями, получил право убить себе подобного и был оправдан, потому что следовал — видите ли! — естественному стремлению убивать?!

— Но это же очень просто, друг мой! Просто в полемическом запале вы не желаете обращать внимание на очевидное.

Каковы условия? Извольте!

Спасение собственной жизни и жизни близких, да и вообще любых других людей, если на нее посягают неправомерно.

Трагические обстоятельства, которые сложились таким образом, что спасен может быть только один. Пресловутое «Боливар не выдержит двоих».

Жизнь другого человека оказалась непреодолимым препятствием на собственном жизненном пути. Именно жизнь, а не власть, слава, успехи… Именно непреодолимым, в том смысле, что другими способами, кроме убийства, его не устранить. И главное! Препятствовать она должна тоже именно жизни, а не карьере, любви, благополучию… Это ясно?

— Последний тезис — не очень…

— Странно, потому что это как раз ваш случай.

В комнате снова повисла тишина.

Была она, как и прежде, тяжкой и гнетущей, но все же неуловимо от минувшей паузы отличалась. Ибо то безмолвие было, по сути своей, тихим возмущением людей, услыхавших нечто, поразившее до глубины души.

Однако в сокровенных глубинах сознания как раз и крылись истоки несогласия. Смутный протест, конечно, трудно было облечь в привычные формулы, к тому же оратор виртуозно владел словом. Слушатели сочли за лучшее промолчать. Но напряженная тишина вздыбилась над их опущенными головами и сказала о многом.

Надо полагать, он понял.

Теперь все было иначе.

Тишина распласталась у ног.

Ее немедленно впитал в себя тонкий персидский ковер, покрытый мелким замысловатым узором, а вместе с нею растворились в зарослях шелковистых ворсинок и гнев, и возмущение застывших в безмолвии людей.

Теперь молчание было знаком тяжелого покаяния, смирения и безнадежной готовности ко всему.

В итоге он оказался прав.

И, вдоволь насладившись покорной тишиной, продолжил:

— Своеобразие вашего стремления заключается еще и в том, что оно адресовано в прошлое. То есть люди, чье существование в этом мире, а вернее, одна только мысль о нем для вас невыносимы, в настоящем не совершают ничего такого, с чем вы не могли бы мириться. Каждый из них уже совершил свое преступление. И было бы ошибкой утверждать, что сейчас вы желаете им смерти, обуреваемые банальной местью.

Нет.

Ибо, мечтая убить, вы отнюдь не стремитесь наказать обидчика, а всего лишь надеетесь выжить сами. И это сильно отличает вас от множества мстителей, обреченных вечно страдать от мучительной жажды.

Дело, видите ли, заключается в том, что чувство мест, каким бы сильным оно ни казаюсь, всегда имеет два способа удовлетворения. Как минимум два. Мститель немедленно успокоится, повергнув обидчика. Это первый, самый простой путь.

Но есть и другой: он может простить! Может, поверьте мне, хотя это потребует от него огромного напряжения душевных сил.

Но — может! И точно так же успокоится, пройдя этот благостный путь, как и первый — тернистый и кровавый.

Я же после долгой и кропотливой работы с вами пришел к окончательному выводу: простить не сумеет никто.

Захочет — при определенной работе — да!

Попытается — сделав над собой страшное усилие — да!

Но все равно — не сможет. Никогда!

— Никогда! — эхом откликнулся из полумрака чей-то голос.

— Простить? — словно очнувшись ото сна, переспросила красавица. — Нет, я не смогу. Это точно.

— Исключено, — как всегда веско, обронил Андрей.

И даже робкая Татьяна прошелестела вслед за всеми:

— Я тоже не смогу.

— Но послушайте, мессир… — Едва сбросив оцепенение, Юлия немедленно бросилась в атаку. — Все это верно, то, что вы сейчас сказали, и, наверное, представляет большую ценность для науки, но что же дальше? Допустим, вы несколько успокоили нас, хотя признаюсь, что я совсем не спокойна, но что же мы в конечном итоге должны будем делать, чтобы… исполнить это свое естественное стремление? Ведь не заставите же вы нас убивать по-настоящему?

— Безумное предположение! Хотя именно оно определяет степень вашей внутренней готовности совершить настоящее убийство. Степень, скажу я вам, довольно высокую. Но эта информация более для меня, чем — для вас. Что же касается ответа — нет, нет и еще раз нет. И выбросьте наконец из головы мысли о криминале! Половина, если не две трети человечества живет с устойчивым желанием лишить жизни по меньшей мере одного из близких, гораздо чаще речь идет о двух, трех, четырех… братьях по разуму. Покопайтесь каждый в своем прошлом! Вспомните, сколько раз и как страстно вы желали смерти соседскому мальчишке, который изводил вас мелкими нападками?! Подружке, чье платье, на беду, оказалось лучшим… Учительнице, которая невзлюбила вас без видимой причины… Что уж говорить о многочисленных соперниках и соперницах! А удачливые коллеги? Несносные начальники?! Опостылевшие любовницы?!

То же самое переживали и переживают в эти самые минуты миллионы людей… И никому в голову не придет назвать их опасными безумцами.

«Но сила страсти, интенсивность чувства?!» — возразите вы и… будете тысячу раз не правы.

Сила, интенсивность — суть слагаемые непостоянные, зависимые от каприза судьбы и состояния вашей собственной души на момент недомогания.

Известно ведь: от легкой простуды человек может отправиться к праотцам, если суждено ей будет обратиться воспалением легких или быстротечной чахоткой.

Другой же, простудившись даже более жестоко, на третий уж день встанет как ни в чем не бывало, а на пятый забудет о мелкой неприятности, которая приключилась вследствие ветреной погоды. Да, пустячное недомогание, положенное человечеству, ибо — повторюсь! — оно есть не что иное, как популяция хищников, у вас осложнилось. Приняло затяжную, острую, опасную для жизни форму.

Что же должен немедленно предпринять врач, к которому вы обратились за помощью?

— Лечить!

— Верно, лечить! Немедленно. И самыми радикальными способами. Теперь мы наконец переходим к самому главному вопросу: какими? Известно ли вам такое понятие, как «катарсис»?

— По-моему, это из античного мира. Катарсис испытывали древние после просмотра великих трагедий. Что-то вроде очищения, потрясения? Да?

— Браво, Юлия! Определение совершенно верное. Но в таком виде оно пригодно более для работ по эстетике или психологии искусства. Что же касается психологии личности, в ее понимании катарсис — одна из форм психологической защиты.

Что есть форма психологической защиты?

Очень просто — отдельный прием или метод, используя который люди пытаются защитить свою ранимую психику от объективных проблем жестокого внешнего мира. Чаще всего современный человек использует такую защиту подсознательно, потому что техника выработана целыми поколениями его предков и ему досталась уже на уровне инстинкта.

Так и катарсис.

Древние греки, насладившись игрой актеров, действительно сознавали и с восторгом заявляли, что пережили катарсис. Современный человек, переживая перипетии лихо закрученного детектива или ужасы триллера, об этом даже не думает. Но — гаснет экран, и, несмотря на то что коленки предательски подрагивают, а внезапное появление собственной кошки заставляет испуганно вскрикнуть, человек испытывает некоторое облегчение.

Почему? Да потому, что собственные страхи, такие незначительные по сравнению с тем, что только что довелось пережить героям, тоже пережиты.

Причем незаметно и безболезненно.

Маленькие мутные лужицы, они просто растворились в океане ужаса, который обрушился с экрана. И наступило облегчение, очищение.

Катарсис.

Рядом с ним, так близко, что граница между ними порой не читается вовсе, притаилась еще одна хитрая и полезная защита. Она называется разрядкой. Здесь почти то же самое. Критическая ситуация в жизни, которую невозможно или по крайней мере очень сложно пережить самостоятельно. Но ведь счастливое разрешение можно… придумать. Конечно, просто так обмануть больное сознание не удастся. Оно капризно, мнительно и недоверчиво — совсем как бальной ребенок.

Но если очень постараться…

Призвать на помощь все свои актерские способности, всю богатую фантазию, объективные возможности. А если к тому же попросить помощи у друзей…

То…

То чем, черт побери, вы хуже голливудской команды?!

Граница становится совсем прозрачной.

Все вдохновенно играют спектакль, и… наступает разрядка.

Катарсис, если хотите.

Потрясение.

Очищение от скверны.

— То есть вы хотите предложить нам поиграть в убийство?

— Можно сказать и так. Но звучит как-то уж очень примитивно, даже, простите, пошло. Я предлагаю вам принять участие в разработке четырех тонких и изощренных убийств. Само собой разумеется, что планы должны быть столь совершенны, что ни о каком следствии, и уж тем более подозрении, которое может пасть d каждом случае на одного из вас, не может быть и речи.

Никто!

Слышите?! Никто!

Ни одна живая душа не должна заподозрить, что совершено преступление. Ни один самый тонкий аналитический ум не должен найти для себя зацепки.

Таковыми должны быть наши планы.

Мы станем работать без спешки, скрупулезно, продумывая мельчайшие детали. Погрузимся в сознание и жизнь наших жертв очень глубоко. Ибо в каждом отдельном случае нас поведут за собой сензитивы — люди, которые в разное время были с ними очень близки и потому помнят такое, что сами жертвы давно уж позабыли. Сначала безмерная любовь, а потом безумная ненависть обострили чувства наших проводников, довели до совершенства, почти звериного. Они не упустят ничего и ничего не забудут, в этом можем быть уверены. Конечно, информацию придется обновить, ведь кое-кто из жертв уже некоторое время недосягаем. Но ведь нас пятеро — а жертва в каждом отдельном случае знает только одного. В этой связи возможности наши практически безграничны.

Не люблю делать комплименты, но ко всему сказанному необходимо добавить, что наряду с общими недюжинными способностями каждый из присутствующих наделен и другими, редкими и неповторимыми. Поставленные на службу общей задаче, они сделают наш союз уникальным и неуязвимым.

И последнее.

В ваших глазах я читаю вопрос: с чего бы это он так уверен, что все мы, на самом деле такие умные, талантливые и неповторимые, бросимся очертя голову играть в сомнительные игры?

Разве нет у каждого из нас развлечений, куда более приятных и полезных, к тому же — принятых в нашем кругу? И если мы обратились к нему за помощью, то ведь не в поисках приключении, а только потому, что стремление, которое разъедает души, стало совсем нестерпимым?

Не так ли?

— Нет, не так. Похоже, пришла наша очередь обижаться. Потому что, исполнив панегирик выдающимся способностям, уму и интеллекту, вы, завершая свой спич, отчего-то вложили в наши уста примитивные вопросы. Вынужден вас разочаровать: суть вашего эксперимента мне, например, понятна. И я готов в нем участвовать. В то же время хочу предупредить сразу и даже, если угодно, оговорить свое право покинуть вас, если не почувствую облегчения. Гарантируя, разумеется, полную конфиденциальность.

— Вне всякого сомнения. Возможность прервать лечение в любой момент — неотъемлемое право всех моих пациентов.

— Но простите все же мою назойливость… Я на все согласна, и то, что вы собираетесь с нами делать, мне понятно вполне. И все же я хочу уточнить для себя: не может случиться так, что в результате нашей совместной работы кто-то обнаружит в себе силы и желание исполнить все… на самом деле? То есть воплотить план в жизнь?

— Конечно, может! Но это уже будет его осознанный выбор, и кто же может ему это запретить? Мы действительно должны особо оговорить условия конфиденциальности. Чтобы таким образом обезопасить всех прочих… Но держать кого-то за руки?.. Нет, это увольте!

— Да, я согласен с такой постановкой вопроса. Это сугубо личное дело. Не можем же мы до самой смерти дружить большим пионерским отрядом! И все же, маэстро, вопрос ведь был задан вам?

— Разумеется, я отвечу! Простите за банальность, Татьяна, но я все-таки не Господь Бог и не могу предположить, что взбредет в голову любому из вас через пять, десять, двадцать лет. Я свои-то поступки не могу прогнозировать так далеко. Единственное, что утверждаю абсолютно: методика, которая будет применяться, ни в коей мере не должна спровоцирозать такое развитие событий. И еще я уверен, что она принесет вам облегчение. Далее можно просто рассуждать логически: зачем же тогда убивать?

— Позвольте мне тоже задать вопрос. Хотя у нас, кажется, сложилась традиция сначала выражать свое согласие с тем, что вы задумали.

— Или несогласие.

— Нет уж, продолжать жить в этом кошмаре? Увольте! Я согласна. Но вот вопрос. Вы как-то рассказывали мне на консультации, что посредством этих так называемых сензитивов — я правильно произношу слово? — человека можно убить на расстоянии, не совершая ничего такого, что обычно принято называть убийством. Не может ли произойти нечто подобное?

— Маловероятно. Хотя на сто процентов такую возможность я бы не исключил. Но если это произойдет… Нет, поразмыслив, я все же исключаю такой вариант…

— Что ж, Бог вам судья!

— Но вы удовлетворены?

— Полностью.

— Что ж, осталось только назначить день, когда мы начнем.

— Завтра!

— Действительно, чего уж тянуть?

— Правда, давайте завтра…

— Завтра!

— Вы хотели сказать — сегодня, дамы и господа, смею напомнить: близится рассвет.

После этих слов гости немедленно обратили внимание, что в гостиной имеются часы, древние, массивные, как и вся прочая мебель.

Оказалось также, что часы идут.

Стоило только вспомнить о них, как полумрак наполнился мерным, с хрипотцой, тиканьем, словно кто-то невидимый вдруг начал негромко прищелкивать пальцами, непременно жилистыми, длинными и желтыми, прокуренными.

Так казалось.