Приобретение дома оказалось делом куда более простым, чем можно было предположить сначала. Оно не отняло много сил и потребовало лишь изрядного количества времени. Но все рано или поздно приходит к своему итогу: минуло чуть более полугола после той загадочной летней ночи, и ранней весной, неприветливой и хмурой, оттого, наверное, что наступила до срока, обретено было место.

Теперь все необходимое для построения собственного мира было в наличии.

Странный дом, чудом сохранившийся в непролазной чащобе, настолько органично вписывался в картину этого мира, что его новый хозяин, впервые ступив на гнилые ступени, почувствовал даже оторопь.

Позже архитекторам и строителям пришлось изрядно поработать мозгами, потому «по он поставил перед ними непростую задачу полностью реконструировать дом и оборудовать прилегающую территорию таким образом, чтобы современный, состоятельный и даже пресыщенный роскошью человек мог обитать здесь комфортно, но при этом — сохранить их внешний вид практически неизменным.

Еще труднее пришлось потом дизайнерам, от которых требовалось декорировать дом, опять же приспособив его для комфортного обитания, одновременно создав атмосферу далекого прошлого, заметно тронутую ржавчиной запустения.

Денег на это хозяин не жалел, и, выполняя странную прихоть, декораторы «Мосфильма» одними только им известными приемами «старили» новый паркет, дубовые панели и лестничные перила. А бесценную антикварную мебель возвращали краснодеревщикам, возродившим шедевры из деревянного хлама, с диким требованием: придать им первоначальный вид.

Впрочем, все это было сущими пустяками по сравнению с той гигантской работой, которая уже была проделана.

Дом был последней картой, необходимой, чтобы сошелся наконец иезуитски-сложный пасьянс, который он безуспешно раскладывал уж который год.

Теперь карта наконец легла на свое место.

Пасьянс сошелся.

Мир был построен.

Оставалось населить его людьми, но, повторяя Создателя, это следовало исполнить в последнюю очередь.

Подходящие люди, как ни странно, отыскались очень легко и уже давно ждали своего часа.

Из тех, кто переступал порог его кабинета в надежде обрести утраченное душевное равновесие, в разное время он выбрал четверых.

Каждый из них переживал трагедию.

Именно переживал.

Потому что большинство людей, которые обращались к нему за помощью, уже пережили свои трагедии. Их душевные недуги стали следствием этих трагедий, сознание тяготила память о них, а воспоминания лишали сна и покоя. Они хотели только одного: забыть.

Приходили и те, кто не мог мириться с настоящим. Их он учил корректировать свое поведение сообразно с жизненными реалиями, уклоняться от болезненных ударов и наносить ответные, если в том была нужда.

Эти же умудрились растянуть бывшие свои несчастья во времени, притащив из прошлого не только тяжелые воспоминания, но и болезненное ощущение того, что удары продолжают наноситься…

Для них существовал только один способ избавиться от мучений. Убить палача. Теперь их час настал.

Стоял сентябрь.

Сойдя на землю в том году, он не принес и намека на ласковое, умиротворяющее тепло первых дней осени, сразу же обложив небо свинцовыми тучами.

Тоскливая хмарь немедленно разверзлась потоками холодного затяжного дождя, один только стук которого — тупой, монотонный, бесконечный — мог довести не слишком устойчивую психику до состояния самого плачевного.

…Умирали короткие сумерки.

Сырая мгла наступающей ночи выползла из глухой чащобы и уже почти поглотила дорогу, ведущую к дому, как вдруг недовольно расступилась, рассеченная ослепительно ярким светом фар.

Сторонний наблюдатель, окажись он поблизости, мог не без удивления констатировать, что, нарушая уже вполне сложившуюся традицию, хозяин черного леса привез гостей.

Причем одного из них в самом буквальном смысле — в своем лимузине.

Трое других следовали сзади, каждый — в своей машине.

Машины были приметные.

Царственный «роллс-ройс», тяжелая старомодная роскошь которого была редкостью даже для российской столицы, избалованной автомобильными изысками.

Классически внушительный «мерседес».

И неброская «ауди», которая имела все основания оказаться бедной родственницей в их компании, если бы не одно существенное обстоятельство. Номерной знак машины был расцвечен триколором государственного флага России, а на крыше красовался темно-синий колпак проблескового маячка, в просторечии именуемого «мигалкой». То и другое, взятое вместе, говорило, особенно людям, умеющим читать номенклатурные символы, что пассажир машины — государственный чиновник довольно высокого ранга.

Однако стороннего наблюдателя в эту ненастную пору, понятное дело, поблизости не оказалось. Хозяин и его гости — две женщины и двое мужчин — проследовали в дом, никем не замеченные.

Тропинка, на которую они вступили, покинув уютные салоны машин, довольно долго петляла между деревьями. Лес вплотную подступал к ней с обеих сторон, черный, непроглядный, наполненный шелестом листвы, шумом дождя и еще какими-то таинственными, пугающими звуками.

Прогулка, хоть и была коротка, гостей заметно страшила: они шли нервно, торопливо, стремясь быстрее достичь освещенного крыльца, надеясь, скорее на подсознательном уровне, нежели рассудочно, укрыться за стенами дома от смутного чувства опасности.

Надежды, однако, были напрасны.

Этот дом по определению не мог защитить от страха, тем более такого, лишенного внятных контуров, беспричинного, но оттого еще более сильного. Ибо именно дом, а вовсе не черный лес, терзаемый непогодой, был главным источником гнетущей тревоги, тяжких предчувствий и ледяного, тоскливого ужаса.

Гости, а особенно женщины, ощутили это немедленно, едва только переступили его порог. Одна из них, высокая, стройная блондинка редкой, изысканной красоты, даже сильно вздрогнула и замерла в испуге, не смея следовать в глубь странного дома, будто в полумраке просторного холла привиделось ей что-то, устрашившее душу и сковавшее тело.

Но темный холл был пуст, так по крайней мере показалось сначала. И потому когда откуда-то из таинственного полумрака раздался вдруг человеческий голос, вздрогнули и попятились к выходу уже все.

— Плохая погода, очень плохая погода, — произнес голос, и понемногу из множества теней, населявших мрачный холл, начала проступать, обретая реальные очертания, фигура высокого сутулого старика, вышедшего навстречу пришельцам.

— Плохая, — немедленно согласился с ним хозяин дома, замыкавший шествие. — Мы промокли и устали. Приготовь нам горячего чаю, Борис. Проходите, — дружелюбно обратился он к гостям и, видя, что те все еще пребывают в нерешительности, успокаивающе добавил: — Не пугайтесь Бориса. Это мой давний… друг… — Произнося это, хозяин слегка запнулся, и всем сразу стало ясно, что дело обстоит не совсем так. — И хранитель дома.

Они перешли в гостиную, такую же просторную, но слабо освещенную и оттого мрачную, как и холл.

Впрочем, более всего угнетало взор то неожиданное и заметное обстоятельство, что вся мебель здесь была задрапирована белыми полотняными чехлами. Отчего немедленно рождалось ощущение, что дом покинут истинными хозяевами в незапамятные времена, когда существовал этот бережливый обычай — укутывать дорогую мебель, как саваном, белой материей. Современным людям он был знаком разве что по произведениям кинематографистов, последние же прибегали к этому приему, если хотели особо подчеркнуть, что человеческое жилище давно оставлено, забыто, запушено. Причины этого запустения, как правило, оказывались самыми трагичными, а то и откровенно мистическими, исполненными леденящего ужаса.

Возможно, высокая красавица первой уловила эту ассоциацию, возможно же, что нервы ее были напряжены более, чем у всех прочих, но вопрос, который наверняка пришел в голову каждому, задала именно она:

— Пресвятая Мадонна! Да живете ли вы здесь, мессир?

— Конечно, живу. Неужто я стал бы приглашать вас в чужое жилище? Просто дом очень велик, мне одному достаточно нескольких комнат на втором этаже: спальни, кабинета, библиотеки. Борис хозяйничает на первом — в кухне, столовой, его комната тоже расположена здесь, но в гостиную ни он, ни я практически не забредаем. И мебель, и чехлы достались мне от бывших хозяев, но я счел, что это очень симпатично и как нельзя более соответствует общему стилю этого выдающегося дома. И оставил все, как было. Впрочем, Борис сейчас распакует диваны и кресла, и вы увидите: здесь очень даже уютно. И еще, Юлия, я же просил вас не называть меня мессиром: звучит неестественно, фальшиво, как в цирке. И даже обидно, если хотите. Я же не фокусник, я ученый.

— А вы полагаете, что господин Воланд у господина Булгакова был всего лишь фокусником?

— Трудно распознать, что там мерещилось больному воображению господина Булгакова. И оставим, пожалуй, эту тему, я не дока в литературных спорах.

Борис между тем, неожиданно для своего возраста быстро и ловко, распеленал мебель, и гостиная предстала перед ними если не слишком уютной, на чем настаивал Хозяин, то вполне респектабельной.

Вспыхнула под потолком старинная люстра из тусклой бронзы и дымчатого хрусталя, разлился по комнате неяркий желтоватый свет. Массивные старинные кресла и диваны вполне любезно приглашали в свои глубокие, мягкие недра. Темный громоздкий буфет был скорее похож на древний рыцарский замок, выполненный в миниатюре: так обильно был украшен стройными башенками, сложными арками-переходами и резными дверцами-воротами и воротцами. Но и он демонстрировал гостеприимство, открывая взыскательному взгляду целую батарею бутылок с яркими этикетками и стройные ряды тяжелых хрустальных рюмок и бокалов. Два тяжелых, под стать буфету, комода черного дерева были уставлены старинной серебряной посудой: кувшинами, вазами, кубками.

На них с холодным, надменным безразличием взирали две знатные дамы, чьи изысканные наряды говорили о том, что обе жили на этой земле в давние времена: в самом начале XIX века. Массивные полотна в древних, искусно вызолоченных рамах венчали пространство над каждым из комодов.

Красавица, которой, казалось, до всего было дело, немедленно заинтересовалась портретами и внимательно разглядывала их поочередно, переходя от одного комода к другому.

— Вам нравится? — полюбопытствовал Хозяин, скорее для того, чтобы непринужденной беседой растопить ледок опаски, который сковал чувства гостей еще на пороге, да так и не растаял доселе, нежели всерьез интересуясь ее мнением.

— Да, безусловно, очень хорошая живопись. Вот.

— Что же?

— Меня почему-то не оставляет ощущение, что здесь они не совсем на месте.

— Не на месте, — неожиданным эхом отозвался Борис, появившийся в дверях гостиной с подносом, уставленным чайной посудой. И это неожиданное вмешательство опять напугало красавицу: она снова вздрогнула и совершенно беспомощно, словно в поисках защиты, взглянула на Хозяина. Ничего этого Борис не заметил и так же отрешенно, как и то немногое, что успел произнести прежде, продолжил: — Здесь не на месте. У них другое место. Я тоже знаю, я говорил…

— Довольно, Борис. Ты снова говоришь загадками, люди тебя боятся. Оставь чай и иди к себе. Ты устал. — В голосе Хозяина отчетливо сквозило раздражение. Но приказ был отдан уверенно, без малейшего сомнения в том, что немедленно будет исполнен.

— Я устал, — послушно согласился Борис. Аккуратно поставил поднос на круглый столик возле одного из кресел и, не глядя ни на кого, бесшумно, словно не шел, а плыл над тонким ковром, устилающим пол гостиной, вышел.

— Кто это? — впервые за все время подал голос один из мужчин, высокий, подтянутый блондин неопределенного возраста. Он был одет в неброский, но безукоризненно сидящий и уже по одной этой примете очень дорогой костюм.

— Один из моих пациентов.

— Бывших, надеюсь?

— Увы — нет. Недуг неизлечим. Мне удается лишь купировать приступы и максимально смягчать течение болезни. Но во всем прочем он человек необыкновенной доброты, эрудиции и преданности.

— Странный набор качеств, — оторвавшись наконец от картин, заметила красавица.

— Ничуть не странный. Я просто перечислил те, что наиболее ценю в нем. Разумеется, есть другие, и в предостаточном количестве, как, впрочем, и у каждого из нас.

— Но он же болен? — не унимался блондин.

— Да, неизлечимо.

— И вы не боитесь находиться с ним долгое время, в том числе и ночами, наедине, в этом глухом месте?

— Ничуть не боюсь. Иначе у вас были бы все основания усомниться в моей профессиональной пригодности.

— И все же… Мне не по себе, признаюсь, он говорит как-то странно.

— Выбросьте это из головы! Если Борис действует на вас удручающе — извольте! — более он не попадется на глаза. И забудем об этом.

— Пожалуй. Да, впрочем, это дело ваше.

— Вот и славно. Однако поскольку мы изгнали Бориса, милые дамы, чай вам придется разливать самостоятельно. Не сочтите за труд.

Красавица, грациозно расположившаяся в одном из глубоких кресел, даже не повела бровью, зато немедленно поднялась со своего места другая женщина, совершенно потерявшаяся на ее ослепительном фоне.

Она была довольно изящна, невысока, темноволоса. Гладкие волосы аккуратно собраны в пучок на затылке, миловидное лицо почти полностью скрывалось за большими дымчатыми очками, а красиво очерченные губы были слишком бледны, чтобы обратить на себя внимание. Косметикой женщина, судя по всему, не пользовалась принципиально. И даже волос не красила: в темных прядях отчетливо серебрилась седина.

Ловко, словно всю жизнь только тем и занималась, что разливала чай в этой гостиной, она наполнила тонкие чашки старинного сервиза густой ароматной жидкостью и аккуратно, не расплескав ни капли, разнесла их по гостям, потом предложила каждому сахар в вычурной серебряной сахарнице, лимон на блюдечке, конфеты.

— Желающие могут отведать чего-нибудь покрепче. — Хозяин обратил взор к буфету. — Коньяк, виски, ликеры? Водка, в конце концов, джин, текила…

— Спасибо. — Красавица отрицательно мотнула головой.

— Я тоже — пас, — отозвался из своего кресла блондин.

— Татьяна?

— Нет, что вы! Я вообще не пью.

— А я бы, пожалуй, выпил коньяку. — Четвертый мужчина, тот, что прибыл на место в лимузине хозяина, наконец подал голос. Был он невысок ростом, худощав, причем худоба его казалась несколько противоестественной, рождая смутное ощущение тяжелой, длительной болезни. Возможно, впрочем, это странное впечатление создавала густая щетина, что лежала на впалых щеках сплошным темно-синим налетом. Под стать ей были темно-синие же, более даже в черноту, тени, обметавшие воспаленные глаза.

— Вы уверены? — переспросил его Хозяин, интонационно подчеркнув особую значимость своего вопроса, что было, возможно, не очень любезно по отношению к гостю, но, очевидно, имело серьезные основания. Тот не обиделся нисколько.

— Да, немного, совсем немного… Мне что-то не по себе.

— Хорошо. «Хеннесси», «Мартель»? Есть армянский, и очень недурственный.

— Нет уж. Я, если можно, воздержусь от экспериментов. «Хеннесси», пожалуйста.

— Конечно. — Хозяин плеснул в низкий пузатый бокал немного янтарной жидкости из квадратной бутылки с массивной золоченой пробкой, поднес его болезненного вида мужчине. И, дождавшись, когда гости наконец окончательно рассядутся по своим местам, заговорил: — Итак, господа, хочу еще раз напомнить вам, что мы с вами затеяли довольно рискованный эксперимент. Вернее, затеял его я, но каждый из вас, поразмыслив, дал согласие принять во всем этом участие.

Суть эксперимента, напомню, заключается в следующем.

С каждым из вас, довольно длительное время, я работал индивидуально, используя все уместные и допустимые приемы психокоррекции, однако результаты, как ни прискорбно мне это констатировать, на сегодняшний день оставляют желать лучшего. Причина, как я уже говорил, заключается в определенной специфике, которая существенно отличает ваши проблемы от проблем сотен других моих пациентов и по странному стечению обстоятельств объединяет вас, четверых, в отдельную, обособленную группу.

Именно это обстоятельство натолкнуло меня на мысль: рискнув, заменить индивидуальные консультации групповой психотерапией. Причем совершенно особого толка, так что взять на вооружение отработанные методики не удастся. Разумеется, до конца оценить смелость и риск эксперимента смогли бы только коллеги-психологи, но никого из них посвящать в наше начинание я не намерен.

В то же время я хочу, чтобы и вы шли в бой с открытыми глазами. Вчера ночью в голове моей родилось такое, к примеру, сравнение, которое, как мне кажется, может вам многое объяснить. Представьте хирурга, который неожиданно и в самом разгаре прерывает сложную операцию, потому что внезапно осознает ее тщетность, наскоро накладывает швы и приступает к терапевтическому лечению.

Теперь призываю вас еще раз: поставьте себя на место пациента и скажите, согласитесь ли вы на этот неожиданный вариант, откровенно попирающий традиции?

— Согласен! — не задумываясь заявил тот из гостей, что просил коньяку. Он уже осушил свой бокал одним глотком, и теперь глаза его лихорадочно блестели, заметно усиливая ощущение того, что мужчина болен.

Хозяин никак не отреагировал на его реплику, дожидаясь других мнений.

— Но вы… то есть хирург при этом гарантирует излечение? — деловито поинтересовался блондин.

— Гарантии, Андрей Анатольевич, в нашем с вами случае дать может только Господь Бог.

— Допустим. Спрошу иначе: сам хирург убежден в правильности своего решения?

— Отвечу: процентов на семьдесят пять, не более. Но и не менее, что немаловажно.

— Позвольте мне. — Просьба хрупкой женщины прозвучала так неуверенно и смущенно, что было даже странно, как это она не сопроводила ее поднятием руки, как прилежная школьница, желающая идти к доске.

— Разумеется, Татьяна, я же обратился ко всем.

— Скажите, доктор, что может произойти в обратном случае? Ну, если кто-то из нас откажется от участия в этом опыте?

— Хороший вопрос. Но сложный. Я часто говорю в своих выступлениях, что психология — очень молодая наука. Прогнозировать, причем с абсолютной точностью, как поведет себя психика того или другого человека, не получая должной помощи, в которой, очевидно, есть необходимость, сегодня не возьмется никто, кроме откровенных шарлатанов и авантюристов, храни вас от них Господь. Ясно только одно: недуг, который сейчас еще не болезнь, а только обострившиеся проблемы, будет прогрессировать, и…

— И мы станем похожи на этого вашего разлюбезного Бориса, вы это хотите сказать? — вновь подал реплику блондин. Похоже было, что он принял решение.

— Не совсем это, хотя не исключен и такой сценарий. Говорю же, психика каждого болеет по-своему. Кто-то уподобится Борису, кого-то болезнь превратит в существо еще менее привлекательное. Кто-то, напротив, сумеет долго скрывать недуг на людях, удерживая себя в узде. Et cetera, et cetera…

— Но лучше — я имею в виду в душе — не станет?

— Это вряд ли.

— Тогда… Тогда — я тоже согласна. Лучше риск, чем то… — Татьяна не договорила, словно устыдившись откровения, и низко опустила голову, отчего последние слова прозвучали еле слышно.

— Вы молчите, Юлия?

— Молчу, — односложно отозвалась красавица.

— И как я должен это понимать?

— Точно так, как вы это и понимаете.

— То есть?

— То есть как полное и абсолютное согласие. И если бы вы были в нем не уверены, то вряд ли пустили нас сюда, в эту свою… крепость.

— Вот, значит, каким вы видите мой дом?

— А это имеет значение?

— О! Очень даже имеет.

— Ну, это ваши психологические ребусы, вот и разгадывайте их сами… Я же повторяю: раз приехала сюда по доброй воле и без принуждения — значит, все для себя решила и согласна. Думаю, что все руководствовались тем же. Так к чему мучить нас, зарождая ненужные сомнения? Может, нам следует, чтобы успокоить вашу совесть, подписать какие-нибудь бумаги? Наподобие тех расписок, что берут перед некоторыми операциями?

— Простите, Юлия, но у вас сейчас «смешались в кучу кони, люди». Во-первых, совесть никакими бумажками не успокоишь, это уж вы мне поверьте! Во-вторых, расписки подобного рода, насколько я знаком с хирургической практикой, берут только перед операциями, заведомо или в крайнем случае с большой долей вероятности обреченными на неудачу. Если бы в нашем с вами случае дело обстояло именно так, я бы не стал и пытаться.

— Тем более! К чему тогда все эти реверансы?

— И то правда! Мы ведь все хотя и испытываем некоторые… Хм, как это вы аккуратно формулируете? Вот, вспомнил! Обострившиеся душевные проблемы… но все же — взрослые, самостоятельные люди, вполне отдающие пока (видите, я согласен с вами — пока!) отчет в собственных действиях. Потому, раз уж мы однажды согласились и сегодня приехали сюда, значит — вопрос решен. Так что давайте перейдем уже непосредственно к делу, а то действительно становится как-то неуютно и мысли в голову лезут ненужные… Не тяните! — Оказалось, что блондина затянувшаяся преамбула сильно раздражает. Судя по всему, он был человеком дела и не терпел долгих рассуждений. Особенно после того, как решение принято.

— Ну что ж, значит, все согласны? — Хозяин демонстрировал упрямство, чего ранее никто из гостей за ним не замечал.

Трое промолчали, игнорируя вопрос, однако с изрядной долей недоумения.

— Согласны! — резюмировал четвертый, тот, кто первым выразил согласие. Но теперь молчание прочих было тому явным подтверждением.

— Тогда располагайтесь поудобнее, ибо я буду говорить довольно долго, чтобы полностью донести до вас суть методики, которую нам предстоит опробовать.

В этот момент, моргнув несколько раз, затрепетал, затухая, электрический свет, и без того достаточно сдержанный. Старинная люстра пропускала его через свои бронзовые узоры и потоки туманного хрусталя, словно через призму времени, отчего свет казался тоже каким-то старым, струящимся из глубины веков, и немного тусклым, будто запорошен был их пылью.

Теперь же и вовсе стал он неровным и зыбким, как пламя свечей, которые каким-то таинственным образом сменили электрические лампочки, глубоко упрятанные в литых плафонах.

— О Господи! Что это? — Блондинка реагировала быстрее всех.

— Ничего страшного, — отозвался из своего кресла Хозяин, — всего лишь перепады напряжения. Здесь это случается. Зажжем свечи, так будет еще интереснее. Борис! — громко позвал он, из чего следовало, что комната Бориса находилась достаточно далеко от гостиной. Но дверь отворилась практически немедленно, и Борис возник на пороге, бережно неся перед собой тяжелый серебряный подсвечник со множеством рожков, в которых трепетали крохотные огоньки.

Он и теперь двигался бесшумно, словно не касаясь земли, и оттого казалось, что огненный букет плывет в полумраке по собственной воле и разумению, медленно, задумчиво, словно выбирая, где бы ему расположиться.