Он говорил без особого энтузиазма и вдохновения, потому что тема его совершенно не занимала.

Когда-то он ненадолго увлекся трансперсональной психологией и посвятил некоторое время изучению идеографического подхода к осмыслению природы человеческого сознания, сиречь — души.

Сейчас он просто пересказывал по памяти содержание своей же статьи, однако делал это мастерски: у слушателей складывалось абсолютное, волнующее впечатление, что им неожиданно доверены сокровенные, а быть может, и тайные мысли.

— Проблема первичности материи или духа, иными словами тела или души, стара как мир. Классик, простите за напоминание прописной истины, назвал ее основным вопросом философии. И спор апологетов двух прямо противоположных теорий, поверьте, будет бесконечен.

Психологам, по всему, следовало бы отстаивать примат сознания.

Но отцы-основатели, увы, оказались во власти кондового материализма. Будем, однако, снисходительны. Их научное становление пришлось на середину девятнадцатого века, быть нематериалистом в ту пору было просто неприлично. Вспомните хотя бы, какие бури сотрясали высокую литературу: Тургенев, этот певец тонких душевных порывов, и тот воспел потрошителя лягушек!

Что уж тут говорить о естественных науках?!

Словом, тогдашняя вредная мода толкнула юную и неопытную девицу-психологию на путь, априори ведущий в тупик. Ибо успешно изучать субстанцию, заведомо не существующую, было по сути своей абсурдом.

Долгие годы мы рассматривали сознание исключительно как продукт «высокоорганизованной материи» — клеток головного мозга. Понятное дело, что в железных рамках этой догмы не было места даже намеку на возможность существования души вне этой самой высокоорганизованной материи, и уж тем паче независимо от нее.

И проблема на долгие годы занесена была в черный список «антинаучных». Всерьез рассматривали ее только некоторые философские школы и религиозные учения.

Философов оставим в покое, труды их мало чем пригодятся нам для сегодняшнего разговора.

Что же касается религий, то и они, признавая первичность и независимость души, по существу, тоже загоняли ее в прокрустово ложе.

Вспомните: что, по утверждению большинства религиозных учений, происходит с душой после того, как тело прекращает свое земное существование? Всегда одно из двух: либо она отправляется на попечение того, кто олицетворяет собой свет, либо попадает в лапы его постоянного оппонента.

Иное — от лукавого, а значит — опасная ересь. Как видите, полету исследовательской фантазии здесь точно так же не оставалось места.

Однако — народ! Мудрый, наблюдательный, своевольный, какие бы сатрапы им ни управляли, народ как коллективный исследователь и летописец никогда не упускал проблему из поля зрения.

Сейчас исследования ведутся интенсивно и в самых различных направлениях, однако говорить о каких-либо готовых стройных и безупречных теориях пока рано.

Скорее всего мы бесконечно далеки от истины.

Что же касается версий, то их существует множество. Все перечислять не стану, это займет слишком много времени и скорее запутает вас окончательно, нежели прояснит проблему. Коротко остановлюсь на одной, которая мне представляется наиболее вероятной.

Традиционно сознание — здесь мы все же вынуждены будем согласиться с приверженцами «высокоорганизованной материи» — действительно функционирует в рамках жизнедеятельности человека, которому принадлежит от рождения.

Однако — и тезис этот подтвержден многократно! — при определенных, чаще всего экстремальных, обстоятельствах сознание обретает удивительную способность: многократно увеличивать физические возможности тела и труднообъяснимым образом расширять их диапазон.

Меня, к примеру, очень занимает история простого солдата, фронтового разведчика, сказавшегося волею случая в непосредственной близости от штаба неприятеля именно в тот момент, когда там обсуждался план наступления. Информация об этом плане была необходима как воздух, от нее зависели исход сражения и вообще судьба его страны. И солдат, не владеющий языком противника, неожиданно понял все, до мельчайших подробностей. Сообщает об этом источник, заслуживающий доверия, могу поручиться.

Ну а примеров того, как силы самых заурядных людей умножились во сто крат, когда от них зависела жизнь, своя или близкого человека, вы, я думаю, и сами можете привести немало. Слабая женщина подхватила бетонное перекрытие весом в тонну, спасая свое дитя. Беглец, скрываясь от погони, перемахнул через трехметровый забор. Охотник, преследуемый разъяренным зверем, неожиданно оказался на вершине корабельной сосны… Et cetera, et cetera… До бесконечности.

Резюмируем: потрясенное сознание способно раздвигать рамки возможного. И идем дальше.

Возьмем теперь ситуацию фатальную: смерть человека.

Причем обстоятельства этой смерти, скажем так, неординарны. Сознание испытывает потрясение, причем много сильнее, чем в случае с охотником, взлетевшим, как птица, ибо его вознес на вершину страх смерти, а в нашей ситуации сознание зафиксировало уже и саму смерть. Не логично ли будет предположить, что теперь оно также способно наделить тело сверхъестественными возможностями или само обрести их?

Сверхъестественные, к слову, значит — выходящие за рамки естественных законов. Но ведь, следуя этим законам, мы утверждаем, что люди не летают. Как же быть с охотником? Собственно, это все.

Ибо множество вопросов, которые неизбежно возникают, если принять эту теорию за основу, вовсе не имеют ответа либо ответы слишком приблизительны и вариативны.

«При каких именно обстоятельствах сознание способно выйти за рамки возможного?» — спросите вы меня.

Не знаю.

Как долго может длиться это явление?

Не знаю.

Почему души одних, пройдя, скажем, через жуткую, мучительную смерть, обретают эту страшную силу, а другим, умершим еще более страшно, она не дана?

Не знаю.

Если дать волю фантазии, то предположить можно все, что угодно. Но я не сочиняю триллеров. А научного объяснения этому пока нет. Есть только гипотеза, как я уже сказал, одна из многих.

Но ваша ситуация, Вера, как мне представляется, в ее рамки укладывается вполне.

На сем замолкаю и благодарю за внимание. Я, кажется, несколько злоупотребил им.

— Не кокетничайте, — немедленно отозвалась Лида, втягивая его именно в кокетливый диалог. — Мы дышать боялись. Такие страсти!

— Подожди, Лида. Я все-таки хочу задать вопрос, хотя вы предусмотрительно отвергли все вопросы. Но мне это важно, думаю, вы понимаете почему. Только один. И уж над этим вопросом вы, совершенно точно, задумывались, даже если проблема вас не очень занимает! Эти… призраки могут причинить зло нормальному человеку? Я имею в виду — физически?

— Господи! Как же сложно ты всегда излагаешь! Ты ведь хотела спросить: мог призрак… Тьфу! Чушь какая-то, даже произносить дико… Короче, могла Лена, или то, что от нее осталось, убить мужа? Или она может только являться и шептать? Я правильно перевожу? — Лида была неугомонной, но мысли свои, надо отдать ей должное, формулировала предельно точно.

— Думал, конечно…

— И что же?

— Маловероятно.

— Но вы не можете утверждать это абсолютно? — Веру, вне всякого сомнения, тема эта занимала более других. И сейчас именно она первой почувствовала фальшь в его голосе.

— Нет, не могу.

— Значит, можно предположить и обратное?

— Предположить можно все. Но я бы хотел вас от этого предостеречь.

— Почему?

— Видите ли, если бы мы обсуждали теперь абстрактную ситуацию, я бы сказал: предполагайте! Фантазируйте! Высказывайте гипотезы! Но речь идет о совершенно конкретной истории, страшной трагедии, если быть точным. Судьба ее участников, насколько я понял, загадочна. И не все точки расставлены над i. Предположения могут сослужить дурную службу, поверьте.

— Кому же это, интересно?

— Всем вам и каждому из вас. Знаете, то обстоятельство, что ночь напролет взрослые, нормальные, судя по всему, успешные, а значит, занятые своими проблемами люди горячо обсуждают трагедию, которая произошла двадцать лет назад и никого из них напрямую не задела, позволяет мне сделать вывод, что вам все же необходимо докопаться до истины.

Не могу сказать, сумеете ли вы это сделать, но пытаться будете.

Это точно.

Особенно после этой ночи.

Предположения, тем более сделанные на такой зыбкой почве, могут увести вас очень далеко от истины.

И еще.

Вероятнее всего, все же существует, в том смысле, что жив и здоров, человек, на судьбе которого эти туманные предположения могут сказаться самым роковым образом. Потому что нет силы более мощной — разрушительной или созидательной, в зависимости от ситуации, — чем сила внутреннего убеждения.

— Объясните! Я вас не понял.

— Все просто. Человек, которого я имею в виду, — это внук покойного академика, Роберт. Это, полагаю, ясно?

— Это ясно. Но что за роковая сила убеждения? И каким образом она может ему навредить?

— Это тоже просто. Фантазируя на тему, могла ли его мать, вернее, ее призрак, убить бывшего мужа, вы рано или поздно придете к какому-то решению. Причем примете его, что называется, коллегиально и, я так думаю, в самых пламенных спорах, что в итоге многократно укрепит вашу убежденность в том, что это единственно правильное решение. Однако этим же решением вы вынесете приговор Роберту: уж не знаю, оправдательный или обвинительный.

Вот и роковое последствие.

Теперь вам ясно?

— Теперь ясно. Но отчего вы так уверены, что мы примем ошибочное решение?

— Совсем не уверен, но вероятность ошибки существует, согласитесь.

— Пожалуй.

— Теперь, простите, не понял я… С чего вы взяли, что мы так уж озабочены этой историей? Если только из того, что мы говорили о ней сегодня, то я могу с вами поспорить. Мы редко собираемся все вместе, я имею в виду — те, кто жил здесь в молодости. И когда собираемся… — Олег неожиданно замолчал, словно споткнулся обо что-то, вероятнее всего, о то слово, которое только что собирался произнести.

— И что же вы делаете, когда собираетесь? Вспоминаете эту историю, не правда ли?

— Да, черт возьми, правда…

— Вот вы и ответили сами себе.

— Но объясните тогда, это ведь по вашей части, почему это происходит? Никто ведь в другое время о ней не думает, а вместе — вроде как само собой разумеющееся… Видите, я даже не замечаю этого.

— Ну, то, что вы вспоминаете о ней, только собравшись вместе, легко объяснимо. Порознь каждый из вас — вроде как фрагмент одной картины. Сам по себе фрагмент не дает о ней ни малейшего представления, к тому же он включен в массу других картин, более для него актуальных, и потому про эту — забывает. А собираетесь вместе — картина складывается.

— Но почему она нас держит?

— На этот вопрос сразу не ответишь. Надо знать события, которые происходили тогда в вашей жизни, помочь каждому из вас восстановить не только обстоятельства этих событий, но и собственные эмоции, психологическое состояние в целом и много еще всякой всячины. Словом, провести очень серьезную работу. Впрочем, неразгаданные тайны всегда притягивали людей…

— И нет никакой другой причины?

— Боюсь, Вера, что теперь я вас не понял. Что вы имеете в виду?

— Ну, может, есть какие-то обстоятельства или явления, которые… словом, как та сила потрясенной души, о которой вы говорили, не могут быть объяснены с точки зрения естественных наук… Но тем не менее существуют.

— Я сейчас переведу, что она хочет сказать, с заумного языка на человеческий. Ладно? Веру Васильевну интересует, как вы отнесетесь к тому, что место, где все это происходило, считают проклятым. Нехорошим местом. Понимаете? Ну, вроде бы академик проводил там какие-то опыты… Потому и отхватили ему четыре гектара, чтобы шаманил подальше от людей…

— Какие опыты?

— Да черт их знает какие…

— Но опыты были?

— Ну что за вопрос? Какие-то опыты, конечно же, были! Он ведь свое звание, премии, награды и прочие регалии за что-то получал. Значит, и опыты были.

— Так что вы скажете на это?

— Ничего, право. Последствия опытов — это уж совсем не по моей части.

— А если он работал над психотропным оружием?

— А что это такое?

— Вы нас разыгрываете?

— Нет, просто ни разу не видел ни одного образца такого оружия. И не читал ничего более или менее вразумительного.

— Послушайте! — вдруг встрепенулась Вера, озаренная какой-то внезапной мыслью. — Вы ведь интересовались, в какой лечебнице лежала Софья Аркадьевна, а потом разговор как-то сразу утек в другую сторону. Зачем это вам?

— Ну, во-первых, я подумал, что, может, смогу как-то помочь ее внуку. Других же способов отыскать его пока не вижу…

— А во-вторых?

— А во-вторых… Во-вторых, я, знаете ли, решил купить этот дом. Если, конечно, он пожелает продать.

* * *

Они успокоились не скоро.

После того как он сделал свое неожиданное заявление, начался страшный гвалт. Говорили все разом: громко, возбужденно, возмущенно.

Впрочем, возмущались не все.

Смиренная Вера, напротив, пыталась их успокоить, убеждала, что нельзя судить так, с наскока…

Но ее шелестящий голос тонул в общем громогласном хоре. Хор же обвинял его в коварстве и корысти. Послушать их, так выходило, будто он, обуреваемый желанием завладеть роковым домом, специально и едва ли не обманом проник в теплую компанию. Потом, злонамеренно используя какие-то таинственные способы, вынудил вступить в бесконечный, изнурительный спор, обрек на неприятные воспоминания и странные исповеди.

Касаемо исповедей они усердствовали особо. И он подумал, что любой здравомыслящий человек на их месте думал и говорил бы то же самсе. Неожиданные откровения, которые прозвучали сегодня ночью, и правда были удивительны. Две женщины, совершенно разные, вдруг, одна за другой, поведали истории, которые скрывали долгие двадцать лет.

Почему?

Конечно, он мог найти этому объяснение.

К примеру, Вера, которая потрясла компанию целой серией умопомрачительных признаний, могла сделать это под впечатлением странной атмосферы минувшей ночи. Пылающий камин, мерцающие свечи и сизый туман, что клубился за окнами в густой темени сада… Натура впечатлительная и склонная к мистицизму, она не могла не откликнуться на все это, взятое вместе.

Что же касается Лиды, та подсознательно, разумеется, почувствовала соперницу. Безотносительно какого-то определенного мужчины, а вообще… Соперницу, вдруг утянувшую на себя доселе принадлежащее ей безраздельно внимание мужской части компании, пусть и не всегда дружелюбное. Нет, Лида была не из тех женщин, которые могут отступить без боя. Она немедленно бросилась завоевывать утраченные позиции. К счастью, подходящая история в арсенале имелась.

Это было очень похоже на правду, но их теория походила на нее даже больше. К тому же она была явно привлекательнее. Окажись истиной — какой простор открывался для того, чтобы поднять собственную значимость в собственных же глазах, да и в глазах всех прочих, кому можно будет потом рассказать о случившемся, если те, конечно, поверят.

Знаменитый психоаналитик не счел за труд выследить, внедриться, охмурить своими магическими пассами…

Некоторое время он слушал их молча.

Нужно было время, чтобы они вдоволь наигрались редкой, красивой игрушкой — мистической историей, которая произошла не на страницах какого-нибудь триллера, а с ними, с каждым персонально и всеми, вместе взятыми, что очень важно, потому что есть живые свидетели тому, как…

Словом, он дал им натешится, потому что знал, как никто другой: взрослые люди куда больше детей переживают потерю своих игрушек. Потому что игрушек в их жизни гораздо меньше.

А когда страсти немного улеглись, он заговорил.

И через несколько минут они вдруг успокоились, и даже устыдились своего буйства, и, пытаясь загладить вину, бросились наперебой давать ему разные дельные советы и предлагать свою помощь. Теперь-то он действительно применил пару своих хитрых приемов, но они этого не заметили. И снова, но совершенно уже по другому поводу кричали и перебивали друг друга.

Все, кроме смиренной Веры.

Но почему-то он не обратил на нее внимания.

Солнце уже взошло, и косые яркие его лучи устремились в распахнутые окна дома, не без труда продираясь сквозь густую листву сада.

Сад сдавался неохотно, куражился и навешивал на широкие лопасти лучей завалявшиеся в кустах клочья ночи — густые тени. Оттого солнечный свет, проникающий в комнату, рассыпался по ней неровными, зыбкими пятнами.