Череда последующих событий слилась для Татьяны в сплошную цепь унижений, пережить которые она сумела лишь потому, что долгое время находилась в состоянии глубочайшего шока. Пребывая в этом состоянии, она действовала как во сне, тупо отвечая на чьи-то вопросы, заполняя какие-то бумаги, куда-то шла, ехала на метро, заходила в какие-то кабинеты.

Она немного пришла в себя лишь спустя месяц, а то и больше и с удивлением, медленно перетекающим в ужас, обнаружила, что живет в грязной прокуренной комнате рабочего общежития.

Оказалось, что неудачливая абитуриентка Татьяна Снежинская была спешно устроена на работу, дающую право на временную московскую прописку и место в общежитии. Напуганная провалом дочери, а более того перспективой ее водворения в их со Степой укромную норку, мать проявила чудеса оперативности, и в кратчайшие сроки Татьяна оказалась сотрудницей Московского почтамта. По мнению матери, это было много приличнее (по крайней мере звучало благозвучнее), чем работа на стройке или на конвейере одного из промышленных гигантов. Пребывающая в ступоре Татьяна безропотно с ней согласилась.

Однако, начав более или менее адекватно воспринимать окружающую действительность, Татьяна до конца так и не сумела стряхнуть с себя пелену внезапного затмения, вмиг ослепившего подле проклятого списка, в котором оказалось целых пять Соколовых, но не нашлось места для одной Снежинской. По крайней мере еще довольно долго она видела себя как бы со стороны и, надо сказать, не всегда узнавала.

Тогда ей казалось, что настоящая Татьяна Снежинская, соляным столбом застывшая посреди университетского двора, там навеки и осталась. Оттуда, из своего остановившегося времени, с некоторым изумлением наблюдает она теперь за странным существом, носящим ее имя и даже слегка на нее похожим.

Облаченное в выцветший и сильно потрепанный сатиновый халат, существо это тупо плетется на работу в огромный цех, перегороженный замысловатыми баррикадами, сложенными из тысяч посылочных ящиков, узлов, тюков и коробок. Баррикады высоки и неприступны, опасно нависая над головами людей, они затмевают собой даже мертвый голубоватый свет, струящийся с грязного потолка.

Душно. Пыльно. Пахнет расплавленным сургучом, гниющими в посылках фруктами, пбтом множества людских тел, разгоряченных тяжелой физической работой.

Сквозь это сумрачное пространство, отчаянно громыхая и скрежеща, ползут черные ленты транспортеров. Они пронизывают цех насквозь и скрываются в небольших люках, зияющих вдоль грязных стен, как страшные темные провалы. Это окна, выходящие на улицу и распахнутые в любую погоду, оттого зимой в них струится пробирающий до костей холод, а летом полыхает удушливая жара.

Бесконечной чередой подкатывают к окнам доверху груженные почтовые машины, собравшие посылочный оброк с почтовых отделений огромного города. Вечно алые, невыспавшисся или не похмелившиеся после тяжелого запоя мужики остервенело швыряют посылки на угрюмую ленту транспортера.

Существа в выцветших халатах, бесформенных телогрейках, стоптанной обуви непонятного первоначального назначения быстро подхватывают ящики и составляют из них грозные баррикады, что смыкаются над их головами, норовя обрушиться при каждом неловком движении. Тяжеленные ящики и тюки приходится закидывать высоко над головой, на самую вершину баррикады, потому что места в огромном цехе все равно не хватает и необходимо экономить отведенное пространство. Разгрузив таким образом машину, существо едва успевает перевести дух, как к другому черному провалу подкатывает новая, на сей раз пустая, почтовая машина, которую теперь необходимо быстро загрузить, чтобы отобранные посылки вовремя попали на вокзал, к ожидающему их почтовому поезду.

Фрагмент баррикады спешно разбирается, пудовые ящики и тюки, набитые чужим добром, летят на черную ленту. Мужик изрыгает ругательства, ему кажется, что посылок отгружено меньше, чем указано в бумагах, существо пытается доказать обратное: надрываясь под тяжестью ящиков, оно все же скрупулезно их считало.

А из другого окна-проема раздается зычный рык следующего палача: новая партия посылок должна быть немедленно разоружена, посчитана и составлена в несокрушимую стену баррикады.

Так продолжается двенадцать часов кряду, с коротким перерывом на обед.

Потом обморочный, похожий на смерть сон, во время которого руки все равно судорожно дергаются, словно подхватывая на лету бесконечные ящики, а губы беззвучно шевелятся, затравленно их считая.

Впрочем, выспаться удается далеко не всегда: соседки по комнате любят принимать гостей, а шумные грузчики и хмурые водители почтовых машин иногда не прочь расслабиться — портвейн льется рекой.

Тогда существо торопливо одевается и уходит бродить по городу.

Впрочем, прогулки эти не всегда бывают вынужденными. Иногда, в выходные дни, существо идет гулять по собственной воле.

Иногда оно отправляется в кино или даже в театр, и случается, что попадает на счастливый «лишний билетик».

Бывает, что оно позволяет себе посидеть в «Шоколаднице» на Октябрьской площади, отстояв перед тем изрядную очередь, или съесть порцию восхитительно красивого мороженого в кафе «Космос» на улице Горького.

Именно во время этих прогулок происходит воссоединение.

Татьяна Снежинская, вырвавшись из своего оцепенения, сливается со странным существом и всей силой своего убеждения обрушивается на его голову, требуя немедленно и самым решительным образом взяться за подготовку к экзаменам.

Существо испуганно хватается за учебники, пылящиеся на книжной полке… но наступает время очередной смены. Проведя двенадцать часов в душном застенке, перетаскав сотни неподъемных ящиков, обессиленно валится на узкую койку, отворачивается лицом к стене и молит Бога только об одной милости: нескольких часах спокойного сна.

Так прошел год.

С матерью она виделась редко, бабушке регулярно писала длинные успокаивающие письма, лживые от начала до конца.

Потерпев неудачу во второй раз, Татьяна окончательно пришла в себя.

Ступора больше не было, и она судорожно плакала всю ночь, зажимая в зубах подушку, чтобы рыданиями своими не потревожить соседок.

Второй год добровольной каторги дался лете.

Случилось чудо, которое иногда демонстрируют представители рода человеческого, выживая в условиях, заведомо для того не пригодных.

Татьяна несколько освоилась в своем посылочном аду, научилась отключаться от изнурительного процесса. Теперь, стаскивая пудовые ящики с громыхающей ленты транспортера и сноровисто складывая их в бесконечную стену баррикады, она могла мысленно читать стихи или придумывать очередной сценарий своих грез. Работали тело, автоматически, в строго определенной последовательности выполняя серию заученных движений, и какая-то малая часть сознания, холодно и тупо ведущая посылкам счет, большая же его часть оставалась свободной и могла функционировать самостоятельно. Автоматизм процессов был доведен едва ли не до совершенства, и однажды Татьяна поймала себя на том, что методично считает яблоки, которые продавщица в овощном магазине бросает в яркую миску на весах.

Но как бы там ни было, работа уже не отнимала у нее всех физических и душевных сил, как прежде.

Она неожиданно полюбила долгие пешие прогулки после изнурительной ночной смены.

Город только вступал в будний свой день, с раннего утра задавая его стремительный, безостановочный темп.

Улица Кирова, по которой неспешно шла Татьяна, направляясь к центру, была полна людей, бодрых, энергичных и каких-то немного механических, словно с утра кто-то старательно завел их, как заводят часы.

Татьяна продиралась сквозь плотный строй оловянных солдатиков, каждый из которых дисциплинированно спешил заступить на свою вахту, наслаждаясь чувством собственной, пусть и короткой, свободы.

Потом она с удовольствием завтракала парой бутербродов с тонкими ломтиками нежно-розовой вареной колбасы, запивая их обжигающим сладким кофе с молоком из тяжелого граненого стакана. И то и другое исправно выдавал за малые деньги автомат в кафетерии большого гастронома на Лубянке, тогда еще Носящей совсем другое имя. Всей Москве он был известен как «Сороковой» и пользовался особой популярностью у гостей столицы: здесь ежедневно «выбрасывали» какой-нибудь гастрономический дефицит — копченую колбасу или красную рыбу.

Однажды, выходя из дверей гастронома, Татьяна поскользнулась на ступеньке и, не сумев сохранить равновесие, упала на одно колено, рассадив его о холодный шершавый гранит.

В ту же минуту она ощутила, что кто-то ловко и сильно подхватил ее под локоть, и, обернувшись, встретилась с соболезнующим взглядом внимательных светлых глаз.

Мужчина был еще довольно молод, однако густая русая шевелюра уже заметно серебрилась сединой. Лицо у незнакомца было самое заурядное, но пронзительные серые глаза и резко очерченные тонкие губы создавали ощущение внутренней силы. Одет он был в модную, мышиного цвета дубленку, из-под которой выглядывал уголок ослепительно белой сорочки, туго перехваченной у ворота строгим галстуком.

Сердце Татьяны предательски дрогнуло: уж очень похожим оказался совершенно посторонний человек на придуманного ею романтика-технократа, и, наверное, глаза ее сказали об этом много больше, чем могли бы сейчас вымолвить губы, потому что мужчина, собиравшийся было идти своей дорогой, неожиданно задержался.

Несколько секунд он внимательно смотрел в ее лицо, и эти секунды, похоже, были потрачены на принятие решения.

Однако чаша невидимых весов, что коротко качнулись сейчас в его душе, склонилась отнюдь не в пользу неуклюжей девчонки.

— Все в порядке? — коротко поинтересовался он, но уже сам тон, каким был задан дежурный вопрос, многое сказал Татьяне. И встрепенувшееся было сердце обреченно поникло, теряя малую толику внезапной надежды, словно последнюю каплю собственной крови.

— Да, спасибо. — Голос ее предательски дрожал, но обладатель пронзительных глаз этого не заметил или предпочел не заметить.

— Не за что. Больше не падайте! — Еще миг — и серая дубленка бесследно растворилась в бездонных недрах гастронома, благоухающих острым колбасным ароматом.

Кому-то, быть может, покажется странным, однако ж, если вдуматься, всякий и в своем личном опыте найдет немало подтверждений тому, как часто чрезвычайно важные решения, кардинально меняющие dck> их жизнь, люди принимают под впечатлением какого-нибудь совершенно незначительного события. Случись оно при иных обстоятельствах, о нем забыли бы немедленно, а то и вовсе не обратили внимания.

Нечто подобное произошло с Татьяной.

Мимолетная встреча с незнакомцем, только тем и приметным, что рано поседел и глядел на мир пронзительными ясными глазами, вдруг показалась глубоко символичной.

Будто не случайный прохожий, а в самом деле воплощенная мечта явилась ей на скользких ступенях гастронома и, взглянув внимательно, растворилась в толпе, не пожелав остаться.

Затем последовал печальный вывод: сокровенные мечты оказались капризны, своевольны и, похоже, не намерены были сбываться, по крайней мере в этой земной жизни. Так стоило ли посвящать им, неблагодарным, ее драгоценные крупицы: дни, месяцы и целые годы?

Летом Татьяна подала документы на библиотечное отделение института культуры и, с удивительной легкостью сдав вступительные экзамены, была зачислена на первый курс.

Осенью она перебралась из рабочего общежития в общежитие студенческое и довольно быстро привыкла к новому своему окружению — трем вежливым, интеллигентным девочкам, как на подбор умненьким, добросердечным и некрасивым. Они быстро сошлись и скоро привязались друг к другу, общими усилиями пытаясь придать относительный уют кахнному жилищу, и, надо сказать, весьма преуспели в этом.

Началась новая жизнь: тихая и размеренная, с частыми походами в театры и музеи, посещением литературных вечеров и почти семейными ужинами в складчину.

Татьяна добросовестно посещала лекции и семинары, писала рефераты и курсовые работы, но однажды вдруг постигла весьма странную истину: учеба была для нее лишь отдохновением от посылочной каторги, и ничуть не более того. Однако и она, занимая некоторую часть сознания, нисколько не волновала душу и, уж конечно, не наполняла ее тем упоительным восторгом, который охватывал Татьяну всякий раз, когда чистый лист бумаги ждал от нее новорожденных слов.

Но чувство неудовлетворенности ощущалось смутно и, похоже, упрятано было в те глубинные плоскости души, содержание которых беспокоит нас крайне редко.

Все прочее в теперешней жизни Татьяну устраивало.

Вот только письма от бабушки становились день ото дня все тревожнее. Причиной ее волнений, скоро оказавшихся страхами, которые, в свою очередь, весной обернулись откровенным ужасом, отчетливо сквозившим с аккуратных страничек очередного письма, была Ольга.

О существовании младшей сестры, закрученная в водовороте своих неудач, Татьяна не то чтобы забыла, просто упустила из виду одно важное обстоятельство: Ольга росла — теперь ей было уже семнадцать.

В своем посылочном аду Татьяна никогда не задумывалась об этом, и если вспоминала вдруг сестру, то видела перед собой угловатую девочку-подростка, явно уступающую старшей во всем: от внешности до успеваемости в школе.

Ольга и впрямь росла девочкой тихой и замкнутой, ей с трудом давалась даже школьная программа, не говоря уже о дополнительных бабушкиных уроках: подруг, а в особенности друзей, шумной и всегда слегка восторженной компанией окружавших Татьяну, у нее не было. В итоге все отчего-то приняли как должное то обстоятельство, что маленькая неуклюжая и неулыбчивая девочка совершенно растворилась в тени своей красивой, общительной и, вне всякого сомнения, талантливой сестры.

В раннем детстве Татьяна безоглядно любила сестру просто за то, что она существует на свете, и очень переживала, когда бабушка за что-то бранила Ольгу, а та, насупясь, угрюмо молчала, не по-детски пряча слегка косящие глаза.

Позже присутствие рядом несимпатичной Ольги стало ее тяготить, но никому на свете, и даже самой себе, она никогда не призналась бы в этом и никак не проявила свои чувства внешне, разве что общение их с сестрой в последние годы было сведено до минимума.

Теперь она читала бабушкины письма со смешанным чувством тревоги и недоверия.

Тревога передавалась от бабушки, душевное родство с которой Татьяна ощущала всегда очень остро, а недоверие вызревало из собственного устойчивого представления об Ольге, безнадежно, как выяснялось теперь, устаревшего.

Изливая на страницы писем ужас и боль, бабушка тем не менее оставалась верна своему сдержанному, строгому стилю, и страшные, судя по всему, вещи, которые творились с сестрой, называла «в высшей степени недостойным поведением». Она писала, что Ольга «приятельствует с людьми сомнительной репутации» и «взрослые мужчины со скверными манерами купцов третьей гильдии» привозят ее домой под утро, писала бабушка о «вульгарной внешности» сестры и «непозволительных выражениях», которыми та отвечает на все попытки «достучаться до ее бедной, гибнущей души».

Татьяна в письмах, как могла, успокаивала бабушку, клятвенно обещая приехать на каникулы и попытаться образумить распоясавшуюся девчонку, хотя совершенно не представляла себе, каким образом это можно сделать.

В мае бабушка написала ей, что Ольга, которая в этом году оканчивала школу, неожиданно решила идти по стопам старшей сестры, ехать в Москву и поступать на факультет журналистики.

Татьяна несколько успокоилась. Неизбежный провал на вступительных экзаменах должен был, по ее разумению, немного осадить сестру.

Дальнейшее было и вовсе очевидным.

Ольга явно не захочет возвращаться под сень бабушкиного сада и, значит, вынуждена будет поступить на работу, дающую временную московскую прописку и крышу над головой. Разумеется, она не желала сестре тех физических и нравственных страданий, которые претерпела на этом поприще сама, и вовсе не собиралась рекомендовать ей идти работать непременно на почтамт. Но и всякая другая работа подобного рода — это Татьяна теперь знала точно — была немногим лучше ее недавней каторги: Москва не только не верила слезам, но и дорогого требовала за право быть ее гражданином. В этих условиях, здраво рассуждала Татьяна, Ольге будет уже не до «мужчин со скверными манерами купцов третьей гильдии».

Сестра приехала в Москву тридцатого июня, о чем предварительно, за два дня, телеграммой сообщила бабушка.

Эту дату Татьяна Снежинская запомнила на всю жизнь.

День был жарким, и Курский вокзал встретил ее спертым духом большого скопления томящихся на жаре людей, снеди, которую они сосредоточенно потребляли, не слишком чистых общественных туалетов, дегтя, мазута и еще какими-то типично вокзальными запахами неизвестного происхождения.

К счастью, дело близилось к ночи, к на людной платформе, уже подернутой фиолетовым туманом сумерек, гулял легкий, по-летнему ласковый свежий ветер.

Прибывший поезд неспешно катился вдоль перрона, лениво подтягивая болтающийся где-то в полутьме Татьяна напряженно вглядывалась в проплывающие (мимо окна вагонов, тщетно пытаясь заранее разглядеть «новую» Ольгу.

Поезд тем временем встал, и народ повалил из вагонов, застревая в узких коридорах, с разбегу налетая и спотыкаясь о чужие чемоданы.

Татьяна засуетилась.

— Танька! — неожиданно громко окликнул ее из толпы незнакомый женский голос.

Найдя глазами его обладательницу, Татьяна некоторое время судорожно соображала, где встречала красивую и необыкновенно яркую молодую женщину, казавшуюся диковинным экзотичесюгм цветком, невесть как очутившимся в зарослях серой толпы.

Потом вспорхнула мимолетная мысль о том, что экзотическая красавица обращается к какой-то другой Таньке, случайно оказавшейся рядом.

И только затем бочком проскользнула в сознание робкая догадка, которую оно поначалу категорически отказывалось принять.

— Оля? Ты?

— Я, блин! А вы, мадам, кого встречаете?

— Тебя, — совершенно невпопад и оттого как-то особенно жалко пролепетала Татьяна, снизу вверх глядя на шагнувшую к ней сестру и мучительно, остро, болезненно ощущая ее теперешнее абсолютное превосходство.

Мерцающий квадрат вокзальных часов, парящий в сгустившихся сумерках, неожиданно оказался в поле ее зрения будто специально для того, чтобы она запомнила этот момент с точностью до минуты.